Реставратор чужого города

— Работа ещё идёт.

— Переход был открыт без разрешения распорядителя.

— По его письменному приказу, — сказала Анна и показала лист Рата.

Посыльный прочитал знакомую печать и побледнел. Орест велел завершить малый знак, но теперь наверняка хотел назвать последствия самовольством исполнителей.

Анна положила рядом две записи: перечень памяти Рата до открытия и после.

— Передайте распорядителю копию. Оригинал останется у семьи.

— Вы обязаны явиться.

— Я явлюсь после того, как свидетели подпишут результат.

Один за другим люди прижали личные печати или оставили знаки. Шим нарисовал маленький дом и дорогу, которой больше не помнил. Дан поставил букву своего имени. Вея приложила к воску серебряную пряжку с пояса, и её узор отпечатался рядом с именем мужа.

Когда всё было записано, Анна подошла к стене. На месте вставки остался чистый пробел. Два конца синей линии почти касались друг друга, но дверь больше не могла открыться случайно.

Она велела поставить поперёк пробела деревянный клин и привязать к нему красную ткань. Не закрашивать. Не заделывать. Оставить утрату видимой.

— Это теперь ваша работа? — спросил Дан. — Сохранять дыры?

— Иногда дыра честнее целой картины.

— Орест не согласится.

— Поэтому у нас есть подписи.

Дан посмотрел на Рата и Вею. Старик сидел, положив голову жене на плечо, и пальцами заново учил её лицо.

— Отец забыл не породы дерева, — сказал Дан тихо. — Он забыл, какой звук издаёт треснувшая балка. Всю жизнь узнавал его раньше других. После перехода перестал. Я думал, возраст.

— Вы были рядом при открытии?

— Мне было пятнадцать. Я подносил воду. Путь вёл к нашему дому, и отец первым вошёл. Через три дня он не услышал треск.

Теперь цена прежней двери складывалась так же ясно, как следы убийства Леты. Проход брал не случайное воспоминание, а то, что делало место дорогой именно для этого человека. У Рата — лицо ожидавшей жены. У отца Дана — знание дерева, которым он возвращался к семье и кормил её. У Шима — сама дорога домой.

— Орест должен это знать, — сказала Анна.

— Если знает, то тридцать дней значат не срок работы.

— А срок до большой жатвы.

Они одновременно посмотрели на лицо под полотнищем. Центральная фреска была не одной дверью. В ней сходились десятки улиц, домов и людей. Чтобы открыть её полностью, понадобилась бы память целого города.

Анна взяла лист и сверху написала первое правило.

«Завершённое изображение открывает только прежнюю связь. Платит тот, чья память делает эту связь живой».

Ниже она оставила место. Правил будет больше. Потерь тоже.

Глава 6. Тридцать дней

Во дворец Анну вели не через парадные ворота, а через двор мастерских.

Здесь пахло углём, мокрой шерстью и уксусом. Под навесами чеканили медные листы, варили клей, сушили длинные полосы холста. У стены стояли четыре одинаковые каменные чаши с синим порошком. Возле каждой дежурил стражник, хотя красильщики работали без ножей и молотков.

Анна замедлила шаг.

— Не отставайте, — сказал посыльный.

— Я смотрю, ради чего меня вызвали.

На чашах были вырезаны знаки: глаз, башня, мост и раскрытая ладонь. Краска в чаше с глазом отливала тем же жирным блеском, который она заметила в корзине Леты. Красильщик черпал порошок маленькой медной ложкой, взвешивал на коромысле и отдавал писцу. Тот записывал вес, но не имя человека, принёсшего сырьё.

— Из чего делают добавку? — спросила Анна.

Красильщик посмотрел на стражника и опустил глаза.

Посыльный взял Анну за локоть. Дан перехватил его запястье прежде, чем она успела отдёрнуть руку.

— Во дворце гости ходят сами, — сказал он.

— Она не гость.

— Тогда назовите, кто она, и запишите это в приказе.

Посыльный высвободился. За ними шли двое стражников, перед ними открывались двери, но ни у кого не нашлось ответа. Для двора Анна была одновременно Летой Варын, которую удобно обвинить в нарушении приказа, чужеземной мастерицей, когда требовалось невозможное, и больной женщиной, когда она задавала слишком точные вопросы.

Дан добился права сопровождать её, показав храмовым писцам запись опыта. Оригинал остался у Веи. Три копии понесли в разные места: в храмовый архив, в братство каменщиков и Маре. Анна подозревала, что до вечера Орест попытается забрать хотя бы две.

Их провели в зал без окон. Вдоль стен тянулись росписи: князья принимали ключи от городов, жрецы держали над ними золотые круги, побеждённые клали к ступеням мечи. Все лица были написаны одной рукой и казались родственниками. В Пскове Анна назвала бы это поздней записью, которая не сохраняет прошлое, а объясняет его в пользу заказчика.

Посреди зала стоял длинный стол. На нём лежала доска размером с дверь, покрытая свежей штукатуркой. Кто-то перенёс на неё очертания центральной фрески: большое женское лицо, городская стена вместо венца и расходящиеся от висков дороги. На месте глаз темнели два пустых углубления.

Орест ждал у дальнего края. Рядом с ним сидел мужчина лет сорока пяти в простом сером кафтане. Простота была дорогой: ткань ложилась без единой складки, застёжки из чёрного серебра повторяли герб Астэра. Мужчина не носил короны. На столе перед ним лежало кольцо с княжеской печатью.

Села стояла за спиной Ореста и держала папку. На Анну она не посмотрела.

— Лета Варын, — произнёс сидящий мужчина.

— Это тело носило такое имя, ваша светлость, — ответила Анна. — Меня зовут Анна Левина.

— Мне доложили о вашем убеждении.

— Это не убеждение.

Орест едва заметно улыбнулся. Князь постучал пальцем по столу.

— Меня зовут Райвен Эст. Пока вы находитесь в моём городе, мой долг — решить, опасны вы для него или полезны. Распорядитель Кальн считает, что полезны.

— А если перестану быть полезной?

— Тогда останется первый ответ.

Дан сдвинулся на полшага ближе. Анна почувствовала верёвочный браслет на запястье: он дал ей его перед входом, короткий обрезок с тремя узлами. Стол, ворота, лестница. Не защита, а напоминание, что из комнаты существует дорога.

Князь положил ладонь на рисунок.

— Через тридцать дней в Астэр прибудут главы семи земель. В день Открытых стен мы покажем им восстановленный древний двор. Центральное изображение должно быть закончено.

Анна посмотрела на Ореста.

— Вы уже обещали князю, что я соглашусь?

— Я обещал, что работа возможна.

— Это не одно и то же.

— Для мастера, уверенного в своих руках, разница невелика.

Анна подошла к доске. Перенос выполнили через сетку: тонкие красные линии делили поверхность на квадраты. Но копиист спрямил трещины, сделал дороги симметричными и замкнул разрывы, которые на настоящей стене оставались утратами. Получалось красивее и опаснее.

— Кто рисовал?

Села подняла руку.

— По моим обмерам.

— Вы видели нижний край?

— Только открытые участки.

— Тогда это не обмер, а догадка. Здесь дорога замкнута, хотя на стене у неё нет продолжения. Здесь добавлена половина башни. Левый глаз взят с правого и отражён. Если восстановить центральную фреску по этому листу, вы откроете связи, которых не понимаете.

— Ваша задача — понять, — сказал князь.

— За тридцать дней можно исследовать слой, укрепить осыпи и составить карту повреждений. Нельзя честно обещать полное восстановление того, чего никто не видел целиком.

Орест раскрыл папку перед князем.

— Прежние мастера завершали малые знаки за три дня. Сегодня Анна открыла один за несколько часов.

— И человек потерял лицо жены, — сказала она.

— Он помнит жену.

— Он не может представить её лицо.

— Утрата прискорбна. Однако переход состоялся, никто не погиб, а знак был снят по вашей воле. Это доказывает, что вы умеете управлять открытием.

— Это доказывает, что мы вовремя испугались.

Князь протянул руку. Села положила перед ним копию записи Рата. Он прочёл весь лист, не торопясь. Анна следила за его лицом, но князь умел читать дурные известия так, словно проверял расход зерна.

— Старик согласился на опыт, — сказал он.

— На известный ему риск. Мы не знали, что стена возьмёт именно лицо Веи.

— Теперь знаете.

— Теперь знаем один случай. Центральная фреска соединяет весь город. Если плата растёт вместе со связью, она возьмёт не одно лицо.

Орест коснулся пальцем нарисованной дороги.

— Или распределит малую плату между тысячами людей. Каждый забудет незначительную подробность. Имя лавки, вчерашний дождь, цвет старой ленты. За возвращение древнего двора это разумная цена.

Анна услышала слишком готовый ответ.

— Откуда вы знаете, что цена распределится?

— Я предполагаю.

— Вы сказали «разумная цена», будто уже её считали.

Села переложила листы. Один край выбился из папки. На нём были начерчены ряды человеческих фигур и числа напротив частей лица. Орест прижал лист ладонью и задвинул обратно.

Князь это заметил. Ничего не спросил.

— Мой отец потратил двадцать лет на раскопки, — сказал Райвен Эст. — За это время Астэр дважды платил дань соседям за право провести обозы по их дорогам. Древние пути избавят нас от чужих ворот. Через тридцать дней главы земель должны увидеть не обещание, а действующую стену. Вы получите людей, материалы и защиту. Назовите остальное.

Анна могла отказаться. Тогда её отвели бы к храмовым лекарям или заперли в комнате со свежей заплатой и синей пылью. Другой мастер закончил бы рисунок по догадке Селы. Отказ сохранил бы ей чистые руки, но не остановил работу.

Она вспомнила Рата, который учил пальцами лицо жены. Чистые руки были слабым утешением.

— Мне нужны письменные условия.

Орест рассмеялся.

— Вы торгуетесь с князем?

— Я перечисляю, без чего работа станет обманом.

— Говорите, — приказал князь.

— Первое. До расчистки каждого участка делаются рисунок и копия. Один экземпляр остаётся на стене, второй хранится не во дворце.

— Где?

— У храмовых писцов или в братстве каменщиков. Лучше по очереди, чтобы один пожар не уничтожил всё.

— Принято.

Орест повернулся к князю.

— Открытые записи позволят любому вору повторить знаки.

— Копия не открывает путь, — сказала Анна. — Вы сами это утверждали.

— Не все копии одинаковы.

— Тогда напишите, какие опасны и почему.

Он промолчал.

— Второе, — продолжила Анна. — Никто не заканчивает изображение в одиночку и без списка свидетелей. Перед каждым возможным открытием люди записывают проверяемые воспоминания. После — проверяют их снова.

— Это займёт дни, — сказал Орест.

— Потерянные дни можно вернуть работой. Потерянное лицо пока нельзя.

Князь кивнул.

— Третье. Любой работник может остановиться и отойти от стены. Без наказания и потери платы за уже сделанное.

— Рабочие будут уходить при каждом скрипе, — возразил Орест.

— Если леса скрипят, хороший рабочий и должен остановиться.

Дан впервые заговорил:

— Я отвечаю за леса только при таком праве. Иначе снимите мою печать со всех ярусов.

Князь посмотрел на него.

— Вы отец того мальчика, который погиб при северном открытии?

— Сын.

— Мне сказали, мастер Ровен оступился.

— Он перестал узнавать треск балки. Мне было пятнадцать, я стоял внизу. Оступился он через три дня.

Слова легли на стол тяжелее княжеской печати. Райвен Эст отвёл взгляд к росписи, где один из его предков принимал ключи у коленопреклонённого города.

— Право остановки будет, — сказал он.

— Четвёртое. Вода, штукатурка и пигменты учитываются по происхождению. Дворцовая синяя смесь не используется, пока мне не назовут её состав.

— Состав принадлежит короне, — ответил Орест.

— Тогда корона сама отвечает за всё, что эта смесь отнимет.

— Корона и так отвечает за город, — сказал князь.

— Перед людьми или только перед летописью?

Дан тихо выдохнул. Села подняла глаза. Анна поняла, что переступила черту, но не знала здешнего вежливого способа спросить, кто вернёт старику лицо жены.

Князь медленно повернул кольцо печатью вниз.

— Перед людьми, если люди способны назвать потерю. Состав будет сообщён вам и двум выбранным свидетелям. Разглашать его без моего разрешения запрещено.

Это было меньше, чем нужно, но больше, чем ожидал Орест. Его пальцы побелели на краю папки.

— Пятое, — сказала Анна. — Я имею право оставить утрату незаполненной, если не понимаю, какую связь замыкаю.

— Нет, — ответил князь.

— Тогда вы просите не реставрацию. Вы просите нарисовать удобное прошлое.

— Я прошу закончить центральную фреску.

— Мы не знаем, была ли она когда-нибудь закончена. Разрывы могут быть частью изображения. Древний мастер мог оставить дорогу открытой именно затем, чтобы она не стала дверью.

Орест вынул другой лист. На нём был изображён тот же лик без повреждений. Бумага пожелтела, края были обожжены.

— Копия из западного хранилища, сделанная сто семь лет назад. Фреска была целой.

Анна не прикоснулась к листу.

— Кто её датировал?

— Три поколения хранителей.

— Почему вы не показали её раньше?

— Вы не спрашивали.

На старой копии дороги сходились у рта и глаз. Над венцом шли фигуры, похожие на людей с закрытыми лицами. В нижнем углу стояла печать, но половина знака была срезана вместе с краем бумаги.

Анна наклонилась. Контуры нарисованы коричневыми чернилами, утраты закрашены бледно-серым. Однако линии центрального лица были чёрными и лежали поверх старого рисунка. Кто-то дополнил копию позднее.

— Дайте лупу.

Села принесла бронзовое кольцо со стеклом. Анна направила доску к лампе. Чёрная линия блестела, коричневая оставалась матовой.

— Это две записи. Дороги и венец скопированы давно. Лицо дорисовано другими чернилами. Печать обрезана. Этот лист доказывает, что кто-то хотел показать фреску целой, но не доказывает, что она такой была.

Князь посмотрел на Ореста.

— Вы знали?

— Я знал о разных чернилах. В старых мастерских часто обводили выцветшие линии.

— Тогда почему назвали копию свидетельством целого изображения?

— Потому что под обводкой виден первоначальный след.

Анна снова взяла стекло. Под чёрной линией действительно проступало коричневое пятно, но оно могло быть трещиной, тенью или краем другого рисунка.

— Это надо исследовать, а не объявлять удобным ответом.

Райвен Эст встал. Он оказался ниже Ореста и шире в плечах. Подойдя к Анне, князь посмотрел сквозь стекло сам.

— Сколько времени?

— На копию — день. На стену — сколько потребуется, чтобы не убить людей.

— У вас есть тридцать дней.

— Тогда к тридцатому дню вы получите честный результат. Не обещание целой фрески.

— Праздник не перенесут.

— Стена об этом не знает.

Князь усмехнулся, но взгляд остался холодным.

— Запишите пятое условие так: мастер Анна Левина вправе временно оставить участок незаполненным и обязана в тот же день представить причину мне, распорядителю и двум независимым хранителям. Окончательное решение принимаю я.

Анне не понравилось последнее предложение. Но теперь разрыв нельзя было закрасить тайно по одному слову Ореста.

— Шестое. Все утраты памяти записываются вместе с именами пострадавших. Эти люди получают помощь и право свидетельствовать перед вами.

— Какую помощь может получить человек, забывший лицо? — спросил князь.

— Пока — копию, описание, сопровождение домой, плату за потерянную работу. Позже, возможно, способ вернуть память. Но сначала перестанем делать вид, что с ними ничего не произошло.

Райвен Эст вернулся на место.

— Достаточно. Кальн подготовит договор.

— Села подготовит, — сказала Анна.

В комнате стало тихо.

— Почему? — спросил князь.

— Распорядитель уже назвал догадку разумной ценой и скрыл лист с подсчётами. Мне нужен писец, который запишет ваши слова, а не его намерение.

Села прижала папку к груди.

— Я ученица распорядителя.

— Поэтому он сможет проверить каждую букву. А Дан и храмовый писец проверят за ним.

Орест обошёл стол.

— Вы очень быстро решили, что здесь вам позволено выбирать доверенных людей.

— Я никому здесь не доверяю. Это и делает проверку полезной.

Он остановился так близко, что Анна увидела серые крупинки пигмента в швах его перчаток.

— Вы хотите домой, Анна Левина?

Впервые он произнёс её имя без насмешки.

Перед глазами встала мастерская. Ирина у стола, красная кружка, серое октябрьское окно. Прошли сутки. Возможно, там уже нашли её тело — настоящее, упавшее с лесов в Спасо-Преображенском соборе, или пустую комнату, или ничего. Анна не знала, что случилось с ней в Пскове. Не знала, ищет ли её мать. И хуже всего — не помнила материнского отчества.

— Хочу.

— Центральный лик — ваш путь. Малый знак показал мастерскую, хотя вёл на площадь. Стена узнала вас. Когда лицо будет восстановлено, оно сможет удержать дверь достаточно долго.

— Какую память возьмёт?

— Старый город связан со всеми дорогами. Он возьмёт плату с города, не только с вас.

— Какую?

— Этого никто не знает.

— Вы знаете больше, чем говорите.

Орест снял перчатку. На внутренней стороне его запястья тянулись тонкие синие линии, похожие на жилки краски под кожей.

— Я открывал двери раньше вашего рождения. Потерял имена двух братьев, вкус воды из родного колодца и десять лет лица собственной матери. Я продолжил, потому что город важнее моего удобства. Не пытайтесь учить меня цене.

Анна смотрела на синие линии. В его словах могла быть правда. Именно поэтому они пугали сильнее лжи. Человек, заплативший собой, легко решает, что получил право платить другими.

— Ваша потеря не даёт вам права выбирать за Рата.

— А ваше сожаление не вернёт ему Вею.

— Поэтому я не стану открывать дверь снова без его согласия.

— Он согласится. Они всегда соглашаются, когда дверь показывает желанное.

Князь ударил печатью по столу один раз.

— Договор. Сегодня. Работы начинаются завтра на рассвете.

Села разложила чистые листы. Дан поставил рядом запись Рата. Орест диктовал медленно, вставляя слова «по возможности» и «при отсутствии угрозы княжеству». Анна останавливала его на каждом таком месте. «По возможности» заменили точным числом копий. Угрозу княжеству должен был подтвердить не один распорядитель, а князь и два хранителя. Право остановки распространили на рабочих, красильщиков, водоносов и копиистов.

Спор занял два часа.

Когда дошли до состава синей смеси, Орест велел всем, кроме Анны, Селы и князя, отойти к двери. Дан отказался.

— Он мой свидетель, — сказала Анна.

— Двух свидетелей выбирает князь, — напомнил Орест.

Райвен Эст назвал Дана и Селу.

Орест достал из папки узкую дощечку. На ней были перечислены азурит, известковая вода, соль из нижней цистерны и «сохранённый осадок». Последние слова Анна прочла дважды.

— Что за осадок?

— То, что остаётся в чаше после закрытия перехода.

— От краски?

— От воды.

— Вы собираете воду после открытия и добавляете в следующую смесь?

— После прохода она удерживает след связи. Новый знак возникает быстрее.

— И несёт чужое воспоминание.

— Иногда — обрывок. Запах, слово, движение руки. Это помогает стене найти прежнюю дорогу.

Анна вспомнила высохшие яблоки и тёплое дерево, которых никогда не знала. Значит, ощущение принадлежало человеку, чью память уже размешали в синем порошке.

— Чью воду использовали для краски Леты?

— Записи хранятся в мастерской.

— Я хочу их увидеть.

— Условия касаются центральной фрески.

— Краска Леты лежала у центральной фрески. Значит, касается.

Князь добавил доступ к книгам расхода за последние двадцать пять лет. Орест не возразил, но слишком быстро согласился. Анна решила, что настоящие записи лежат не там, куда её пустят.

Договор переписали в четырёх экземплярах. Князь приложил кольцо к чёрному воску. Орест — к зелёному. Дан поставил знак лесов: две перекрещённые балки. Села расписалась полным именем, и рука у неё не дрогнула. Анна написала по-русски: «Анна Левина». Здешний писец не смог прочесть буквы, но рядом она вывела местными знаками то же имя.

— Почему не рукой Леты? — спросил Орест.

— Потому что договор заключаю я.

Один экземпляр остался у князя, второй забрал Орест, третий понёс храмовый писец. Четвёртый Дан свернул в промасленную ткань и спрятал не в ящик, а под рубаху.

У дверей Орест догнал Анну.

— Вы получили тридцать дней и право мешать собственной работе. Теперь скажите честно: если путь откроется, вы войдёте?

Дан стоял достаточно близко, чтобы услышать. Анна могла дать красивый ответ. Пообещать остаться ради города или заявить, что уйдёт при первой возможности. Оба обещания были бы ложью.

— Сначала узнаю цену.

— Цена станет ясна только при открытии.

— Тогда, возможно, дверь придётся закрыть прежде, чем я решу.

Орест улыбнулся.

— Так говорят люди, которые ещё не увидели дом целиком.

Во дворе мастерских чаши уже накрывали крышками. Анна подошла к красильщику, у которого утром спрашивала о добавке.

— Как вас зовут?

Он посмотрел на стражника.

— Бел.

— Вы помните, откуда осадок в чаше с глазом?

Красильщик побледнел.

— Из старой воды.

— Чьей памяти?

— Мы не спрашиваем.

— С завтрашнего дня спрашиваем.

Она показала копию условия о происхождении материалов. Бел прочёл медленно, шевеля губами. Потом коснулся княжеской печати и впервые посмотрел на неё прямо.

— Тогда готовьте много бумаги, мастер Анна. Воды у нас больше, чем имён.

На выходе Дан молчал до самых ворот. Лишь оказавшись на улице, он спросил:

— Вы действительно не знаете, войдёте ли?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что человек, который заранее решил пожертвовать собой, опасен почти так же, как человек, заранее решивший пожертвовать другими.

Анна потрогала верёвочный браслет.

— А вы что будете делать, если дверь откроется?

— Держать страховку. Выбор всё равно будет ваш.

Это прозвучало не как клятва и не как просьба остаться. Обычная рабочая договорённость. От неё стало легче и страшнее одновременно.

У центральной стены их ждали рабочие. Красная ткань всё ещё закрывала разрыв малого знака. Рат и Вея ушли домой. На столе лежала оставленная стариком трубка. Анна подняла её, понюхала и почувствовала табак, яблоки и тёплое дерево. Теперь она знала, кому принадлежало последнее воспоминание. Рат отдал воде не только лицо жены. Часть дороги к ней уже оказалась в дворцовой чаше.

Дан вынес договор и прочёл его вслух. Рабочие перебивали, просили повторить право остановки, не верили в плату за уже сделанное. Шим трижды спросил, относится ли это к человеку, который забыл дорогу домой. Дан трижды ответил, что относится.

Анна разделила большую доску на тридцать узких полос.

На первой написала: «Копия и карта слоёв».

На второй: «Укрепление основы».

На третьей: «Проверка воды и красок».

Дальше пока оставила пусто.

— Почему не расписать все дни? — спросил Ней.

— Потому что мы ещё не знаем, что под полотнищем.

— Орест распишет за нас.

— Пусть. Его доска будет обещанием. Наша — тем, что стена действительно позволила сделать.

Она повесила рядом лист с первым правилом и добавила второе.

«Повторное открытие не возвращает утраченное и может взять больше».

Доказательства этому ещё не было. Было предупреждение Рату, знание Ореста и здравый страх. Анна поставила рядом знак вопроса, чтобы не выдавать предположение за факт.

Под ним написала третье:

«Материал прежнего перехода несёт обрывки чужой памяти».

Бел обещал принести книги расхода на рассвете. Села — старую копию с двумя чернилами. Дан — новые стойки и закрытый ящик для верёвок. Мара должна была искать место, где город смотрит вниз.

Тридцать дней уже начались. Князь считал их до праздника, Орест — до открытия пути, Анна — до момента, когда незнание перестанет быть защитой.

Она подняла край полотнища всего на ладонь. Под ним виднелась часть венца и тонкая фигура с закрытым лицом. На штукатурке перед фигурой кто-то процарапал тридцать коротких линий. Двадцать девять были перечёркнуты.

Последняя оставалась целой.

Глава 7. Следы первой руки

Села принесла старую копию до рассвета и отказалась выпустить её из рук.

— По договору вы имеете доступ, — сказала она. — Не право владеть.

Анна отодвинула от лампы чашку с водой.

— Тогда держите сами. Только не так.

— Как?

— Пальцами на рисунке.

Села посмотрела на собственную ладонь, будто впервые заметила её. Бумага лежала на предплечьях ученицы, большой палец прижимал чёрную линию венца. Она перенесла лист за края на чистую доску.