Реставратор чужого города

Тимофей Арский

Реставратор чужого города

От автора

Реставратор почти никогда не начинает с красивой кисти и уверенного движения. Сначала он смотрит, где отходит штукатурка, что скрыто под поздней краской и выдержит ли стена ещё одно прикосновение. Иногда лучшим решением становится не восстановить изображение немедленно, а остановиться, укрепить край и признать: цена ошибки выше желания увидеть целое.

Эта история выросла из вопроса о границе такого ремесла. Что, если старое изображение действительно способно вернуть утраченный путь? И что, если материалом для него служат не известь и пигмент, а человеческая память? Тогда спор о сохранении прошлого перестаёт быть отвлечённым. Каждый раскрытый фрагмент кому-то помогает, у кого-то отнимает часть жизни и неизбежно даёт власть тому, кто выбирает, какую стену очищать первой.

Анна Левина попадает в чужой город не как избранная волшебница. Она умеет видеть слои, различать трещины, готовить раствор и не доверять слишком чистой поверхности. Но знание земного ремесла не объясняет местную магию и не делает её хозяйкой чужого наследия. Ей понадобятся люди, которые знают камень, леса, семейные истории и цену прежних открытий.

Перед вами приключенческий роман о городе на обломках, о памяти, которую нельзя считать бесхозным материалом, и о праве живых не становиться краской для прекрасного прошлого.

Глава 1. Падение со стены

Первым вернулся холод.

Он лежал под лопатками, под затылком, в сведённых пальцах и медленно поднимался по рукам, будто Анну положили на каменную плиту и забыли. Потом пришёл запах: мокрая известь, старая пыль, железо крови. Такой запах бывал в закрытых церквях ранней весной, когда стены ещё не отогрелись, а люди уже ставили леса и открывали окна.

Анна вдохнула глубже и закашлялась. В грудь словно вогнали тупой клин. Над ней качнулось небо — узкая белёсая полоска между двумя стенами. По полоске быстро плыли серые облака.

— Не трогай её, — сказал кто-то совсем рядом. — Шею сломала.

— Шею сломала — не кашляют.

Чужие голоса звучали глухо, как из-за двери. Анна хотела сказать, что её не надо переворачивать, пока не проверили позвоночник, но язык оказался тяжёлым, рот был набит песком. Она двинула правой кистью. Пальцы слушались. Левой — тоже. Ступни отозвались болью, зато отозвались.

Последнее, что она помнила, было совсем другим. Высокая площадка под куполом Мирожского собора. Холодная лампа на прищепке. Серый участок живописи под лупой. Она стояла на коленях, придерживая край кальки, и спорила сама с собой, можно ли ещё сегодня сделать пробу на маленьком фрагменте. Потом снизу позвал сторож: гроза идёт, пора закрывать окна. Анна убрала инструмент, начала спускаться. Ступень под ногой была крепкой.

А дальше — ничего.

Она приподняла голову. Мир сразу качнулся, камень ударил в затылок, в глазах потемнело.

— Лежи, Лета, — приказал мужской голос. — Если слышишь, моргни.

Анна моргнула. Над ней склонился худой старик с короткой белой бородой. На нём была грубая коричневая куртка, засыпанная известковой пылью. За плечом старика показалось лицо молодого парня, бледное от испуга. Оба были незнакомы.

— Вот видишь, — выдохнул парень. — Живая.

Лета. Они назвали её Летой.

Анна подняла руку к лицу. Перед глазами оказалась узкая смуглая ладонь с обломанными ногтями и белым шрамом поперёк большого пальца. У неё никогда не было такого шрама. Пальцы были длиннее её собственных, кожа — жёстче, на подушечках застарелые трещины.

Паника пришла не криком, а тишиной. Все звуки отступили. Анна видела чужую руку и не могла отвести взгляд.

Старик принял её неподвижность за слабость.

— Не засыпай. Скажи, где больно.

— Везде, — хрипло ответила она.

Голос был тоже чужой — ниже, чем её, с сиплым надломом.

Парень радостно рассмеялся и тут же оглянулся, будто боялся, что смех запрещён.

— Я за лекарем.

— Стой, — сказал старик. — Сначала Ровена найди. И никому во дворце ни слова, пока он не увидит леса.

Парень сорвался с места. Анна услышала частые шаги, потом они утонули в шуме двора. Она заставила себя смотреть не на руку, а вокруг.

Каменный колодец был не помещением, а раскопом. По сторонам поднимались стены высотой в три или четыре этажа. Нижняя кладка состояла из огромных тёмных блоков, выше шёл светлый неровный камень, а самый верх был сложен из красного кирпича. Разные века лежали друг на друге без всякого стыда. Вдоль северной стены стояли деревянные леса — не современные трубчатые, а тяжёлые, связанные верёвками, с настилами из тесаных досок. Один пролёт обрушился. Сломанные жерди торчали над землёй, как кости.

На целой части стены виднелась живопись.

Даже снизу Анна различила широкую охряную полосу, тёмно-синий фон и край огромной фигуры. Поверх изображения лежала белая известь, местами сбитая до красочного слоя. Фреска была старой, но не мёртвой. Лазурь под пылью держалась удивительно ярко.

Она забыла о боли на несколько ударов сердца.

— Где я?

Старик нахмурился.

— В нижнем дворе, где же ещё.

— Как называется город?

Теперь испуг появился и у него. Он быстро провёл пальцами перед её глазами, будто проверял, следит ли она за рукой.

— Астэр. Лета, ты меня знаешь?

Анна посмотрела на незнакомое морщинистое лицо.

— Нет.

Старик выругался одними губами.

Сверху протяжно скрипнуло дерево.

Анна повернула голову к лесам. Верхний настил едва заметно просел. По нему шли двое рабочих. Один нёс корзину с камнем, второй тащил ведро. Они ступали осторожно, однако при каждом шаге вся конструкция дрожала. Вертикальная стойка у края стояла не прямо: её выгнуло к стене. Поперечина упиралась в свежий участок кладки, на котором тёмной ниткой раскрывалась трещина.

На уровне второго яруса висел большой отслоившийся пласт штукатурки. Его край был прикрыт тканью и прижат деревянными планками. Но планки крепились к тем же лесам. Если стойка уйдёт, она потянет настил; настил выдернет крепления; штукатурка рухнет следом.

Анна попыталась сесть.

— Куда? — Старик прижал ладонь к её плечу. — Тебя с третьего яруса сняли.

— Сколько времени прошло?

— С заката до рассвета искали. Ты под досками была.

Ночь. Она пролежала под обломками ночь и сейчас могла двигаться. Невозможность этого не умещалась в голове, но наверху был человек с корзиной, и доски под ним уже начали расходиться.

— Снимите их.

— Кого?

— Людей с верхнего настила. Быстро.

Старик оглянулся.

— Они укрепляют пролёт.

— Они его догружают. Стойка выгнулась. Видите верёвку под третьим узлом? Она натянута сильнее остальных.

Старик прищурился. Наверху рабочий поставил корзину на настил. Стойка отозвалась сухим треском.

— Вниз! — закричала Анна.

Голос сорвался. Рабочие посмотрели не на конструкцию, а на неё. Один поднял руку, показывая, что услышал, но корзину не оставил.

— Не по лестнице! — Анна оттолкнула старика и села. Двор закружился. Она вцепилась в его рукав. — На соседний пролёт. Не трогайте эту стойку!

Старик наконец увидел то, что видела она. Его лицо стало серым.

— Шим! Рат! Влево, на целый настил! Корзину брось!

Рабочий по имени Шим замешкался, словно дорогой камень был важнее приказа. Его товарищ ударил по корзине ногой. Камни посыпались вниз. Облегчённая доска подскочила, и оба перебрались через ограждение на соседнюю секцию.

— Всех от стены! — сказала Анна. — Планки держатся на лесах.

Во дворе работало не меньше двадцати человек. Несколько мужчин разбирали упавший пролёт, женщины просеивали песок, двое подростков крутили ворот над глубокой ямой. Никто не двигался. Они смотрели на ожившую Лету, которая вчера упала со стены и теперь отдавала распоряжения чужим голосом.

Старик рявкнул так, что эхо ударило о кладку:

— От стены! Все к воротам!

Люди бросили инструменты. Анна попыталась встать. Ноги подогнулись, старик подхватил её за локоть.

— Лежала бы, беда ходячая.

— Под тканью пласт. Если упадёт, его разобьёт.

— Людей бы не разбило.

— И людей тоже.

Они сделали два шага. Сверху посыпалась известковая крошка. Несколько белых крупинок упали старику на плечо. Анна задрала голову и увидела, как выгнутая стойка медленно скользит по камню. Верёвочный узел не развязывался — он резал размокшее волокно.

В дальнем углу осталась девочка с деревянным подносом. Лет двенадцать, не больше. Она прижалась к стене и закрыла голову руками, выбрав худшее место: точно под отслаивающимся фрагментом.

— Там ребёнок.

Старик обернулся.

Анна вырвала локоть и побежала. Или попыталась бежать. Чужое тело слушалось плохо, правое колено не разгибалось, каждый шаг отдавался под рёбрами. Кто-то крикнул сзади. Девочка не подняла головы.

Анна успела схватить её за ворот и дёрнуть на себя.

Леса сложились не сразу. Сначала лопнула одна верёвка, звонко, почти весело. Верхний настил накренился. Доски поехали к краю. Потом выгнутая стойка выскочила из нижней подпорки, поперечины повернулись, и вся секция поползла вниз, сдирая крепления со стены.

Анна упала на девочку и закрыла ей голову руками.

Грохот был такой, словно внутри двора ударил гром. Дерево ломалось, камни сыпались, пыль забила рот и нос. Рядом что-то тяжёлое ударило о землю. Воздух толкнул Анну в спину.

Она ждала боли. Вместо неё услышала тонкий плач под собой.

— Цела? — спросила Анна.

Девочка всхлипнула.

— Не знаю.

— Руками пошевели. Ногами.

— Могу.

Анна подняла голову. Мир исчез в серо-белой мути. Сквозь пыль проступали тёмные силуэты. Старик звал её, люди перекликались у ворот.

Перед самым лицом Анны лежала доска с торчащим деревянным нагелем. Ещё пол-ладони — и нагель вошёл бы ей в висок.

Она медленно перевернулась на бок. Девочка выползла из-под неё и сразу прижалась к стене.

— Не туда. Иди на голос.

— Лета, ты вся в крови.

Анна посмотрела на руки. Кровь была свежая, яркая, но шла из рассечённого предплечья. Ничего смертельного. Наверное.

— Иди.

Девочка побежала к воротам. Из пыли вышел высокий мужчина в тёмно-зелёной куртке. Он шёл, прикрыв рот локтем, и нёс на плече короткую верёвочную лестницу. Не звал и не суетился. Сначала осмотрел верх стены, потом обломки, только затем Анну.

— Встать можете?

— Могу.

— Тогда пока не вставайте.

Он положил лестницу на землю, как носилки, и опустился возле неё. Волосы у него были тёмные, с проседью у висков, лицо обветренное, на левой брови старый рубец. Он коснулся пальцами её шеи с обеих сторон, проверил затылок, попросил проследить глазами за его рукой. Делал всё уверенно, но не притворялся лекарем.

— Дан, — позвал старик из пыли. — Верхний ярус пустой был. Успели уйти.

— Я вижу, мастер Ней.

Значит, это Ровен, которого велели привести. Хранитель лесов, если Анна правильно поняла слово.

Он осторожно провёл ладонью вдоль её правой голени.

— Здесь?

— Нет.

— Здесь?

— Больно, но кость цела.

Мужчина поднял взгляд.

— Вы теперь и кости умеете видеть?

В его голосе не было насмешки. Только настороженность.

— Я чувствую.

— Вчера вы ничего не чувствовали.

Анна не нашла ответа.

Пыль начала оседать. Разрушенный пролёт лежал косо, упершись верхним краем в стену. За ним обнаружился участок фрески, прежде закрытый настилом. Огромная рука в синем рукаве держала золотой круг. Лицо фигуры уходило выше, под побелку. По охряной кайме тянулись незнакомые знаки.

А отслоившийся пласт остался на месте.

Анна прищурилась. Планки сорвало. Ткань висела клочьями. Такой большой кусок должен был рухнуть вместе с креплениями, но его удерживала тонкая полоса по верхнему краю. Нет, не удерживала — он вообще больше не отходил от стены. Вчерашний вздутый пузырь исчез. Штукатурка словно приросла обратно.

Под ней слабо мерцала синяя линия.

— Вы это видите? — спросила Анна.

Дан Ровен проследил за её взглядом.

— Что именно?

Мерцание погасло.

— Край пласта. Его должно было сорвать.

— Должно.

— Почему не сорвало?

— Хороший вопрос от человека, который лежал под этой стеной и не дышал.

Анна повернулась к нему.

— Не дышал?

Он задержал её взгляд, потом поднялся.

— Ней, несите сюда щит. Отнесём её в сторожку.

— Я сама дойду.

— Нет.

— Мне нужно увидеть крепление.

— Вам нужно пережить утро.

В другое время Анна поспорила бы. Но руки дрожали так сильно, что приходилось прижимать их к животу. Она позволила переложить себя на плетёный щит. Вместо старика второй край поднял парень, вернувшийся вместе с женщиной в сером плаще. Женщина несла кожаную сумку и пахла горькой полынью.

Пока её уносили, Анна смотрела на стену.

На синем фоне проступило пятно света. Не отражение: солнце ещё не заглядывало в глубокий двор. Пятно приняло форму высокого прямоугольника. За ним на миг показалась белая стена, металлический столик и красная кружка с отколотой ручкой.

Её кружка.

Анна дёрнулась так резко, что носильщики едва не уронили щит.

— Стойте!

— Не двигайся, — приказала женщина с сумкой.

— Там дверь.

Все посмотрели на стену. На месте прямоугольника была только древняя синяя краска, покрытая копотью.

Дан стоял среди обломков. Он смотрел не туда, куда показывала Анна, а на неё.

Сторожка оказалась тесной комнатой, пристроенной к краснокирпичному слою стены. Анну уложили на стол, заваленный верёвками и деревянными клиньями. Лекарка разрезала рукав, промыла рану и ощупала рёбра. На вопросы отвечала коротко: два ребра ушиблены, голова цела, глубоких ран нет. Ночь под завалом объяснить не пыталась.

Анна разглядывала чужое тело. На ногах были грубые кожаные башмаки. Штаны из плотной ткани стягивал плетёный пояс. Под грязным рукавом открылась сильная, жилистая рука — рука женщины, привыкшей носить камень и воду. На запястье синела татуировка: три короткие линии и круг.

— Что это значит? — спросила Анна.

Лекарка посмотрела на знак.

— Метка раскопа. Ты сама за неё платила.

— Я не помню.

— Ней сказал.

— Я не помню ничего о Лете.

В комнате стало тихо. За дверью рабочие разбирали завал. Стук дерева и камня звучал размеренно, будто утреннее происшествие уже превращалось в обычную работу.

Лекарка завязала повязку и вытерла руки.

— До вечера память вернётся.

— А если нет?

— Тогда до завтра.

Она явно не хотела слышать третий вариант.

Дан вошёл без стука. В руках он держал обрывок толстой верёвки. Один конец был размочален, второй срезан ровно и чисто.

Он положил верёвку на стол рядом с головой Анны.

— Это нашли на вашей секции.

Мастер Ней, вошедший следом, выругался.

— Ножом?

— Почти до сердцевины. Ночью волокна держали, утром лопнули под грузом.

Анна посмотрела на ровный срез. Значит, её падение могло быть не несчастным случаем. Но почему она очнулась в теле этой женщины? Где сама Лета? И что произошло с Анной в Пскове?

Она не успела выбрать вопрос.

— Кто знал, где вы будете работать вчера? — спросил Дан.

— Я не знаю.

— Кто дал вам приказ подняться на третий ярус после заката?

— Я не знаю.

— Что вы снимали со стены?

— Я не знаю.

Ней шагнул вперёд.

— Хватит её мучить. Головой ударилась.

— Она увидела напряжение узла с земли сквозь пыль. Вчера не умела отличить прямой упор от косого. — Дан повернул верёвку срезом к свету. — Если она не помнит вчера, пусть скажет, что помнит.

Анна закрыла глаза. Можно было назвать своё имя, город, мастерскую, год, в котором она жила. Но ни одно слово не делало происходящее менее безумным. Эти люди говорили по-русски — или она почему-то понимала их речь как русскую. За дверью стоял город, которого не могло быть. На стене на миг открылась её мастерская. А в медной миске возле локтя отражалось лицо незнакомой женщины.

Анна наклонилась к воде.

Тёмные волосы были обрезаны неровно у подбородка. Левая скула распухла, над бровью запеклась кровь. Глаза — серо-зелёные, большие, чужие. Женщина в отражении повторила движение её губ.

— Моё имя Анна Левина, — сказала она.

Ней медленно снял шапку.

Лекарка отступила от стола.

Только Дан не изменился в лице.

— А Лета Варын где?

— Не знаю.

— Чьё это тело?

Анна заставила себя посмотреть прямо на него.

— Судя по тому, что вы говорите, её.

Снаружи перестали стучать. Кто-то, должно быть, слушал у двери.

Ней первым нарушил молчание:

— Не говори так при людях. У Леты сестра есть.

Боль от этих слов оказалась острее, чем от ушибленных рёбер. Где-то в городе жила сестра женщины, чьими руками Анна сейчас держалась за край стола. Для неё Лета не была пустым телом, странным отражением или загадкой. Она была человеком, которого ждали с раскопа.

— Она должна узнать правду, — сказала Анна.

— Сначала правду надо узнать нам, — ответил Дан.

За дверью раздался властный голос:

— Открыть. Именем распорядителя раскопов.

Ней побледнел.

— Уже донесли.

Дан спрятал перерезанную верёвку под куртку. Лекарка быстро накрыла окровавленный рукав тканью. Дверь распахнулась, и в сторожку вошли трое.

Впереди шёл полный мужчина в длинном чёрном кафтане, слишком чистом для раскопа. На груди у него висела серебряная пластина с изображением арки. За ним остановились двое стражников в кожаных нагрудниках. Полный мужчина оглядел комнату и задержал взгляд на Анне.

— Работница Лета Варын?

Никто не ответил.

— Я спрашиваю, она ли это.

— Она, — сказал Ней.

— Распорядитель Кальн желает знать, что открыла работница перед падением.

— Она едва очнулась.

— Поэтому я спрашиваю сейчас, пока её воспоминания не перепутались с бредом.

Анна почувствовала, как Дан едва заметно коснулся края стола. Предупреждение: молчать.

Но человек в чёрном уже увидел медную миску. На поверхности воды дрожал синий прямоугольник.

Он резко подошёл ближе. Оттолкнул лекарку, склонился над миской. Отражение исчезло, осталась только балка потолка.

— Что здесь было?

— Вода, — ответила Анна.

— На стене открывался путь?

Слово прозвучало буднично. Не видение, не чудо — путь.

Анна вспомнила свою красную кружку, белую стену мастерской и холодную лампу. Если это действительно был проход, значит, дом не исчез. Он существовал по ту сторону древней краски.

— Я ничего не открывала.

Человек в чёрном всмотрелся в неё, словно решал, сколько боли понадобится для другого ответа.

Снаружи закричали.

Крик быстро подхватили другие голоса. Кто-то звал Дана. Он первым выбежал во двор. Ней последовал за ним. Анна спустила ноги со стола.

— Лежать, — сказала лекарка.

Анна уже встала. Комната качнулась, но удержалась на месте. Она дошла до двери, опираясь на стену.

Во дворе люди окружили уцелевший участок лесов. На втором ярусе рабочий Шим прижимал ладони к стене. Тот самый пласт штукатурки, который должен был рухнуть, теперь лежал ровно. Трещины вокруг него затянулись тонкими синими прожилками.

А в центре фрагмента открылся нарисованный глаз.

Он был величиной с человеческую голову: тёмная ресница, зелёная радужка, чёрный зрачок. Живопись ещё минуту назад скрывала ткань. Теперь глаз смотрел вниз, во двор.

Шим повернулся к людям.

— Я не помню дорогу домой, — сказал он.

Кто-то засмеялся от испуга.

— Спустишься и вспомнишь.

— Нет. — Шим обвёл взглядом двор. — Я знаю, что живу с женой. Знаю её имя. А где наш дом — не знаю.

Анна посмотрела на глаз. В его зрачке мелькнул свет чужого помещения, узкого и белого. На краю стола стояла красная кружка.

Потом нарисованное веко медленно опустилось.

Изображение исчезло под старой копотью.

Человек в чёрном схватил Анну за перевязанную руку.

— Распорядитель должен увидеть вас немедленно.

Она вскрикнула. Дан шагнул между ними и спокойно снял его пальцы с повязки.

— Сначала лекарь закончит работу.

— Ты забываешь, кому принадлежат раскоп и всё найденное здесь.

— Леса принадлежат тому, кто отвечает за живых людей на них.

Они стояли совсем близко. Стражники у двери положили руки на рукояти коротких мечей. Рабочие молчали, но никто не разошёлся.

Человек в чёрном отступил первым.

— До полудня, Ровен. Потом я вернусь с приказом.

Он ушёл, уведя стражников. Люди расступились перед ним и снова сомкнулись за спинами.

Анна ощутила, что ноги больше не держат. Дан подставил плечо и помог ей сесть на порог сторожки. Он не обнял её и не задал вопросов. Просто встал так, чтобы закрыть от взглядов двора.

— Вы знали, что стена может открыть путь? — спросила Анна.

— Знал, что Кальн в это верит.

— А про память?

Дан посмотрел на Шима, которого товарищи осторожно снимали с настила.

— Теперь знаю.

— Глаз восстановился, когда рухнули леса. Я его не писала.

— Вчера писала Лета.

— Я не Лета.

— Это я тоже слышал.

Он говорил без издёвки, и от этого становилось ещё страшнее.

Анна подняла чужую ладонь. На пальцах под пылью проступили следы синего пигмента. Они были въевшимися, старыми. Но на указательном пальце блестела одна свежая крупинка, яркая, как осколок неба.

Она стёрла её большим пальцем.

На миг двор исчез.

Анна увидела металлические леса под куполом, свой раскрытый ящик с инструментами и телефон на подоконнике. Экран светился. На нём было семь пропущенных звонков от матери.

Она протянула руку.

Видение захлопнулось.

На ладони осталась синяя пыль.

— Дом, — прошептала Анна.

Дан присел рядом, но не коснулся её.

— Что вы увидели?

Анна сжала пальцы. Если придворный распорядитель собирался забрать находку, единственной защитой могло стать знание. А знала она пока слишком мало: чужое имя, перерезанная верёвка, нарисованный глаз и путь, который отнял у человека дорогу к собственному дому.

— Сначала покажите мне, откуда упала Лета, — сказала она.

— Вам нельзя на леса.

— Тогда принесите всё, что она снимала со стены. Пыль, штукатурку, инструменты. Ничего не мойте и не выбрасывайте.

Дан посмотрел на её сжатую ладонь.

— Зачем?

— Потому что стена уже взяла плату. До полудня надо понять, за что.

Глава 2. Лицо под известью

Вещи Леты принесли в трёх корзинах.

Первую мастер Ней поставил на пол сторожки осторожно, будто внутри лежало стекло. Во второй звякнули металлические скребки. Третья была наполнена серыми обломками штукатурки, которые двое рабочих собрали под уцелевшей частью стены. Сверху Ней положил свёрнутую ткань, испачканную синей краской.

— Это всё, что нашли на её настиле, — сказал он. — То есть на твоём.

Он запнулся, недовольно потёр бороду и посмотрел в сторону двери. Снаружи Дан следил за разбором лесов. До полудня оставалось, по словам лекарки, меньше двух часов.

Анна сидела за столом. Рёбра тянуло при каждом вдохе, на затылке бился ровный тяжёлый пульс, но ясность не уходила. Она боялась засыпать: вдруг проснётся в другом месте, другом теле или не проснётся вообще. Работать было проще, чем думать об этом.

— Не моё, — сказала она. — Всё это принадлежало Лете.

— Руки-то её.

— Руки — да.

Ней покачал головой, но спорить не стал.

Анна разложила на чистой доске содержимое первой корзины. Широкая кисть из тёмного волоса. Два коротких ножа с закруглёнными концами. Деревянная лопатка. Мешочек с угольной пылью. Маленькая костяная ложка. Пять глиняных чашек, вложенных одна в другую. Никаких чудесных приборов. Большую часть она могла бы найти в мастерской много веков назад, хотя формы были незнакомыми.

На рукояти тонкого ножа обнаружилась насечка: три линии и круг, как на запястье Леты.

— Рабочая метка?

— Чтобы не крали, — ответил Ней. — У каждого своя.

— Кто мог взять её нож вчера?

— Любой, кто поднялся бы на ярус. Но люди чужой знак знают.

Анна поднесла лезвие к окну. На металле осталась белая корка и тонкая полоска синего пигмента. Обычной водой её не смыло. Лета не просто носила камни. Она расчищала живопись.

Во второй корзине лежали инструменты для лесов: деревянные клинья, моток тонкого шнура, свинцовый отвес и молоток. Анна взяла шнур. На одном конце был завязан сложный плоский узел.

— Она сама крепила настилы?

— Иногда помогала. Дан не любил, когда кто-то лез в его работу.

— А вчера позволил?

— Вчера его не было в нижнем дворе. Распорядитель вызвал во дворец.