Реставратор чужого города

— Я не выбирала этого. Но сейчас телом пользуюсь я. Тебе от этого не легче, и мне нечем оправдаться.

Мара ударила её по лицу.

Не сильно — скорее проверяя, отзовётся ли знакомая сестра. Анна не подняла руки. Щёку обожгло.

— Лета ударила бы в ответ, — сказала Мара.

— Я не Лета.

Мара отвернулась. Плечи её дрожали, но она не плакала.

Дан подал ей кружку из кувшина. Мара не взяла.

— Ты привёл мне чужую женщину в коже сестры.

— Я привёл тебя к ней до того, как Кальн решит, какую историю рассказывать городу.

— А ты уже решил, что она говорит правду?

— Я решил, что она не знает того, что должна знать Лета, и умеет то, чего Лета не умела. Остальное пока не знаю.

Такой ответ не защищал Анну и потому звучал надёжнее клятвы.

Мара наконец взяла кружку, но не пила.

— Что она умеет?

— Видеть, как держится штукатурка. Остановила второй обвал. Открыла часть лица.

— Лета тоже видела слои.

— Да. Она оставила рисунок.

Анна достала помятый лист. Дан нахмурился: он не знал, что находка осталась у неё. Мара узнала бумагу прежде, чем рисунок.

— Это из нашей лавки. Я режу такие листы для счетов.

Она протянула руку, но Анна не отдала.

— На обороте надпись. Не читай её вслух и не повторяй про себя.

— Почему?

— После второго чтения я забыла фамилию матери.

— Своей матери?

— Своей.

— Как надпись может украсть слово?

— Так же, как открытый глаз забрал у Шима дорогу домой. Я пока не понимаю как.

Мара посмотрела на Дана.

— Шим правда заблудился?

— Я довёл его до Рыбных ворот. Он не узнал улицу, где живёт двенадцать лет. Жена ведёт его по зарубкам на стенах.

Мара поставила воду на скамью.

— Лета приходила ко мне позавчера. Просила приготовить два дорожных мешка и не спрашивать зачем. Сказала, если не вернётся до ночи праздника, я должна уйти из города.

— Почему ты не сказала это людям Ореста? — спросил Дан.

— Потому что она велела не говорить людям Ореста.

— А мне?

— Ты строишь для них леса.

Дан принял упрёк молча.

Анна положила рисунок на скамью лицом вверх.

— Она нарисовала человека, затем человека без лица и пустое место. Это предупреждение о цене фрески. Она пыталась сохранить снятый слой, а не уничтожить его. И кто-то перерезал её верёвку.

Мара побледнела.

— Мне сказали, она сама полезла на закрытую стену.

— Полезла. Но верёвка была надрезана заранее. Дан нашёл следы ножа.

— Ты видел?

— Да.

— И позволил увезти тело во дворец?

— Она шла своими ногами.

— Это тело Леты.

В комнате стало тихо.

Анна понимала обе стороны. Для Дана она была женщиной, способной решать. Для Мары — последним, что осталось от сестры, и одновременно доказательством её исчезновения.

— Я пойду с тобой после допроса, — сказала Анна.

Мара резко повернулась.

— Куда?

— В ваш дом. Если ты позволишь. Посмотрю вещи Леты, записи, всё, что она принесла со стены. Не чтобы притворяться ею. Чтобы понять, за что её убили.

— А если Кальн не отпустит?

— Тогда вынеси оттуда бумаги сама и спрячь в месте, которого Лета не знала.

— Почему не знала?

— Если изображение умеет идти по памяти, знакомое место небезопасно.

Мара впервые посмотрела на неё не как на чудовище и не как на воскресшую сестру, а как на человека, сказавшего нечто полезное.

— У тебя есть такое место? — спросила Анна.

— Теперь не скажу.

— Правильно.

За дверью звякнуло оружие. Чиновник потребовал закончить свидание. Дан ответил, что Мара опознаёт пострадавшую и имеет право составить заявление. Судя по паузе, такого права не существовало, но чиновник не хотел признавать это вслух.

Мара подняла рисунок за края.

— Это рука Леты. Она всегда делала верхнюю черту длиннее нижней. И эти рамки рисовала слева направо, даже если запись шла сверху вниз.

— Можешь оставить лист себе, но не читай оборот.

— Нет. Если меня обыщут, заберут.

Она вернула рисунок Анне.

— Лета оставляла мне записки под третьей ступенью погреба. Если там что-то есть, я принесу.

— Не сюда, — сказал Дан. — У дворца следят за всеми входящими.

— На старой красильне у канала, — решила Мара. — Там половина крыши упала, зато задняя дверь цела.

— Вечером.

— Ты не придёшь. Тебя знают.

— Тогда Ней.

Анна слушала их и чувствовала, как вокруг смерти Леты возникает первое маленькое соглашение. Не доверие — пока только общая осторожность. Этого было достаточно.

— Ещё кое-что, — сказала Мара. — Если ты правда хочешь помочь, не называйся Летой перед людьми.

— Не буду.

— Они всё равно назовут. Распорядителю удобно, если работница выжила и призналась в нарушении. Семье удобно, если сестра вернулась. Даже мне…

Она замолчала.

— Даже тебе хочется поверить, — закончила Анна.

— Не говори за меня.

— Хорошо.

— И одежду её не бери.

Анна посмотрела на куртку и рубаху.

— Другой у меня нет.

Мара стиснула зубы, поняв нелепость требования.

— Я принесу простую. А эту потом вернёшь.

— Верну.

— Волосы тоже её.

— Их вернуть не смогу.

— Я знаю.

На этот раз в голосе Мары была не злость, а такая усталость, будто она за несколько минут прожила похороны, надежду и вторые похороны.

Анна осторожно спросила:

— Как вы прощаетесь с умершими?

Мара прижала кулак к губам.

— Три ночи горит лампа. Имя пишут на глине и ставят у воды. Потом табличку разбивают, чтобы мёртвый не искал свою дверь среди живых.

— Для Леты этого не сделали.

— Тела не было.

— Тело есть. Нет человека.

Мара снова занесла руку, но не ударила.

— Ты не имеешь права хоронить её.

— Я и не предлагаю решать за тебя. Я хочу, чтобы её смерть не спрятали ради моего появления.

— Откуда тебе знать, что она умерла?

— Неоткуда. Но если она вернётся, я отдам ей всё, что смогу. Пока этого не случилось, нельзя позволять Оресту говорить, будто Лета упала случайно и ничего не нашла.

Дан подошёл к двери.

— Время.

Мара выпрямилась.

— Я составлю заявление о перерезанной верёвке.

— Его не примут, — сказал Дан.

— Тогда составлю три. Одно отнесу городской страже, одно храмовым писцам, одно прибью к воротам раскопа.

— После первого за тобой придут.

— Пусть сначала найдут, где я сплю.

Она говорила уже не с Анной, а с делом, которое оставила ей сестра. Анна увидела семейное сходство не в лице, а в упрямстве: Лета полезла ночью на закрытую стену, Мара собиралась спорить с дворцом при помощи трёх листов бумаги.

— Запиши ещё потерю Шима, — сказала Анна. — Не только что он забыл дорогу. Пусть жена перечислит, что сохранилось: лица, ремесло, названия улиц. И мои утраты тоже.

— Какие?

— Запах материнского шарфа. Фамилия коллеги. Фамилия матери.

Мара долго смотрела на неё.

— Как зовут мать?

— Елена.

— Отчество?

Анна открыла рот.

Имя должно было прийти сразу. Она много раз заполняла документы, подписывала доверенности, заказывала матери лекарства. Елена…

Пустота.

Анна прислонилась к стене.

— Я не помню.

— У стены забыла?

— В повозке я не проверяла отчество. Не знаю, когда оно исчезло.

Она принялась искать другие детали. Мать ставила сахарницу на верхнюю полку. Носила серый берет. Смех начинался тихим кашлем. Всё оставалось на месте, но имя сокращалось, как адрес, из которого стирали улицу и номер дома.

— Запиши сейчас, — велел Дан.

Ни у кого не было бумаги. Мара вытащила из кармана узкую дощечку, покрытую воском, и костяной штифт.

— Говори.

Анна перечисляла. Мара выдавливала строки мелко и быстро. Затем попросила описать Псков, мастерскую, красную кружку и Ирину. Анна отвечала, пока за дверью чиновник не начал угрожать страже взысканием.

— Дай прочитать, — попросила Анна.

Мара прижала дощечку к груди.

— Нет.

— Почему?

— Ты сказала, слова со стены крадут память. Откуда мы знаем, что записанные воспоминания не сделают то же самое?

Анна не знала. Она испытала облегчение: Мара не просто поверила ей, а сразу нашла слабое место в её решении.

— Сделай копию обычными чернилами. Одну спрячь. Вторую пусть Дан читает мне вслух по одному пункту, не показывая лист целиком. Если после этого что-то изменится, сравним.

— Ты хочешь поставить опыт на себе?

— Он уже идёт. Лучше замечать, когда платим.

Мара убрала дощечку.

— Я сохраню твоё имя, Анна Левина. Не ради тебя. Чтобы никто не заставил тебя жить именем моей сестры.

— Этого достаточно.

— Нет. Достаточно было бы вернуть Лету.

Она открыла дверь. Чиновник тут же шагнул внутрь, но отступил перед её взглядом.

— Опознали? — спросил он.

— Тело — да, — ответила Мара. — Женщину — нет.

— После удара память помутнела. В записях оставим имя Лета Варын.

— В записях оставите: тело Леты Варын, назвавшаяся Анной Левиной. Иначе к вечеру весь Нижний рынок узнает, что дворцовые писцы не различают тело и человека.

Чиновник покраснел.

— Вы угрожаете княжескому двору?

— Я помогаю вам написать без ошибки.

Мара вышла. Дан задержался.

— Орест во внутренней галерее. Села потребовала, чтобы стену осмотрели до разговора с вами.

— Это хорошо или плохо?

— Это даёт нам четверть часа. И ещё: у восточных ворот видели человека с перевязанной правой рукой. Он пытался продать нож с меткой Леты.

— Ней говорил, её нож был в корзине.

— Один был. Мара утверждает, что у Леты их два.

— Найдите продавца.

— Уже ищут. Но если он подставной, нас поведут именно туда, куда хочет Орест.

Анна кивнула. Слишком удобный запах масла, слишком удобный нож. Кто-то раскладывал улики, словно цветные камни на рисунке, и рассчитывал, что зритель увидит только приготовленное изображение.

Дан коснулся белого прямоугольника на стене костяшкой пальца.

— Здесь что-то было.

— Не трогайте.

— Я и не собирался.

Он присел, посмотрел на нижний край заплаты и провёл ладонью над полом, не касаясь пыли.

— Следы от щётки. Комнату мели сегодня.

Анна встала рядом. У плинтуса сохранилась крошечная синяя крупинка. Такой же пигмент лежал в чашке Леты. Она не подняла её.

— Меня посадили сюда не случайно.

— Проверяют, откроете ли вы стену?

— Или что я забуду, пока жду.

Дан выпрямился и постучал в дверь.

— Переведите её в коридор.

Стражник рассмеялся.

— Распорядитель велел держать здесь.

— Тогда остаюсь я.

— Посетителям пора уходить.

— Я хранитель лесов и свидетель падения.

— Здесь нет лесов.

— Зато есть свежая штукатурка над старой живописью. Если она упадёт на задержанную, в отчёте появится ваше имя.

Смех за дверью прекратился. Через минуту пришёл старший стражник. Он осмотрел заплату издали и велел вывести Анну. Дворец боялся не магии, а испорченного отчёта.

В коридоре Мары уже не было. На каменном полу лежала маленькая глиняная пластинка, разломанная пополам. На одной половине Мара успела процарапать имя: «Лета Варын». Вторую оставила чистой.

Анна подняла обе части.

Она не знала, было ли это началом погребального обряда, обещанием или испытанием. Сложила половинки вместе, завернула в ткань с рисунком и спрятала во внутренний карман.

Когда её повели по лестнице к Оресту Кальну, она повторяла уже два ряда имён.

Анна Левина. Елена. Ирина. Псков.

Лета Варын. Мара Варын. Шим. Дан Ровен.

Первый ряд удерживал дверь домой. Второй не позволял сделать чужой город пустым местом, за которое никто не отвечает.

Глава 4. Хранитель лесов

Орест Кальн принял Анну не во внутренней галерее, а в комнате перед ней. Между двумя дверями стоял длинный стол, заставленный подносами с кусками штукатурки. На каждом обломке чернилами был написан номер. Анна машинально поискала глазами дату, место находки, глубину слоя, имя того, кто снял образец. Ничего этого не было.

Сам придворный маг сидел у окна. Ему было за пятьдесят, но седина шла только узкими полосами от висков, словно он и её держал в положенных границах. Чёрный кафтан без вышивки делал его похожим не на колдуна, а на начальника большой мастерской, который никогда не пачкает рук. Села Ард стояла за его плечом. Под ногтями у неё синела краска.

— Лета Варын, — сказал Орест.

— Анна Левина.

Он не поправил её и не удивился.

— Вы открыли глаз на северной стене.

— Расчистила небольшой участок. Глаз открылся сам, когда намок старый слой.

— Слова часто служат трусости. «Открылся сам», «камень упал», «память исчезла». Будто рядом не было руки.

— Рука была. Поэтому я хочу знать, что она сделала.

Орест взял с подноса серый обломок. На нём виднелась половина синей линии.

— Вы умеете отличать старую работу от новой?

— Иногда. Если дадите свет и позволите коснуться края.

— А если не позволю?

— Тогда смогу убедительно угадать. Наверное, вы вызываете меня не ради этого.

Села едва заметно улыбнулась. Орест положил обломок на место.

— До праздника тридцать дней. Князю нужен открытый путь через центральную стену. Лета была простой работницей и мешала делу, которое не понимала. Вы, судя по рассказу Селы, понимаете больше. Продолжите её работу.

— На каких условиях?

— Вы получите жильё, плату и доступ к стенам. Если путь способен привести вас туда, откуда вы явились, мы его найдём.

Анна посмотрела на Селу. Та не отвела глаз, но и не подтвердила обещание.

— Какую память забрал последний фрагмент?

— У кого?

— У всех, кто находился рядом. Вы записывали потери после прежних открытий?

— Люди забывают каждый день. Иногда им проще обвинить стену.

— Тогда почему меня ждали в комнате со свежей заплатой поверх живописи?

Взгляд Ореста остался спокойным. Спокойствие было слишком полным: вопрос не застал его врасплох.

— Дворец стар. Здесь почти каждая новая стена стоит на старой.

— И почти в каждой комнате на полу синий пигмент?

Села переставила чашку на подносе. Фарфор тихо стукнул о дерево.

— Вы устали после падения, — сказал Орест. — Я не требую решения сегодня. Дан покажет вам раскоп и проверит, способны ли вы работать наверху. Если окажется, что тело Леты помнит высоту лучше, чем вы, это сбережёт нам время.

— А если я откажусь?

— Тогда тело погибшей работницы вернут семье. Вас же придётся передать храмовым лекарям. Они любят явления, которым не находят имени.

Угроза прозвучала ровно, почти заботливо. Анна не сомневалась, что у храмовых лекарей найдутся запертые комнаты и множество способов отделить явление от тела.

— Я осмотрю стены, — сказала она. — Но ничего не дорисую, пока не пойму цену.

— Осмотр — начало всякой работы.

Орест протянул ей деревянный жетон с княжеским знаком. На обороте было вырезано число тридцать. Когда Анна взяла его, маг придержал край двумя пальцами.

— Дом бывает настойчивее человека, госпожа Левина. Иногда достаточно увидеть дверь, чтобы все условия показались мелкими.

Он назвал её настоящим именем впервые. Анна почувствовала не признание, а ловко затянутую петлю.

Во дворе Дан ждал с мотком верёвки на плече и двумя поясами в руках. Один был старым, с потемневшими медными кольцами, второй — новым, из широкой серой тесьмы.

— Что он предложил?

— Путь домой в обмен на работу.

— И что вы ответили?

— Что осмотрю стены.

— Значит, предложил хорошо.

Анна остановилась.

— Если хотите спросить, собираюсь ли я бросить вас всех ради двери, спросите прямо.

— Я хотел узнать, умеете ли вы завязывать верхнюю петлю.

Он протянул ей старый пояс. Анна повертела его в руках. От двух боковых колец шли короткие концы верёвки. На её работах страховочные системы выглядели иначе, но смысл оставался знакомым.

— Покажите, куда крепить.

— Нет. Сначала покажите, как стали бы делать у себя.

Она продела конец через кольцо, обвела вокруг основной верёвки, сделала узел, который затянулся бы под нагрузкой, и оставила достаточно хвоста, чтобы тот не выскочил. Дан дёрнул узел, затем молча распустил.

— Плохо?

— Для ведра хорошо. Для человека слишком туго затянется на кольце. После падения вас пришлось бы вырезать вместе с поясом.

Он сложил верёвку двойной петлёй и провёл конец так, чтобы нагрузка легла на две ветви. Движения были медленными только первый раз. Второй узел возник у него в пальцах прежде, чем Анна успела проследить порядок.

— Ещё раз, — попросила она.

Дан показал. На третий раз она повторила сама.

— Теперь выдержит?

— Узел — да. Осталось выяснить, выдержите ли вы.

Они вышли из дворцового двора через ворота для телег. Дан шёл быстро, не оглядываясь, но выбирал улицы, где двое могли держаться рядом. Анна впервые увидела Астэр не сквозь решётку повозки.

Верхний город был сложен из светлого камня. Фасады стояли ровно, окна шли рядами, водосточные желоба блестели свежей медью. Однако возле каждого угла из земли выступало что-то чужое: чёрная колонна без вершины, ступень, уходившая под мостовую, арка ниже человеческого роста. Новые дома не столько выросли на руинах, сколько притворялись, что руины служат им фундаментом по доброй воле.

Улица спускалась к рынку. Светлый камень кончился внезапно, будто строители провели черту. Ниже дома были сложены из красных широких кирпичей, между которыми белел толстый раствор. Окна не совпадали по высоте: одни смотрели на мостовую, другие прятались под навесами. В стене пекарни Анна заметила заложенный проём, обведённый выцветшей зелёной каймой.

— Второй город? — спросила она.

— Средний слой, — ответил Дан. — Его строили после того, как нижний затопило. Большая часть жилых кварталов отсюда. Дворец наверху моложе.

— А нижний?

Вместо ответа он свернул под навес красильщика. За чанами с багряной водой начиналась лестница. Двадцать ступеней вниз, поворот, ещё десять. Воздух стал холодным и пахнул мокрым камнем. Они вышли на узкую площадку над тёмным каналом.

Здесь стоял третий Астэр.

Крыши его домов служили основанием для подвалов среднего города. Над водой тянулись мостки, в чёрной глубине угадывались двери и резные наличники. Местами стены покрывала живопись: лодки с высокими носами, жёлтые птицы, люди в белых плащах. Краски сохранялись там, куда не попадал дневной свет.

— Нижний город не погиб? — спросила Анна.

— В нём живут лодочники, сборщики и те, кому не хватает денег на сухой дом. Во время весенней воды уходят наверх. Иногда не успевают.

По каналу проплыла плоская лодка. Женщина на корме подняла фонарь и поздоровалась с Даном. Он ответил по имени.

— Три слоя, — сказала Анна. — Но все заняты живыми людьми.

— Орест называет нижний руинами, средний — помехой, верхний — городом.

— А вы?

— Если кто-то сушит носки у окна, это уже не руины.

Он показал на деревянные леса, прижатые к стене над каналом. Стойки поднимались из лодок, связанных попарно. Поперечины были стянуты верёвкой. Ни одного железного гвоздя.

— Ваши?

— Моих людей. Здесь дерево должно двигаться вместе с водой. Если закрепить намертво, первая волна сломает стойки.

Анна поднялась по лестнице лесов на один ярус. Дан пошёл следом, не подсказывая, куда ставить ноги. Доска под подошвой качнулась. Тело Леты напряглось знакомо: колени согнулись, левая рука сама нашла стойку. Но равновесие было только частью работы. Анна проверила настил носком, перенесла вес и лишь тогда сделала второй шаг.

— Лета ходила быстрее, — заметил Дан.

— Она знала эти леса.

— Она не смотрела под ноги.

— Поэтому я здесь вместо неё.

Он помрачнел, но спорить не стал.

На втором ярусе Дан велел ей закрепить пояс. Анна повторила узел. Потом он отвязал одну поперечину и попросил определить, какая из четырёх верёвок держала её раньше. Три были тёмными и гладкими от воды, четвёртая казалась новее.

Анна не стала выбирать сразу. Провела пальцем по дереву. На стойке остались две неглубокие борозды от старой петли. Новая верёвка лежала бы выше и не совпала с ними.

— Эта, — сказала она, указывая на самую потрёпанную.

— Почему?

Она показала следы.

— Верёвка растянута неравномерно. Здесь светлая полоса, значит, внутренняя сторона петли была закрыта от грязной воды. А у новой нет изгиба нужного размера.

Дан кивнул.

— Леса вы читать умеете.

— Я читаю следы. Это моя работа.

— Камень не врёт?

— Ещё как. Только его ложь тоже кто-то сделал руками.

Они вернулись наверх другой лестницей. Теперь Дан вёл её через дворы и служебные проходы. Он показывал не достопримечательности, а опоры. Под домом сборщика податей старая колонна была обложена новым кирпичом. У храма трещина шла точно по границе двух кладок. На площади фонтан стоял над круглым отверстием, прикрытым решёткой; снизу доносился шум воды.

— Цистерна? — спросила Анна.

— Одна из двенадцати. Вода соединяет нижний город с верхним. Синие мастерские строят рядом с колодцами не ради удобства.

— Вы знали про воду и пигмент.

— Знал, что после дождя стены ведут себя хуже. Про память не знал.

— Ваш отец погиб при открытии?

Дан остановился так резко, что идущий сзади мальчик с корзиной едва не врезался в него.

— Кто сказал?

— Никто. Вы смотрите на стены не как строитель. Как человек, который знает, что они могут отнять.

— Хороший строитель всегда так смотрит.

Он продолжил путь. Ответа не было, но молчание подтвердило достаточно.

Северный раскоп окружала высокая дощатая ограда. У ворот толпились рабочие: никто не хотел подниматься после вчерашнего обвала. Шим сидел на перевёрнутой корзине. Жена привязала к его запястью шнур с деревянными пластинками. На каждой была выжжена стрелка и название улицы.

Увидев Анну, он поднялся.

— Госпожа со стены. Мне сказали, вы вернёте дорогу.

— Я не знаю, можно ли её вернуть.

— Кальн сказал, можно. Надо закончить лицо.

Все вокруг прислушивались. Легче было пообещать надежду, чем признать незнание, но Анна уже видела, как обещание Ореста превращало человека в добровольную плату.

— Кальн не знает этого наверняка. Пока мы не поймём, что берёт стена, лицо заканчивать нельзя.

— А мне что делать?

Она взяла одну пластинку. На ней было выжжено: «От ворот направо до башни».

— Учить дорогу иначе. По запахам, звукам, числу шагов. И записывать, что ещё помните. Не ради стены — ради себя.

Шим забрал пластинку.

— Лета говорила почти то же. Только она обещала, что доберётся до причины.

— Поэтому кто-то перерезал ей верёвку.

Дан повернулся к ней.

— Не здесь.

— Именно здесь. Люди должны знать, что это был не несчастный случай.

По толпе прошёл шёпот. Шим посмотрел на леса, будто впервые увидел в них не высоту, а чужое намерение.

Дан распахнул ворота.

— Тогда докажем.

На площадке всё осталось почти как после обвала. Упавшие доски сложили в стороне, но не убрали. Дан запретил трогать их до осмотра. Он выдал Анне мел, тонкую нить и деревянные колышки.

— Покажите, где стояла Лета перед падением.

Анна вспомнила первое пробуждение: пыль во рту, балка на груди, перевёрнутые лица наверху. Память начиналась уже под обломками. Зато тело хранило синяки. Она ощупала правое бедро, левое плечо, ребро под грудью.

— Сначала ударилась правым боком, потом плечом. Значит, падала не прямо спиной. Крутилась.

— Верёвка держала мгновение после срыва, — сказал Дан. — Потом оборвалась.

Он подвёл её к стойке. На высоте груди дерево было надрезано. Не глубоко, всего на толщину ногтя.

— Это не от верёвки, — сказала Анна.

— Метка Леты. Она ставила такую перед подъёмом, чтобы заметить, если стойку передвинут.

Анна приложила к зарубке край жетона Ореста. Стойка стояла теперь на пол-ладони правее старого следа на камне.

— Её передвинули.

— После метки и до подъёма. Смотрите выше.

На поперечине сохранилась серая пыль. В ней отпечатались две петли: одна узкая, другая широкая. Дан наложил оборванную верёвку. Она подходила к широкой.

— Кто-то сначала привязал её правильно, — поняла Анна. — Потом снял и положил иначе.

— Без верхнего оборота. Так пояс кажется закреплённым, пока человек не откинется от стены.

— Но верёвка ещё и надрезана.

— Чтобы она оборвалась после рывка. Иначе Лета повисла бы внизу и увидела неправильный узел.

Анна представила последовательность. Лета ставит метку на стойке. Уходит за раствором или спускается на обед. Кто-то передвигает опору, перевязывает страховку и делает надрез. Это не вспышка злости. Убийца знает привычку Леты, устройство лесов и время, когда никто не смотрит.