Реставратор чужого города

— Доступ был у ваших людей.

— И у дворцовой стражи. И у мастеров Ореста. Но узел завязал человек, которого учили на дворцовых работах.

— Почему?

Дан показал на свободный конец. Волокна были расплющены в одном месте.

— Мы оставляем хвост в ладонь и обматываем его тонкой бечевой. Во дворце конец зажимают медной скобой, чтобы на парадных лесах не болталась бахрома. Здесь скобу сняли, но зубец оставил вмятину.

— Убийца принёс готовую верёвку с дворцовых лесов.

— Или взял её там. Эту стойку тоже передвигали дворцовым способом: рычагом за нижнюю поперечину. Мои работники подняли бы её вдвоём, и след был бы с обеих сторон.

Анна присела возле основания. На камне тянулась дуга от рычага. В конце борозды темнела зелёная крупица.

— Медь?

Дан поддел её ножом и положил на белый лоскут. Кусочек оказался не металлом, а воском, окрашенным зеленью.

— Дворцовые смотрители запечатывают склад верёвок, — сказал он. — Такой воск на дверях внутреннего двора.

— Слишком удобная улика.

— Как второй нож Леты?

— Да. Если убийца умеет устроить падение, он умеет оставить цветную крошку там, где её найдут.

Дан завернул воск, не касаясь его пальцами.

— Поэтому проверим не цвет, а состав. У красильщиков зелёный воск делают с толчёной медью, дворцовый — с соком крушины. Вид одинаковый, запах разный, когда нагреешь.

— Вы не только леса читаете.

— Я читаю людей, которые на них лезут.

Он поставил лестницу к уцелевшему ярусу.

— Последняя проверка.

Наверху стену закрывали полотнища. Ветер наполнял их, как паруса. Дан закрепил свою верёвку вокруг главной стойки и велел Анне выбрать точку для своей.

Ближайшая поперечина выглядела надёжной. Анна потянулась к ней, но остановилась. Дерево было сухим, ровным, без трещин. Слишком новым среди старых серых балок.

Она постучала костяшкой. Звук получился глухим. Соскоблила ногтем каплю смолы у края и увидела под ней маленькое круглое отверстие.

— Жук?

— Старые ходы залили смолой, — сказал Дан. — Снаружи красиво. Внутри труха.

Анна выбрала главную стойку, но не ту же петлю, что Дан: две страховки на одном узле могли сорваться вместе. Она обвела верёвку ниже, проверила натяжение и только потом вышла на настил.

Дан толкнул доску ногой.

Мир качнулся. Чужое тело рванулось к стене, пальцы вцепились в край полотна. Анна услышала собственный вскрик и на мгновение снова оказалась под балкой, в известковой тьме. Ноги перестали слушаться.

— Смотрите на узел, — сказал Дан.

Она не могла повернуть голову.

— Анна. Не вниз. На узел.

Он впервые назвал её по имени без паузы.

Анна увидела две ветви верёвки, свой узел и ладонь хвоста. Всё оставалось на месте. Она заставила правую руку отпустить полотно, потом левую. Пояс держал.

— Вы нарочно качнули доску.

— Да.

— Могли предупредить.

— Тогда я проверил бы, умеете ли вы слушать предупреждения. Мне надо было узнать, что вы делаете после испуга.

Злость вернула ногам силу. Анна развернулась к нему.

— А мне надо знать, предупреждает ли напарник перед опасным движением. Не предупреждает. Проверку вы провалили.

Дан моргнул.

— Я стоял рядом.

— Лета тоже работала рядом с людьми. Кто-то из них приготовил её падение. Если мы собираемся подниматься вместе, никаких тайных испытаний. Вы говорите, что делаете. Я говорю, если не понимаю. Любой из нас может остановить работу.

Внизу рабочие делали вид, что не слушают.

Дан отвязал страховку и сошёл на настил рядом с ней.

— Справедливо. Я не должен был качать без слова.

Анна ожидала оправданий, но он ограничился признанием.

— И ещё, — сказала она. — Никто не трогает участок один. Ни ночью, ни по приказу Ореста.

— Согласен.

— Перед подъёмом двое проверяют стойки и меняются местами. Один проверяет узлы другого.

— Согласен.

— Все изменения отмечаем не только зарубкой. Рисуем леса утром и вечером. Если балку сдвинули, это будет видно.

— Рисовать будете вы.

— Научу ещё троих. Запись, которую умеет читать один человек, слишком легко убрать вместе с человеком.

Дан посмотрел на стену за полотном.

— Так говорила Лета.

— Что именно?

— Она хотела научить Шима и Нея снимать копии каждого слоя. Я ответил, что рабочим платят за скорость, не за рисунки.

В голосе не было просьбы простить его. Только факт, который он больше не хотел прятать.

— Когда она поставила метку на стойке?

— Вечером перед падением. Я видел. Потом Орест вызвал меня на южную башню: там будто бы разошлась опора. Опора оказалась целой. Пока я ходил, склад открывали по приказу Селы.

— Села была здесь?

— Утверждает, что печать её, а приказ поддельный.

— Вы верите?

— Я верю следам. Они говорят, что меня увели со стены, склад открыли законным знаком, а убийца знал наши узлы. Имя они пока не говорят.

Анна подняла край полотнища. За ним древнее лицо смотрело одним расчищенным глазом. Вторую половину покрывали поздняя штукатурка и бурые пятна. Синий контур века казался ярче, чем вчера.

Возле самого края кто-то процарапал тонкую линию. Не случайная царапина: три коротких штриха, один длинный, два коротких. Анна видела похожие метки на снятом Летой куске ткани.

— Дан, она оставила здесь запись.

Он приблизился, но Анна подняла ладонь.

— Не читать вслух. Сначала копия.

Она достала мел и перенесла штрихи на тёмную дощечку. Ни один знак не сложился в слово, и память не дрогнула. Потом осмотрела край под косым светом. Царапины продолжались под поздним слоем.

— Это не запись, — сказала она. — Это граница. Лета отметила участок, который уже снимали и вернули на место.

— Кто?

— Тот, кто имел время отделить целый пласт, что-то сделать под ним и приклеить обратно. Падение должно было уничтожить стену и скрыть шов.

Анна провела пальцем над поверхностью, не касаясь. За поздней заплатой находилось не только древнее лицо. Там пряталась чья-то работа, выполненная недавно и очень тщательно.

Внизу Шим позвал Дана. У ворот появился дворцовый посыльный с чёрной перевязью. Он требовал передать найденный воск Оресту и немедленно продолжить расчистку.

Дан не спешил спускаться.

— Если откажемся, нас заменят.

— Поэтому не откажемся. Объявим стену опасной и начнём укрепление. Оно тоже работа.

— Сколько времени нужно?

— Столько, сколько понадобится, чтобы снять копию шва и найти, куда ведёт граница.

— Орест назначил тридцать дней.

Анна сжала в кармане деревянный жетон.

— Значит, сегодня у нас первый.

Они спустились вместе. Дан собрал рабочих у основания лесов и повторил новые правила так, будто придумал их сам только затем, чтобы начальство не спорило с чужачкой. Но последнюю фразу оставил Анне.

Она подняла дощечку с копией меток.

— Лета погибла не потому, что плохо закрепилась. Кто-то передвинул стойку, перевязал и надрезал верёвку. Этот человек рассчитывал, что обвал уничтожит следы. С этого дня ни одна рука не работает здесь без второй пары глаз. И ни один найденный слой не исчезает без копии.

Посыльный Ореста потребовал доказательств. Дан показал след рычага, две петли в пыли и вмятину от дворцовой скобы. Рабочие подходили по одному, смотрели и отходили молча. Следы были малы, но вместе складывались в ясную картину.

Анна поняла, почему Орест боялся не её знаний о красках. Один мастер мог ошибиться, солгать или исчезнуть. Людей, научившихся смотреть вместе, было труднее заставить забыть одно и то же.

Над лесами шевельнулось полотнище. На мгновение показалось, будто открытый глаз следит за ними. Анна не отвернулась.

Теперь у неё был не только путь домой, обещанный врагом, и не только тело женщины, чью жизнь оборвали. У неё появилась работа, которую Лета не успела закончить: сделать так, чтобы стена и люди больше не оставались наедине.

Глава 5. Краска из памяти

Зелёный воск пах крушиной.

Дан нагрел иглу над лампой и коснулся ею найденной крупицы. По мастерской поплыл горьковатый запах мокрой коры. Старый красильщик Тевр, которого привели как свидетеля, понюхал дым и уверенно кивнул.

— Дворцовый. Наш с медью щипал бы нос и дал зелёный огонь.

Посыльный Ореста потянулся забрать свёрток. Дан накрыл его ладонью.

— Получите копию записи.

— Распорядитель требует вещественное доказательство.

— Доказательство нашёл я на моих лесах. Оно останется у храмовых писцов до разбора.

— Вы ставите слово плотника выше приказа двора?

— Я ставлю кусок воска туда, где его не потеряют по приказу двора.

Тевр хмыкнул, будто услышал удачную торговую сделку. Анна записала результат на двух дощечках: место находки, цвет, запах при нагревании, имена четырёх свидетелей. Одну Дан отдал красильщику, вторую спрятал в ящик с верёвками. Сам воск завернули в чистое полотно.

Это ещё не называло убийцу. Дворцовый воск мог вынести любой служащий. Но теперь маленькая зелёная точка перестала быть слухом, которым удобно пользоваться до первого неудобного вопроса.

У стены работали без лесов. Дан объявил верхние ярусы опасными, пока не заменят две стойки и все верёвки из открытого склада. Орест прислал письменное требование продолжить расчистку. Анна ответила на обороте: «Продолжаем укрепление основы». Он хотел скорость, она давала ему слова, против которых нельзя возразить, не признавшись в желании нового обвала.

На земле поставили длинный стол. Поверх него разложили рисунки позднего слоя. Ней копировал шов, найденный под полотнищем. Шим подписывал части стены, сверяясь с деревянными пластинками на запястье. Иногда он забывал, как пройти от стола к воротам, хотя расстояние было в двадцать шагов, и тогда замирал, разглядывая людей с виноватым выражением.

Анна запретила вести его под руку без спроса. Вместо этого они протянули по площадке тонкий шнур. Один узел означал стол, два — ворота, три — лестницу. Шим нащупывал узлы и шёл сам.

— У вас дома тоже стены едят дороги? — спросил он.

— Нет.

— Тогда зачем вы всё это умеете?

— Мы тоже теряем память. Только обычно медленнее и без синей краски.

Утром из среднего города пришёл старый мастер по имени Рат. Он много лет готовил штукатурку для дворцовых росписей, потом поссорился с Орестом и открыл маленькую мастерскую у Часовой площади. Спина у него была согнута, усы пожелтели от трубочного дыма, а пальцы оставались удивительно сильными.

Он принёс три мешочка извести и, не поздоровавшись, попробовал ногтем край фрески.

— Сухо, — сказал он. — Кто велел открыть полотно?

— Я, — ответила Анна.

— Значит, ты и загубишь лицо.

— Если закрыть влажную стену, соль выйдет под краской.

— Если держать открытой, солнце вытянет воду раньше, чем схватится раствор.

— Поэтому открываем до полудня и ставим влажную ткань с внутренней стороны навеса.

Рат посмотрел на неё внимательнее.

— Лета таких слов не знала.

— Я не Лета.

— Уже слышал. Мара Варын прибила заявление к воротам. Полгорода читает, вторая половина пересказывает неверно.

Он развязал мешочки. В первом лежала белая известь, во втором — мелкий серый песок, в третьем — толчёный кирпич.

— Для нижнего слоя, среднего и верхнего, — объяснил Рат. — Если смешаешь, через год всё отвалится. Если Орест скажет смешать, отвалится через два, потому что его приказ крепче извести.

Анна улыбнулась.

— Мне нужен раствор только для края шва. Без живописи.

— Распорядитель велел завершить малый знак.

Он вынул из-за пазухи сложенный лист с печатью. На стене ниже лица находился незаконченный прямоугольник, похожий на дверную раму. Недоставало участка длиной в ладонь. Если заполнить его синим, линия замкнулась бы.

— Не будем, — сказала Анна.

— Тогда придут другие и сделают без тебя.

— Поэтому сначала выясним, что именно замкнётся.

Рат провёл пальцем над линией.

— Переход на Часовую площадь. Я открывал его двадцать два года назад.

Дан перестал перебирать верёвки.

— При вашем открытии погиб мастер Ровен?

Старик перевёл взгляд на него.

— Твой отец погиб через три дня. Сам проход никого не убил.

— Он перестал узнавать балки. Поставил ногу на гнилую доску.

— Он был упрям и не признался, что что-то забыл.

— Что именно?

Рат набил трубку, но не зажёг.

— Не помню.

Ответ мог быть правдой или уклонением. Анна попросила рассказать, как открывали знак. Рат описал известковую подкладку, синюю линию, воду из северной цистерны. Когда рамка замкнулась, стена стала прозрачной. За ней оказалась Часовая площадь — не отражение и не картина, а настоящий проход. Рабочие переносили через него камень, сокращая путь на полчаса. Через неделю линия осыпалась, и дверь исчезла.

— Кто-нибудь что-то потерял? — спросила Анна.

— Все что-нибудь теряют.

— После открытия.

— Отец Дана путал породы дерева. Одна женщина забыла песню. Я три дня не мог вспомнить, где купил трубку.

— Почему вы не связали это со стеной?

— Потому что молодой человек скорее назовёт себя пьяным, чем признает, что рисунок вынул у него знание из головы.

— Сейчас вы верите?

Рат посмотрел на незавершённую линию.

— Сейчас я хочу пройти на площадь. Моя жена держит там лавку. Из-за перекрытых улиц мне приходится обходить Верхний рынок. Ноги уже не те.

Анна поняла, почему Орест послал именно его. Не приказ, не угроза, а старик с больными коленями и памятью прежнего открытия. Если она откажет, то будет защищать людей от опасности, которой они сами не видят, ценой их обычной жизни.

— Малый знак можно закончить обратимо, — сказала она. — Нанесём новую линию не на древний слой, а на тонкую известковую вставку. Если что-то начнётся, снимем её целиком.

— Копия не открывает, — напомнил Дан.

— Это будет не копия. Мы дополним утрату внутри оригинальной рамы, но отделим дополнение слабым слоем. Так реставрацию можно удалить, не трогая древнюю краску.

— А если дверь откроется сразу?

— Никто не входит. Сначала проверяем память.

Рат засмеялся.

— Как? Спросишь каждого, как звали мать?

— И это тоже.

Анна приготовила лист. Каждый присутствующий назвал пять вещей, которые легко проверить и которые были связаны с Часовой площадью. Дан записал: дорога к мастерской отца, колокол над восточной аркой, запах пекарни, имя часовщика, трещина на каменном льве. Ней перечислил торговцев. Шим не смог описать дорогу, зато помнил, как жена покупала там красные ленты. Рат назвал жену — Вея, — зелёную дверь её лавки, сундук под прилавком, серебряную пряжку и день их первой встречи.

— Где встретились? — уточнила Анна.

— На той же площади. Она облила меня водой из окна.

— Почему?

— Я свистел ей третий день.

— Достойная причина.

Рат усмехнулся и впервые стал похож не на старого мастера, а на молодого нахала из собственной истории.

Анна добавила свои пять опор: Псков, мастерская, красная кружка, имя матери Елена, имя коллеги Ирина. Фамилию Ирины она уже потеряла, отчество матери тоже. Писать пустые места было страшнее, чем перечислять сохранившееся.

Дан поставил перед стеной ведро с водой.

— Из какой цистерны?

— Из южной, — ответил Ней. — Северную Анна запретила.

— Проверяли?

Ней показал дощечку водоноса. С этого утра вся вода имела происхождение.

Рат смешал известь с песком. Анна добавила немного толчёного кирпича, чтобы вставка отличалась от древней основы. Они заложили утрату тонко, не доходя до краёв старой синей линии. Раствор должен был подсохнуть до состояния плотной кожи.

Пока ждали, Мара передала через Нея свёрток с одеждой и записку. Под третьей ступенью погреба она нашла пустую жестяную коробку. На крышке изнутри было нацарапано: «Если пусто — ищи там, где город смотрит вниз». Других бумаг не осталось.

Анна переписала фразу, не читая её второй раз про себя. Обычные слова не действовали, но после потери материнского отчества она не доверяла даже собственной осторожности.

— Где город смотрит вниз? — спросил Ней.

— Башня, — предположил Шим.

— Колодец, — сказал Рат.

Дан посмотрел на открытый глаз фрески.

— Стена над нижним городом.

Анна спрятала записку. Загадку Леты придётся решать позже. Раствор уже схватился.

Синий пигмент лежал в маленькой каменной чашке. Рат принёс старый азурит, растёртый из камня, Анна — образец из корзины Леты. Под дневным светом оба порошка казались одинаковыми. Она насыпала крупицу каждого на белую плитку и капнула воды. Пигмент Рата остался зернистым. Пигмент Леты расплылся тонким кольцом, будто в нём было масло.

— Что добавлено? — спросила она.

Рат растёр каплю пальцем и лизнул.

— Не смейте!

Он выплюнул и вытер язык рукавом.

— Соль. И что-то сладкое.

— Кровь? Мёд?

— Не мёд.

Анна понюхала сухой порошок. Запах был слабый, пыльный. Под ним чудилось что-то знакомое: высохшие яблоки, тёплое дерево. Не её воспоминание. Чужое ощущение коснулось и пропало.

— Используем чистый азурит Рата, — решила она.

Посыльный Ореста возразил:

— Распорядитель велел взять краску из дворцового запаса.

— Тогда распорядитель может сам держать кисть.

Посыльный ушёл, пообещав взыскание. Никто его не остановил.

Анна развела азурит известковой водой. Цвет посветлел. Для древней линии он был слишком холодным, поэтому она добавила крупицу чёрного угля. Рат наблюдал, сложив руки на груди.

— Лета держала кисть вот так, — сказал он и показал двумя пальцами.

— Я держу иначе.

— У тебя её рука.

— Но моя привычка.

Анна опёрла мизинец о сухой край вставки. Нужно было провести всего одну линию длиной в ладонь. Однако эта ладонь могла стать дверью и забрать неизвестно что.

— Перед началом все отходят за белую черту, — сказала она. — У линии остаёмся мы с Ратом. Дан держит верёвку вставки. Если я поднимаю левую руку, он снимает дополнение.

— Почему я остаюсь? — спросил старик.

— Потому что знаете прежнее открытие и сами выбрали пройти к жене. Но можете уйти.

— Если уйду, ты всё равно нарисуешь?

— Нет. Мне нужен человек, который понимает раствор и может заметить изменение раньше меня.

Рат встал рядом.

Анна коснулась кистью стены.

Первый мазок лёг матово. Второй соединился с древним краем. Синяя линия пока оставалась краской на извести. Анна вела её медленно, оставляя тонкий разрыв посередине. Воздух не изменился. Вода в ведре не дрогнула.

— Последний, — сказала она.

Все проверили свои записи. Дан обмотал верёвку вокруг предплечья. Рат прошептал имя жены.

Анна закрыла разрыв.

Сначала послышался колокол.

Не со стороны города, а из стены. Один низкий удар прокатился по площадке. Синяя линия потемнела. Внутри прямоугольника известковая поверхность стала прозрачной, и за ней возникла залитая солнцем Часовая площадь.

Люди по ту сторону продолжали торговаться. Мальчик пробежал мимо стены, которой для него не существовало. Над зелёной дверью качалась вывеска с серебряной пряжкой.

Рат выдохнул:

— Вея.

Анна подняла руку, не касаясь прохода.

— Никто не входит. Проверка.

Она назвала Псков, красную кружку, Елену, Ирину. Всё было на месте. Ней перечислил торговцев. Шим вспомнил ленты. Дан ответил быстро, но на имени часовщика запнулся.

— Керн, — сказал он через мгновение. — Старик Керн.

Рат молчал.

— Ваша жена? — спросила Анна.

Он смотрел на зелёную дверь.

— Там лавка Веи.

— Как она выглядит?

— Маленькая. Серые волосы. Всегда носит…

Старик поднял руки, словно хотел очертить лицо, и не смог.

— Цвет глаз?

— Я знаю её сорок лет.

— Цвет глаз?

— Не торопи.

Уверенность исчезла из его голоса. Он повернулся к людям, ища подсказку, но Анна запретила отвечать.

— Вспомните первую встречу, — сказала она. — Она облила вас водой. Что вы увидели, когда подняли голову?

Рат зажмурился.

— Окно. Кувшин. Рука. Платье зелёное.

— Лицо?

— Было лицо.

Он сказал это с такой беспомощностью, что Дан сразу натянул верёвку. Вставка дрогнула, но не отделилась: синяя линия удерживала её сильнее раствора.

Анна схватила мастихин и ввела лезвие под слабый слой. Край поддался на ширину ногтя. Из стены пахнуло яблоками и тёплым деревом. Рат пошатнулся.

— Вея! — закричал он в проход.

На площади женщина у зелёной двери обернулась. Она увидела их и побежала. Старик шагнул к стене.

Анна преградила дорогу.

— Если войдёте, потеряете больше.

— Это моя жена.

— Тогда тем более.

— Уйди!

Он толкнул её. Тело Леты оказалось легче, чем Анна привыкла считать своим; она ударилась плечом о край. Рат уже протянул руку в проход, когда Дан обхватил его поперёк груди.

Вея была в нескольких шагах. Анна увидела круглое лицо, светлые глаза, родинку над губой. Рат смотрел прямо на неё и плакал.

— Я знаю тебя, — повторял он. — Я знаю, кто ты.

Но назвать черты не мог.

Анна вставила мастихин глубже. Слабая подкладка треснула. Синяя линия вспыхнула, будто по ней прошёл солнечный луч. На одно мгновение Анна увидела не площадь, а свою мастерскую в Пскове. Ирина стояла у стола с телефоном в руке. Экран показывал дату следующего дня.

Значит, дома прошли сутки.

Анна замерла. До Ирины было не больше двух шагов. Можно было позвать, бросить записку, протянуть руку.

— Снимайте! — крикнул Дан.

Она нажала на лезвие.

Вставка отлетела. Проход схлопнулся. Белая штукатурка снова стала глухой, по ней тянулись два древних синих края с пустотой между ними.

Рат вырвался из рук Дана и ударил Анну. Кулак скользнул по скуле. Она не ответила.

— Верни! — крикнул он. — Она стояла там!

— Вы забыли её лицо.

— Я вспомню.

— Тогда опишите.

Рат открыл рот. За оградой шумел город. Анна помнила каждую черту женщины, увиденной несколько секунд назад, но не имела права вкладывать их в голову старика и выдавать чужое описание за его память.

— Светлые глаза, — сказал он наконец. — Или тёмные. У неё…

Он сел на землю.

Вея добралась обычной дорогой через сорок минут. Всё это время Рат ходил от стены к воротам и спрашивал, не открылась ли дверь снова. Когда жена вошла, он узнал её голос, походку, зелёное платье, привычку поправлять рукав. Лицо оставалось для него новым.

Вея остановилась перед ним.

— Это я.

— Знаю.

— Посмотри.

Он посмотрел и отвёл глаза.

— Я не могу удержать.

Она взяла его ладонь и провела по своей щеке, носу, родинке над губой.

— Так?

— Пальцами знаю. Закрываю глаза — исчезает.

Вея не заплакала. Она повернулась к Анне.

— Кто взял?

— Стена. Или краска. Мы ещё не понимаем точно.

— Вернуть можно?

— Я не знаю.

— Тогда не говори «нельзя». И не говори «можно».

— Не буду.

Вея села рядом с мужем и заставила его описать всё остальное: имя, голос, руки, лавку, день свадьбы. Он помнил сорок лет совместной жизни, но в каждом воспоминании лицо было стёрто, словно кто-то аккуратно промыл изображение до основы.

Анна перечитала записи до и после опыта. Из пяти опор Рат потерял одну — образ лица жены. Именно он был связан с проходом сильнее всего. Дверь вела к Вее, а не просто на площадь. Для Дана площадь была дорогой к отцу, и он на мгновение забыл имя часовщика, не главное. Анна увидела Псков, потому что её собственный путь вмешался в открытие, но пока не заметила новой утраты.

Она взяла две чашки с пигментом. Чистый азурит Рата был израсходован. Дворцовый порошок оставался нетронутым, однако сладкий запах теперь шёл и от снятой вставки.

— Не краска забирает память сама по себе, — сказала Анна. — Пигмент завершает изображение. Изображение открывает прежнюю связь. А связь берёт то воспоминание, на котором держится путь.

— Какая разница? — спросила Вея.

— Если дело только в яде, можно сменить краску. Если в связи — опасен любой завершённый знак.

Дан поднял обломок вставки щипцами.

— Даже с чистым пигментом.

— Да. Дворцовая смесь, возможно, усиливает действие или несёт уже чью-то память. Но она не причина целиком.

Рат посмотрел на стену.

— Я сам согласился.

— Согласились на риск, о котором знали не всё, — ответила Анна. — Это не снимает с меня ответственности.

— И что сделаешь?

— Запишу потерю. Не открою знак снова ради проверки. Попытаюсь понять, можно ли вернуть память без двери.

— Бумага не вернёт лицо.

— Нет. Но не даст Оресту сказать, что вы всегда были забывчивы.

Посыльный вернулся с двумя стражниками и приказом доставить Анну во дворец. Дан встал между ними и столом.