Реставратор чужого города

Слишком удобно. Дана убрали, Лету отправили наверх после заката, верёвку надрезали. Если целью было убийство, кто-то очень не хотел, чтобы Лета рассказала об открытом слое. Но она успела сделать что-то со стеной — глаз появился после падения и забрал у Шима дорогу домой.

Анна развернула испачканную ткань. Это оказался не лоскут, а кусок плотного полотна длиной с руку. К нему прилип тонкий красочный слой: синее поле, охряная дуга и часть чёрной линии. Перенос снятой живописи на ткань. Грубо, рискованно, но узнаваемо.

— Где Лета этому научилась?

— Села показывала. Ученица распорядителя.

— Зачем они снимали изображение со стены?

— Говорили, поздняя мазня закрывает древнее письмо.

Анна провела пальцем рядом с краем, не касаясь краски. Полотно было приклеено к лицевой стороне каким-то тёмным составом, а с обратной стороны осталась тонкая известковая плёнка. Если снять ткань сейчас, пигмент мог осыпаться.

— Это верхний слой. Его не уничтожали, а переносили.

— Какая разница? Сняли — значит сняли.

— Разница в намерении. Лета хотела сохранить то, что закрывало нижнюю живопись.

— Или боялась, что Кальн потом спросит, куда делось.

Ней говорил о придворном маге вполголоса, хотя дверь была закрыта. Анна запомнила страх, но не стала расспрашивать. Она взяла одну из глиняных чашек. На дне засохла синяя краска. Поднесла ближе — и почувствовала слабое покалывание в пальцах.

Белая стена мастерской возникла не перед глазами, а будто за ними. Анна увидела полку с банками, край окна и свой синий рабочий халат на крючке. Видение было мутным, неподвижным.

Она поставила чашку.

— Что?

Ней заметил, как она вздрогнула.

— Я снова видела дом.

— В чашке?

— Через краску.

Он перекрестился незнакомым движением: коснулся лба, груди и левого плеча двумя пальцами.

Анна посмотрела на пигмент. В земной мастерской она начала бы с микроскопа, проб растворимости и описания каждого слоя. Здесь были нож, вода и два часа до прихода людей Ореста. Значит, приходилось строить самое простое исследование из того, что имелось.

— Мне нужны чистые дощечки, вода из двух разных источников, известь, песок и все краски, которыми пользовалась Лета. Ещё белая ткань.

— Зачем два вида воды?

— Чтобы понять, дело в краске или в том, чем её разводили.

— За два часа?

— За час. Остальное время оставим на ошибку.

Ней хмыкнул. В его взгляде впервые появилось не только опасение, но и любопытство.

— Лета так не говорила.

— Я и не Лета.

Он вынес корзины во двор и вернулся с помощниками. Анна попросила поставить длинный стол под навесом, но не у самой стены. Пока носили воду и материалы, она осмотрела обломки из третьей корзины.

Штукатурка отличалась по цвету и плотности. Верхняя была рыхлой, почти белой, с волокнами соломы. Под ней шёл тонкий розоватый слой. Ещё ниже — плотный серый раствор с мелкими чёрными камешками. На некоторых кусках сохранялась живопись. Анна разложила их в порядке, который подсказывали края.

Получалось как минимум три ремонта. Не три мазка поверх друг друга, а три разных стены, соединённых поздней кладкой.

На одном обломке виднелась часть знака, похожего на раздвоенную ветку. Такой же знак повторялся на перенесённом полотне. Лета, вероятно, заметила соответствие слоёв и стала снимать верхнюю запись, чтобы открыть раннюю композицию.

Дан вошёл, когда Анна обводила кусочки углём на доске.

— Вы устроили мастерскую.

— Пока только стол.

— Люди Кальна уже у верхних ворот. С приказом и телегой.

— Зачем телега?

— Забрать стену не смогут. Значит, заберут вас и всё, что можно унести.

Он положил рядом два перерезанных конца верёвки. Теперь срез был очищен от грязи. По краям волокна потемнели.

— Чем резали?

— Узким ножом. Такие есть у половины рабочих. Но на верёвке пахнет гвоздичным маслом.

Ней перестал растирать известь.

— Масло из дворцовой кладовой. Им металл от ржавчины натирают.

— И ещё ваши ножи, — сказал Дан. — Села раздавала его тем, кто снимал слой.

Подозрение вело к ученице Ореста слишком прямо. Анна знала цену таким удобным следам: иногда убийца ошибается, а иногда хочет, чтобы нашли именно то, что оставлено.

— У Леты был доступ к маслу?

— Был, — ответил Ней. — В маленькой бутыли. Вещи её перебрали, бутылки нет.

— Значит, запах ничего не доказывает.

Дан посмотрел на неё внимательнее.

— Вы её защищаете?

— Я её не знаю. И потому не обвиняю.

Он кивнул, принимая ответ.

На столе появились две кружки воды. Одну принесли из городского колодца, вторую — из цистерны раскопа. Анна насыпала в две чашки одинаковое количество синего порошка, растёрла деревянной лопаткой, добавила по несколько капель. Краска в колодезной воде стала обычной мутной взвесью. Вода из цистерны потемнела, а потом на поверхности появилась тонкая золотистая плёнка.

Все трое наклонились ближе.

— Так бывает всегда? — спросила Анна.

Ней покачал головой.

— Я синь не мешаю. Дорогая.

— Откуда вода в цистерне?

— Собирается под нижней стеной. Раньше думали, родник. Кальн велел не вычерпывать.

Анна опустила в обе чашки по чистой щепке. Ничего. Добавила крупинку старой штукатурки с фрески. В колодезной воде она легла на дно. В воде из цистерны золотая плёнка собралась вокруг обломка, и синяя краска поползла по нему тонкими линиями, точно искала старый рисунок.

Перед Анной возник коридор её мастерской. На этот раз изображение двигалось. За окном текли дождевые струи. На столе мигал телефон.

— Мама, — выдохнула Анна.

Она наклонилась к чашке. Коридор приблизился, но вместе с ним из памяти ушло что-то маленькое и тёплое. Анна знала, что только что помнила запах материнского шарфа — смесь духов и сухой мяты. Теперь могла назвать и духи, и мяту, но самого запаха представить не могла.

Она резко оттолкнула чашку. Та опрокинулась. Синяя вода потекла по столу к трещине в доске.

— Не трогать! — крикнула Анна.

Ней замер с тряпкой в руке.

Капля упала на кусок поздней штукатурки. На белой поверхности проступила тёмная линия. Затем ещё одна. Они сложились в закрытое веко.

Дан накинул на обломок пустую глиняную чашу. Свет под ней погас.

— Что забрало? — спросил он.

Анна потёрла виски.

— Не уверена.

— Шим тоже сначала не был уверен.

Она попыталась вспомнить мать не вообще, а конкретно: тёплый платок, прихожая, мокрый снег на сапогах. Картина оставалась. Пропал только запах шарфа. Мелочь, которой никто кроме неё не заметил бы. От этого было хуже. Стена могла брать память так тихо, что человек продолжал считать себя целым.

— Запах, — сказала Анна. — Один запах из детства.

Ней опустил руки.

— За одну каплю?

— Не за каплю. За связь. Старая штукатурка, синяя краска и вода из-под стены. Вместе они что-то восстанавливают.

— Путь?

— След пути. Я не знаю.

Дан снял пояс и туго обвязал крышку вокруг чаши, чтобы никто случайно не поднял её.

— Тогда опыт закончен.

— Нет.

— Вы уже заплатили.

— Поэтому второй раз платить не будем. Нам нужно исследовать сухие слои, не добавляя воду.

— Вы говорили, что оставите время на ошибку. Вот она.

Его спокойствие раздражало сильнее приказа. Анна поднялась, опираясь ладонями о стол.

— Если сейчас придёт Орест и начнёт лить эту воду на стену, он возьмёт не запах. Шим потерял дорогу, когда открылся один глаз. Что исчезнет, если они расчистят лицо?

Дан посмотрел на закрытый обломок.

— Поэтому мы спрячем воду.

— Цистерну тоже?

Он промолчал.

У верхних ворот ударили в металлическую пластину. Один раз, второй, третий. Рабочие во дворе перестали говорить.

— Приказ, — сказал Ней.

Дан вышел навстречу людям Кальна. Анна быстро завернула чашки и инструменты Леты в полотно.

— Куда? — спросил Ней.

— К стене.

— Ты еле стоишь.

— Если Орест всё равно заберёт находку, я должна увидеть её до него.

Ней ругнулся, но подставил плечо.

Они вышли из-под навеса и направились к уцелевшему пролёту. Дан спорил у ворот с чиновником в чёрном и пятью стражниками. На этот раз у чиновника был свиток с красной печатью. Пока все смотрели туда, Анна и Ней поднялись по боковой лестнице.

После падения высота стала почти невыносимой. Чужие ноги помнили вчерашний ужас лучше неё. Колени дрожали, ладони холодели, перед глазами снова возникал летящий настил. Анна остановилась на первом ярусе.

— Назад? — спросил Ней.

— Нет. Проверяю опору.

Это была лишь половина правды. Она надавила на стойку, осмотрела клин, убедилась, что верёвка сухая и целая. Потом поднялась выше.

Фреска оказалась огромной. Видимый глаз занимал лишь часть лица, скрытого под известью. Вокруг проступали очертания золотого круга, синего рукава и ладони. Верхний слой был не просто побелкой: на нём когда-то тоже находилась живопись, соскобленная и закрытая новыми ремонтами. Лета начала раскрывать маленькое окно у виска фигуры, а затем провела узкую пробу вниз к щеке.

Анна осмотрела края. Там, где работала Лета, известь отделялась чисто. Рядом кто-то процарапал глубокую вертикальную борозду, будто хотел ускорить отслоение. Борозда уходила к месту крепления лесов.

— Её уронили не только верёвкой, — сказала Анна. — Стену ослабили. Если бы пласт сошёл сразу, он накрыл бы тело и разбил изображение.

— Чтобы никто не увидел, что она нашла.

Анна заметила на настиле небольшой свёрток, зажатый между стеной и доской. Достала его кончиками ножа. Внутри лежал клочок промасленной бумаги с угольным рисунком.

Лета скопировала часть лица. Под глазом шёл ряд знаков, а ниже — ладонь, прижатая к груди. Рядом она начертила три прямоугольника один за другим. В первом стояла фигурка, во втором её лицо было перечёркнуто, третий оставался пустым.

— Она знала о цене, — прошептала Анна.

Снизу донёсся голос Дана:

— Левую лестницу убрать! На стене люди!

Он не выдавал их, а предупреждал. У ворот стражники уже входили во двор.

— Одну минуту, — сказала Анна.

— За минуту Кальн нас обоих закроет в камере, — ответил Ней.

— Тогда держите ткань.

Она выбрала самый узкий нож Леты и встала перед пробой. Нельзя было расчищать фреску наспех, без укрепления краёв и проверки раствора. Всё в ней сопротивлялось такому варварству. Но Лета подготовила участок: край уже был пропитан слабым клеящим составом, осыпающиеся места прикрыты тонкой бумагой. Не хватало нескольких движений.

Анна не касалась синей краски. Она завела лезвие под позднюю известь там, где слой сам отходил, и слегка повернула рукоять. Белая чешуйка отделилась. Под ней показалась охра. Ещё одна — линия скулы. Ней ловил кусочки в ткань, не позволяя им падать.

Внизу чиновник кричал, чтобы они немедленно спустились.

Анна расчистила участок шириной в два пальца. Лицо было женским, но не портретным: крупные спокойные черты, тёмная дуга брови, зелёный глаз. В зрачке сохранилась крошечная белая точка.

Точка зажглась.

Ней отшатнулся. Настил качнулся.

— Не двигайтесь, — сказала Анна.

Свет разлился по зелёной радужке. Фреска исчезла. Перед Анной открылось окно в её мастерскую — настолько ясное, что она увидела пыль на лампе и трещину на красной кружке. На полу лежала её сумка. За окном серел псковский октябрь. По комнате шла женщина в синем халате.

Анна не сразу узнала коллегу, Ирину Павловну. Та держала телефон у уха и плакала.

— Я здесь! — крикнула Анна. — Ирина Павловна!

Женщина остановилась. Повернула голову к стене.

На один удар сердца их взгляды встретились.

Анна протянула руку. Поверхность была не камнем и не воздухом — упругой прохладной плёнкой. Пальцы вошли на глубину ногтя.

В памяти сразу образовалась пустота. Анна отдёрнула руку и не смогла вспомнить фамилию Ирины Павловны. Имя знала, лицо узнавала, а фамилии будто никогда не существовало.

Окно дрогнуло.

— Не закрывайтесь! — Анна ударила ладонью рядом, не касаясь краски. — Я жива!

Ирина Павловна подошла ближе. Её губы двигались, но звука не было. Она прижала ладонь к белой стене с другой стороны.

Кто-то снизу дёрнул лестницу. Ней потерял равновесие, задел плечом Анну. Лезвие скользнуло по краю пробы.

Окно погасло.

На стене осталось лицо под известью. Теперь был виден не только глаз, но и угол губ. Казалось, нарисованная женщина знает, что Анна только что упустила.

— Спускайтесь, — сказал незнакомый женский голос у них за спиной. — Если хотите сохранить фрагмент.

На соседнем пролёте стояла женщина в тёмно-красной куртке. Короткие светлые волосы были собраны кожаным шнурком. На поясе висели узкие футляры с инструментами, на пальцах темнели синие пятна.

Села Ард.

Она могла подняться по дальней лестнице, пока все смотрели на ворота.

— Вы подготовили край? — спросила Анна.

Села бросила взгляд на расчищенное лицо.

— Лета подготовила. Я только учила её снимать запись.

— А верёвку тоже учили резать?

Ней резко повернулся к ней.

Села не отшатнулась.

— Значит, нашли.

— И масло нашли.

— Моё масло было у Леты, у меня и у шести каменщиков. Если бы я хотела скрыть след, вы бы его не учуяли.

— Удобный ответ.

— Другого у меня пока нет.

Снизу появился Дан. За ним поднимались два стражника.

— Анна, отойдите от стены, — сказал он.

Впервые он назвал её настоящим именем при других.

Села вскинула брови. Ней схватился за ограждение. Стражники переглянулись.

— Вот, значит, что воскресло в работнице, — тихо сказала Села.

— Не что, — ответила Анна. — Кто.

Чиновник в чёрном поднялся следом, тяжело дыша.

— Именем князя весь фрагмент, инструменты и работница переходят под руку распорядителя Кальна. Ровен, уберите людей. Ард, запечатайте стену.

Села достала из футляра серебряный стержень.

— Если запечатаете сейчас, край потянет краску, — сказала Анна.

— Не учите ученицу распорядителя.

— Она и сама это видит.

Села смотрела на тонкую трещину, которая уже ползла от раскрытого глаза к виску. Анна подхватила чашку с известью, смочила край чистой колодезной водой и быстро приготовила густой раствор. Не идеальный, но безопаснее сухого давления.

— Подайте ткань.

Ней подчинился. Анна прижала тонкую полосу вдоль раскрытия и закрепила её раствором на поздней извести, не заходя на красочный слой.

— Теперь можно закрывать щитом. Не металлом к стене. С зазором в ладонь.

Села убрала серебряный стержень.

— Сделайте, как она сказала.

Чиновник покраснел.

— У вас приказ.

— У меня фрагмент, который распорядитель хочет получить целым.

Стражники принесли деревянный щит. Дан сам закрепил его на независимых стойках, не касаясь стены. Пока он работал, Анна спрятала рисунок Леты за пояс. Села заметила движение, но ничего не сказала.

Внизу уже стояла крытая телега. На неё погрузили корзины, чашки и обломки. Закрытую чашу с ожившим фрагментом Дан не отдал.

— Это часть расследования падения, — сказал он.

— Расследования не будет, — ответил чиновник. — Работница нарушила приказ, поднялась на закрытый ярус и пострадала по собственной неосторожности.

— Верёвку резала тоже сама, пока падала?

Чиновник сделал вид, что не услышал.

Анне позволили спуститься без верёвок на руках, но стражники встали по сторонам. Во дворе рабочие избегали её взгляда. Шим сидел у навеса, прижав ладони к вискам. Жена пыталась объяснить ему дорогу: через Рыбные ворота, мимо трёх колодцев, к дому с зелёной дверью. Он повторял слова и сразу путал правый поворот с левым.

Анна остановилась.

— Мне нужно поговорить с ним.

— Во дворце, — сказал чиновник.

— Он пострадал из-за фрески.

— Он растерялся от падения лесов.

— Тогда вам нечего бояться разговора.

Дан подошёл к Шиму и его жене.

— Я провожу их домой. И запишу, что он помнит сейчас.

Чиновник усмехнулся.

— Запишешь? Ты теперь писец?

— Найду писца.

Это было первое зерно будущего журнала, хотя Анна ещё не знала, во что оно вырастет. Сейчас ей стало немного легче от того, что потерю Шима хотя бы не позволят объявить выдумкой.

Села села в телегу рядом с корзинами. Перед тем как полог опустили, она сказала Анне:

— Вы расчистили глаз чище, чем Лета за неделю.

— Она подготовила работу.

— Поэтому и умерла.

— Вы знаете, кто её убил?

— Я знаю, что она увидела под лицом.

Полог упал между ними.

Стражник подтолкнул Анну к другой повозке. Внутри не было скамьи, только голые доски и железное кольцо в полу. Чиновник забрался следом и запер дверцу.

Через узкую щель Анна увидела, как Дан спорит с Неем у сторожки. Ней хотел ехать вместе с ней; Дан удерживал его за плечо. Потом Дан подошёл к повозке и положил ладонь на борт.

— Я найду Мару, — сказал он.

Анна вспомнила младшую сестру Леты, о которой слышала только имя.

— Скажите ей правду.

— Какую именно?

Колёса уже тронулись.

Анна успела ответить:

— Что её сестра нашла стену и попыталась её сохранить. Обо мне пусть решит сама.

Повозка выехала из нижнего двора. За воротами открылась улица Астэра: тесные каменные дома поверх древних арок, мостки между крышами, лестницы, уходящие под землю. Город был огромен и весь состоял из слоёв. В щели между двумя зданиями Анна увидела далёкий дворец на возвышении. Его белые стены пересекали ряды тёмных проёмов, похожих на закрытые глаза.

В кармане чужой куртки шуршал рисунок Леты.

Анна вынула его так, чтобы чиновник не заметил. На обороте под слоем угольной пыли проступала короткая надпись. Знаки были незнакомыми, но смысл почему-то сложился у неё в голове, как складывалась речь окружающих:

«Лицо помнит дверь. Дверь забывает человека».

Она перечитала строку дважды.

После второго раза уже не смогла вспомнить фамилию матери.

Имя осталось: Елена. Лицо осталось. Дом, кухня, голос, привычка складывать полотенца втрое — всё было на месте. Фамилия исчезла так чисто, будто её стёрли с мокрой доски.

Анна скомкала бумагу, испугавшись, что третье чтение заберёт ещё что-нибудь.

Чиновник заметил движение.

— Что там?

— Повязка сползла.

Он отвернулся.

Анна спрятала рисунок за подкладку куртки и закрыла глаза. До мастерской в Пскове существовал путь. Ирина Павловна увидела её. Это было не сном. Но за несколько мгновений у стены Анна потеряла запах материнского шарфа, фамилию коллеги и фамилию собственной матери.

Если Орест Кальн уже умел открывать такие двери, он знал цену. Если не умел — она только что показала ему, как начать.

Повозка загрохотала по мосту. Внизу шумела вода. Анна считала удары колёс и повторяла про себя то, что ещё принадлежало ей.

Анна Левина. Тридцать четыре года. Псков. Мама — Елена. Красная кружка с отколотой ручкой. Мастерская. Мирожский собор. Дом.

На слове «дом» в памяти возникли сразу два места: маленькая кухня с жёлтым светом и нижний двор Астэра, где Дан держал ладонь на борту повозки.

Анна открыла глаза.

Впереди распахивались дворцовые ворота.

Глава 3. Чужая сестра

Во дворец Анну не повели через парадные двери. Повозка свернула под арку, где пахло мокрой соломой, конским потом и золой, остановилась у низкого крыла без окон. Чиновник первым выбрался наружу, расправил чёрный кафтан и велел стражникам ждать распоряжения Кальна.

Анну заперли в комнате, слишком чистой для темницы и слишком пустой для приёмной. Каменная скамья, кувшин, решётка под потолком. На стене белел прямоугольник новой штукатурки. Его края были ровными, словно кто-то закрыл картину и старательно сделал вид, что её здесь никогда не было.

Анна не приблизилась.

Она села, прижала ладони к коленям и снова перечислила то, что боялась потерять.

Анна Левина. Тридцать четыре. Псков. Мама — Елена. Красная кружка. Мастерская. Ирина…

Фамилия коллеги не возвращалась. На её месте не было даже ощущения забытого слова. Память обрывалась после имени, как запись на отрезанной полосе ткани.

Анна достала рисунок Леты. Бумага помялась, уголь отпечатался на пальцах. Читать надпись ещё раз она не стала. Рассмотрела только рисунок: человек, перечёркнутое лицо, пустая рамка. Три стадии или три предупреждения. Лета знала достаточно, чтобы спрятать листок, но почему не уничтожила его? Возможно, потому что хотела оставить доказательство. Возможно, потому что уже не помнила, чего боялась.

За дверью послышался спор.

— Она моя сестра.

— Она имущество раскопа до решения распорядителя.

— Так запишите в свою книгу, что княжеский двор считает людей корзинами с известью.

Голос был молодой, низкий и сердитый. Стражник что-то пробормотал. В дверь ударили ладонью.

— Лета!

Анна встала. Сердце забилось чаще не от узнавания — узнавать было нечего, — а от страха перед чужим ожиданием.

Засов отодвинулся. В комнату протиснулась невысокая женщина в тёмно-зелёном платье и короткой кожаной куртке. За её спиной маячил Дан. Он успел умыться, но на виске осталась полоса известковой пыли.

Женщина остановилась в двух шагах от Анны.

У неё были те же серые глаза, что отражались утром в тазу, тот же широкий разлёт бровей и ямка на подбородке. Только волосы она заплела в две тугие косы, а левую щёку пересекал тонкий старый ожог.

— Лета, — повторила она тише.

Анна не ответила.

Мара шагнула вперёд и обхватила её. Чужое тело дёрнулось раньше мысли: левая рука поднялась, будто хотела закрыть бок, а правая упёрлась Маре в плечо. Мара сразу отступила.

Надежда исчезла с её лица так быстро, что Анне стало больно.

— Ты никогда так не делала.

— Я предупреждал, — сказал Дан.

— Замолчи.

Мара смотрела на Анну, не моргая.

— Сними куртку.

— Зачем?

— Сними.

Анна расстегнула грубые костяные пуговицы. Под рубахой ныл ушибленный бок. Мара подошла, оттянула ворот и коснулась пальцем маленького светлого пятна у ключицы.

— В семь лет она облилась кипящим молоком. Три ночи спала сидя. Кто держал её за руки, когда лекарь снимал повязку?

Анна молчала.

— Кто?

— Я не знаю.

— Как звали нашего первого кота?

— Не знаю.

— Что отец сказал Лете перед смертью?

— Не знаю.

Каждое признание било по Маре, но она продолжала, будто проверяла каменную кладку молотком и не имела права остановиться на удобном месте.

— Где мы прятались во время большого пожара? Почему она не ела печёные яблоки? Кому сломала нос на зимней ярмарке?

— Мара.

— Не называй меня так!

Она отшатнулась. Дан закрыл дверь, оставив стражников снаружи, но ближе не подошёл.

— Я знаю твоё имя от других, — сказала Анна. — И знаю, что ты сестра Леты. Больше ничего.

— Ударилась головой.

В голосе Мары снова появилась надежда, теперь упрямая и жалкая.

— Лекарь говорил, память может вернуться. Когда мама болела, она тоже путала дни.

— Я помню свою жизнь.

— После падения люди видят сны.

— Это не сон.

— Откуда ты знаешь?

Анна хотела сказать о Пскове, мастерской и телефоне на столе, но дверь под фреской уже забрала три крохотные части её прошлого. Произнести их здесь означало отдать чужим людям имена, которые могли стать рычагом. И всё же Мара имела право хотя бы на правду о теле сестры.

— Меня зовут Анна Левина. Мне тридцать четыре года. Я жила в городе Пскове и восстанавливала старые росписи. Вчера я работала в своей мастерской. Потом очнулась под лесами в теле Леты. Я не знаю, как это случилось.

Мара выслушала, запрокинув голову, словно Анна говорила с высоты.

— Тебе тридцать четыре?

— Да.

— Лете двадцать девять.

— Я знаю.

— Теперь знаешь. Дан рассказал по дороге?

— Наверное. Я уже не помню, от кого услышала возраст.

— Удобно.

Мара обошла Анну кругом. Та заставила себя стоять спокойно. Под таким взглядом осматривали вещь, принесённую с пожара: узнавали форму и боялись прикоснуться.

— Покажи руки.

Анна раскрыла ладони. На правом указательном пальце темнела въевшаяся синяя краска, на левом большом был свежий порез. Старые мозоли принадлежали Лете, но новые движения уже меняли их: после двух часов с ножом кожа покраснела там, где Анна привыкла держать скальпель иначе.

— Лета грызла ноготь, когда врала, — сказала Мара. — Ты ни разу не коснулась рта.

— Я не хочу тебе врать.

— Тогда скажи, где она.

— Я не знаю.

— Она слышит нас?

— Не знаю.

— Ты видела её там, откуда пришла?

— Нет.

— Ты забрала её тело?

Последний вопрос прозвучал почти шёпотом.

Анна посмотрела на чужие ладони. Если отвечать только фактами, она очнулась там, где Лета умерла. Но факты не объясняли, почему одна женщина исчезла, а другая продолжала дышать её грудью.