Молчание на переправе

— Ему нужны не расходы. Ему нужны слова.

— А людям нужен мост.

— Ты хочешь отдать ему тайну?

— Не подменяй вопрос. Я хочу знать, сколько дней мы выдержим и что можно показать без вреда.

Савел прислонился плечом к косяку.

— Если назвать существенное слово на переправе, слабеет связанный пролёт. Вчера сказали одно — пострадал первый. Сегодня другое — второй.

Мира медленно опустила совок.

— Сколько их?

Он не ответил.

— Савел.

— Я не знаю наверняка.

Это было не полной ложью и не полной правдой. Отец говорил о семи опорах молчания, но не давал Савелу списка. Формулу он передал однажды целиком, ночью под мостом, шёпотом сквозь шум половодья. Савел запомнил последовательность звуков, не понимая, где кончается одно слово и начинается другое. Потом отец заставил его повторить формулу на дальнем берегу, за три версты от переправы, и сжёг дощечку с подсказкой.

— Сколько ты предполагаешь? — спросила Мира.

— По одному на пролёт.

— Семь.

— Возможно.

— Два уже у Гарда?

— Он знает рассказы, в которых они встретились. Может не знать сами слова.

— Но проверяет.

— Да.

Мира завязала мешок. Полмешка ржи оказалось достаточно тяжёлым, чтобы одному человеку пришлось взваливать его с колена.

— Лада должна знать, — сказала она.

— Нет.

— Она ходит по мосту каждый день.

— Поэтому не должна.

— Тис тоже ходит. Ему ты сказал не пускать старые рассказы, и он теперь угадывает. Ты заставляешь детей охранять то, чего им не объясняешь.

— Лада не ребёнок.

— Тем более.

Савел поднял мешок на плечо. Зерно осело, край впился в шею.

— Я расскажу столько, сколько безопасно.

— Ты вчера уже обещал это.

— Вчера я не знал про второй пролёт.

— А сегодня знаешь. Посмотрим, сделало ли знание тебя щедрее.

Он вышел из кладовой, не ответив. Во дворе дорогу ему преградила Лада. На её рукаве темнело лекарское пятно, волосы были собраны кое-как, на щеке осталась полоска пыли.

— Куда зерно?

— Нолу.

— Почему?

— Я выкупил часть его долга.

— У Гарда?

— Да.

— Мама знает?

Мира вышла следом с дощечкой.

— Теперь знает.

Лада взялась за нижний угол мешка.

— Давай помогу.

— Я донесу.

— Вижу. Поэтому помогаю.

Они понесли мешок вдвоём. Савел держал горловину, Лада поддерживала дно. Мира пошла рядом. На дороге люди расступались, решив, вероятно, что смотритель несёт материал для ремонта. Кто-то спросил, зачем мосту рожь. Лада ответила:

— Чтобы слова не ели камень.

Савел дёрнул мешок к себе.

— Не говори так на переправе.

— Почему?

— Потому.

Она отпустила мешок. Весь вес рухнул Савелу на плечо, он едва удержался.

— Вот твоё безопасное объяснение? — спросила Лада.

Мира подняла мешок снизу вместо неё.

— Не здесь, — сказала она обоим. — Сначала долг.

На ливейской стороне полосатый навес уже сняли. Стол стоял голый, бумаги были упакованы. Гард собирался уехать до темноты. Нол ждал рядом с козой и то и дело смотрел на дорогу к дочери.

Писец принял зерно не сразу. Он проткнул мешок мерной трубкой, растёр зёрна на ладони, понюхал и заявил, что рожь прошлогодняя.

— Она сухая, — сказала Мира.

— Прошлогодняя дешевле.

— В вашей расписке указано полмешка, а не цена свежего зерна.

Писец развернул лист.

— «Рожь посевного качества».

Мира взяла несколько зёрен, раскусила одно.

— Это наш зимний посевной запас. Если не взойдёт, вернёте двойную меру. Запишите.

— Палата не принимает обратных условий.

— Тогда палата не получит рожь.

Она потянула мешок к себе. Писец удержал другой край.

— Подождите.

Гард подошёл, посмотрел зерно и кивнул.

— Принять по полной мере.

Писец недовольно поставил отметку. Нолу вернули деревянную бирку, но его основная расписка осталась у палаты: Савел оплатил лишь вычет за рассказ. Старик поцеловал бирку и спрятал за пазуху.

— Теперь вы ничего им не должны за слова, — сказал Савел.

— За эти слова, — уточнил Гард.

Нол поспешно закивал обоим и повёл козу к мосту.

— Проведите его сами, — велел Савел Ладе. — И чтобы на переправе молчал.

— Что именно ему нельзя говорить?

— Ничего о камне.

— А если коза боднёт?

— Лада.

Она посмотрела на мать. Мира едва заметно качнула головой, и Лада ушла вслед за Нолом.

Гард проводил её взглядом.

— Наследница? — спросил он.

— Речной мастер, — ответила Мира.

— Пока ученица, — сказал Савел.

— Значит, не наследница, — заключил Гард. — Удобно. Можно хранить семейное право, не спрашивая следующего владельца.

— Вы получили зерно, — сказал Савел. — Уезжайте.

— Я получил подтверждение, что ваша семья уже платит чужие долги ради молчания. Завтра таких должников будет больше.

— Вы угрожаете?

— Считаю.

Гард указал на очередь. У многих на шее или поясе висели долговые бирки. Савел раньше видел их, но не замечал числа. Бирка за семенное зерно, медное кольцо ремесленного займа, синяя нить вдовьей отсрочки, дощечка складского сбора. Наместнику не требовалось покупать весь берег. Достаточно было выбрать тех, кому нечем платить до зимы.

— Закроете стол здесь — открою в Круче, — продолжил Гард. — Запретите Келу переход — люди сами принесут рассказы. Заплатите за одного — придут десять. Ваше молчание стало товаром, господин Вереж. А товар дорожает, когда его прячут.

Мира ответила прежде Савела:

— Товар можно не только купить. Можно испортить.

Гард посмотрел на неё с новым вниманием.

— Каким образом?

— Если бы знала, не рассказывала бы вам бесплатно.

Она повернулась и пошла к мосту. Савел догнал её у белого камня.

— Что ты имела в виду?

— Пока ничего. Но ты ищешь, как запретить семь слов. Я думаю, как сделать тысячу рассказов бесполезными.

— Ложные рассказы?

— Ложь вернётся против нас. Люди начнут проверять всё на мосту.

— Тогда что?

— Сначала узнаем, что именно куплено. Ты сам это решил, разве нет?

Савел остановился.

— Откуда знаешь?

— У тебя лицо человека, который придумал работу для всей семьи.

На первом пролёте Нол шёл впереди Лады, крепко зажав рот ладонью. Коза тянула его к парапету. Лада увидела родителей и показала пальцем на Тиса. Тот стоял возле сборного ящика, а рядом на корточках сидела женщина с ребёнком. Она шептала ему ту самую бессловесную колыбельную, теперь едва слышно.

Савел хотел снова запретить. Потом прислушался. В мелодии не было ни одного слова, только дыхание и покачивание. Мост не отзывался.

— Сегодня вечером, — сказал он Мире. — Соберём всех, кто рассказывал палате. За закрытыми дверями, не на мосту.

— Они придут?

— Если предложим еду.

— Еда кончается.

— Тогда предложим свидетельство. Пусть каждый назовёт сумму долга, обещанный вычет и настоящий. Запишем при людях.

Мира посмотрела на него.

— Открытая книга?

— Не наша. Их.

— Начало неплохое.

— А потом отделим безопасные рассказы от тех, что трогают камень.

— Как?

Савел посмотрел на угольную линию вокруг второго шва. Прямой проверки он больше не допустит. Но повреждения уже показали два места, два слова и две семейные памяти. Между ними должна была быть связь, которую отец когда-то счёл слишком опасной даже для записи.

— Сначала сравню всё, что помню сам, — сказал он. — Не произнося.

Мира взяла его за запястье.

— И расскажешь нам с Ладой столько, чтобы мы не повторяли опасное по незнанию.

Он почувствовал на коже её пальцы, тёплые и твёрдые.

— Да.

Обещание далось тяжелее мешка ржи.

За спиной Гард сел на коня. Колёса его дорожной повозки покатились в сторону Ливеи, увозя ящик расписок и записанные предания. На мосту Хорт и Эрдан уже спорили, какой песок брать для нового раствора. Их спор был громким, грубым и безопасным. Савел впервые за день слушал его с благодарностью.

Глава 5. Дом, который кормит мост

К вечеру постоялый двор наполнился людьми, у которых не было денег уехать.

Те, у кого деньги оставались, наняли лодки или повернули к верхнему броду. Остальные сидели под навесом, держали возле ног узлы и ждали, будто мост мог починиться от одного терпения. Мира вынесла во двор длинные столы, но велела не ставить миски, пока каждый не назовёт, чем заплатит. Медяк, связка хвороста, час у колодца, помощь на кухне — годилось всё. Бесплатная похлёбка на одну ночь обернулась бы голодными людьми у ворот на следующую.

Савел стоял возле амбарной двери и считал не посетителей, а остатки. Два окорока под стропилами. Полкороба репы. Лук. Сушёная рыба, которую берегли для осенней ярмарки. Ржи после платы за Нола осталось меньше полутора мешков. Мука должна была прибыть утром, но возчик с ливейской стороны не мог провести гружёную телегу. Лодочник запросил три обычные цены и половину вперёд.

У моста всё измерялось камнем, деревом и нагрузкой. Здесь те же решения превращались в порции.

— Не стой на проходе, — сказала Мира.

Она несла котёл вместе с Саей, свечницей. Сая была маленькой, жилистой и держалась за раскалённую дужку через вдвое сложенный передник. Савел посторонился.

— Она будет на собрании? — спросил он.

— Уже на нём. Просто люди лучше говорят, когда заняты руками.

Сая поставила котёл на каменный очаг и выпрямилась.

— В палате мне сказали, что спишут день пени за каждую полезную строку. Я отдала четыре. Потом оказалось, полезной признали одну, а восемь медяков — это не день пени.

— Семь, — поправила Мира.

— В расписке восемь.

— Восемь списали, один взяли за перепись долговой бирки. Итого семь.

Сая стиснула губы.

— Вот поэтому я пришла.

Мира указала на лавку у стены, где лежали дощечки, обрезки бумаги и три угольных палочки.

— Запиши имя, чей долг был сначала, кто держит теперь, сколько обещали и сколько вышло. Если не умеешь писать, Лада запишет при тебе и прочитает вслух.

— А рассказ?

— Пока нет. Сначала деньги.

Савел посмотрел на жену. Днём они собирались сравнить предания, чтобы понять, какие слова ищет Гард. Теперь Мира отделяла рассказы от расписок так же уверенно, как мастер отделяет гнилой раствор от целого.

— Нам нужно знать, что они отдали, — сказал он.

— Будем знать. Но не смешивай всё сразу. Человек начнёт вспоминать бабкину песню и забудет, что ему обещали серебряк, а дали три медяка.

— Обещали вычет, — возразила Сая. — Не деньги.

— Тем более запиши точно.

Во двор вошёл Ратка. Рыбак принёс плетёную корзину, из которой пахло речной тиной. Поставил перед Мирой.

— Два линя и щука. За еду и место у стены.

— Щука худая.

— Река нынче тоже небогатая.

— Еда и место до рассвета. Потом поможешь вынести золу.

— Если мост не откроют?

— Тогда снова договоримся.

Ратка кивнул на Савела.

— Я ему уже помог.

— Ему ты помог сохранить мост. Дом от этого сытнее не стал.

Рыбак усмехнулся и пошёл к лавке. Следом пришла гончарка Эрса с дочерью Иарой. Они принесли треснувший кувшин, полный мелких монет. Иара высыпала деньги перед Мирой и сразу отделила два медяка.

— Эти за место для матери. Я вернусь к печам.

— Ночью? — спросил Савел.

— Если не растопим до рассвета, испортим всю закладку. Через мост телегу не провести, повезём глину лодкой.

Эрса села тяжело, положив ладони на колени.

— У нас палата взяла три песни. Одну от моей матери, две от покойного мужа. Пообещали остановить пеню до первого снега.

— Остановили? — спросила Лада, принимая у неё долговую бирку.

— На бумаге написано «до первого холодного дня».

— Это не одно и то же.

— Я тоже так сказала. Кел ответил, что снег в каждом княжестве свой, а холодный день определяет наместник.

Лада записала фразу и так сильно нажала углём, что сломала палочку.

Савел поднял обломок.

— Легче.

— Им тоже скажи.

— Скажу, когда будет чем доказать.

— Вот мы и доказываем.

Она взяла другую палочку. Перед ней уже лежали семь дощечек. На каждой — имя, прежний заимодавец, палата, обещание и настоящий вычет. Мира распорядилась ставить отдельную зарубку, если Кел или другой служащий просил произнести часть рассказа именно на переправе. Таких зарубок было четыре.

Савел пересчитал их и почувствовал, как холодеет спина.

— Все четверо переходили в разное время? — спросил он.

Сая пожала плечами.

— Меня водили после полудня.

— Меня утром, — сказал Ратка. — Пока очередь была короче.

— Мать не водили, — ответила Иара. — Песни принял писец у стола.

Эрса тронула дочь за локоть.

— Одну строчку он попросил напеть на середине. Сказал, там лучше слышно.

Иара резко обернулась.

— Ты не говорила.

— Ты и так ругалась бы.

— Какую строчку? — спросил Савел.

Мира заслонила Эрсу ладонью, будто останавливала горячую крышку.

— Не здесь. И не вслух при всех.

— Двор не переправа.

— Знаю. Но если двадцать человек услышат строчку, завтра кто-нибудь повторит её там из любопытства.

Савел хотел возразить и не нашёл чем. Он сам днём понял, что купленная память переходит от человека к человеку быстрее любого запрета.

— Запишите первые буквы слов, — сказал он.

— Она не умеет писать, — напомнила Иара.

— Тогда покажет мне вне двора.

— Почему тебе одному?

Вопрос задала Лада. Она не подняла головы от дощечки, но люди поблизости замолчали.

— Потому что я знаю семейные предания, — ответил Савел. — Смогу узнать опасное.

— А если тебя не будет?

— Я здесь.

— Сегодня.

Мира стукнула половником по краю котла.

— Спор продолжите дома. Сейчас собираем то, что можно сравнить без песен.

Она велела Тису впустить следующую группу. Вошли возчик Бран, вдова с синей нитью отсрочки, двое братьев-угольщиков и хромой мужчина, чьи слова ослабили второй пролёт. Увидев Савела, он остановился у ворот.

— Меня звали не затем, чтобы бить? — спросил он.

— Бить не будут, — сказала Мира.

— Он обещал сломать мне вторую ногу.

Все посмотрели на Савела.

— Не обещал, — сказал тот. — Я спросил, нужна ли тебе вторая такая же.

— А разница?

— Небольшая, — признал Савел. — Садись.

Мужчину звали Вег. Он чинил кровли в Редене, зимой упал с башни, весной занял деньги у подрядчика, а летом его расписка оказалась у палаты Гарда. За повтор рассказа о каменном быке ему обещали снять треть долга. Сняли плату за один рабочий день.

— Почему согласился произнести на мосту? — спросила Лада.

— Потому что Кел сказал: если слова пустые, ничего не стоят. Если старые и верные — наместник заплатит больше.

— Заплатил?

— Я пришёл спорить. Писец показал строчку: «Размер пользы определяется после проверки». Моя метка под ней.

— Читать умеешь?

— Имя своё. Ещё «пиво» и «не влезай».

Несколько человек засмеялись. Вег тоже, но смех оборвался, когда Мира положила перед ним кусок хлеба.

— Что ты получил кроме вычета? — спросила она.

— Кружку пива. До проверки.

— Запишем и её.

— Зачем?

— Чтобы знать, сколько стоит мост для наместника.

Лада записала. Савел сел рядом и стал складывать суммы. Мира принесла семейную счётную доску: тёмные косточки означали серебряки, светлые — медяки, красные — обязательства без назначенной цены. За первый час пришли девятнадцать должников. Палата обещала им выгоды почти на двенадцать серебряных, а дала меньше трёх. Четверым вместо вычета только остановили пеню. Двоим начислили плату за перепись. Один получил мешок угля, который записали как новый заём.

Гард не покупал рассказы дорого. Он покупал надежду дёшево и назначал цену после того, как человек уже отдал память.

Во дворе загудели, когда Лада прочитала итог. Угольщик потребовал немедленно идти к заставе. Сая предложила вывалить перед палатой испорченный воск. Бран кричал, что надо перекрыть мост уже для служащих Гарда, хотя утром сам грозил сломать ворота из-за задержки.

— Сядьте, — сказала Мира.

Её услышали не все. Тогда она взяла пустой медный таз и уронила на камни. Грохот ударил под навес и вернулся от стен.

— Если пойдёте сейчас, — продолжила она, — у вас отберут бирки за угрозу палате. Если вывалите воск, вам запишут порчу имущества. Если закроете мост только для Гарда, он пришлёт княжескую стражу и откроет его для всех телег, включая тяжёлые. Мы собрали не повод для драки. Мы собрали счёт.

— Кому его предъявлять? — спросила вдова.

— Сначала друг другу. Завтра каждый получит копию своей строки и общий итог. Потом найдём людей обоих берегов, которые подтвердят обещания палаты.

— У палаты печати, — сказал Бран. — А у тебя уголь на старой двери.

Лада перевернула дощечку в руках.

— У них одна печать. У нас девятнадцать свидетелей.

— Свидетель тоже должен.

— Поэтому один молчит. Девятнадцать могут говорить по очереди.

Савел увидел, как Мира посмотрела на дочь. Не с удивлением — с одобрением, которого от него Лада давно не ждала.

— Поставьте метки, — сказал он. — Не под рассказами. Под тем, что обещали и что списали. Завтра позовём мастеров и торговых старшин. Пусть видят разницу.

— А мост? — спросил Вег. — Моя глупость его правда повредила?

Во дворе опять стало тихо.

Савел мог сказать «нет». Это успокоило бы людей и облегчило сбор показаний. Мог ответить «не твоё дело», как отвечал отец. Тогда Вег ушёл бы с виной, но без знания, как не повторить ошибку.

— Повредила не твоя глупость, — сказал Савел. — Повредило слово, которое тебя уговорили проверить на переправе. Одно из старых слов связано со вторым пролётом. После него раствор ослаб.

Сая отодвинулась от стола.

— Значит, и наши песни могут обрушить мост?

— Не всякая песня. Не всякое слово. Но некоторые старые названия и приказы опасны, если произнести их на камне.

— Какие?

— Их я не назову.

Люди заговорили разом. Савел поднял обе руки.

— С сегодняшнего дня на мосту не повторяйте предания о его кладке, опорах и первом смотрителе. Не исполняйте просьб проверить старую строку. Обычный разговор безопасен. Имена людей, цены, ругань, дорожные команды мост не трогают.

— Откуда нам знать, где обычное, а где старое? — спросила Эрса.

— Пока не знаете — не рассказывайте на переправе ничего о самом мосте.

— Так бы и сказал утром, — буркнул Бран.

— Утром я думал, что смогу запретить по одному человеку.

— А теперь поумнел?

— Теперь нас девятнадцать, — ответила Лада. — При вас ему труднее оставаться глупым.

На этот раз засмеялись громче. Савел позволил смеху пройти. Он заслужил.

После похлёбки должники стали расходиться. Мира никого не отпустила без метки на записи. Тем, кто не умел писать, давала выбрать знак и дважды спрашивала, признают ли они строку. Лада читала вслух. Тис копировал дощечки на полосы дешёвой бумаги. Савел переносил суммы на счётную доску и впервые видел, как его дом работает не придатком к мосту, а местом, где оба берега могут сложить отдельные обиды в одно доказательство.

За воротами уже стемнело, когда Мира заперла за последним человеком. В котле осталась одна порция похлёбки. Она выскребла её в миску, поставила перед Савелом и сама села напротив с кружкой воды.

— А ты? — спросил он.

— Ела на кухне.

Лада принесла дощечки и сложила на стол.

— Я не ела.

Мира подвинула ей половину хлеба. Савел разделил похлёбку, но дочь качнула головой.

— Сначала обещанное безопасное объяснение.

— Еда остынет.

— Камень тоже остывает. Ты всё равно его меряешь.

Савел положил ложку. За стеной Тис возился с засовом. В конюшне фыркнула лошадь. Дом жил обычными звуками, и от этого разговор казался опаснее, чем под аркой над водой.

— Полной формулы я вам не дам, — сказал он.

— Мы не просим, — ответила Мира.

— Лада спрашивала, почему одному мне можно знать рассказ Эрсы.

— Я спрашивала, что будет, если тебя не станет.

— Формулу хранит смотритель.

— Тогда скажи прямо: ты хочешь сделать меня смотрителем или нет?

Савел посмотрел на её руки. Под ногтями осталась глина с лодочной мастерской, на среднем пальце — уголь от записей. Руки были не его и не отцовские. Они умели другое.

— Право перейдёт тебе, если ты согласишься принять обет.

— Как я могу согласиться с тем, чего не знаю?

— Так соглашались до тебя.

— И дядя Ен тоже?

Имя брата вошло в комнату, как сквозняк. Савел давно запретил произносить его за семейным столом. Не из-за магии — из-за злости. Теперь этот запрет показался особенно жалким.

— Ен не принял обет, — сказал он.

— Поэтому дед выгнал его?

— Он полез в записи, которые ему не принадлежали.

— Какие записи?

Савел промолчал. Мира не отвела взгляда.

— Безопасная часть, — догадалась она. — Не формула.

— Там были способы подновлять раствор, метки большой воды, нагрузки для каждого пролёта.

— То, что сегодня Эрдан и Хорт выясняли заново?

— Не всё. Они знают своё ремесло.

— Но семейные записи помогли бы?

— Да.

Лада откинулась от стола.

— Ты закрыл тяжёлый проезд, вернул пошлины, потратил зимний запас и заставил мастеров мерить мост с начала, хотя у нас есть записи?

— Есть отдельные старые тетради. Им нельзя доверять без проверки.

— Тогда почему не показать и не проверить?

Савел почувствовал знакомое желание закончить разговор приказом. Он мог сказать, что тетради принадлежат дому Вережей, что отец доверил их ему, что безопасность важнее дочернего нетерпения. Каждое утверждение было бы отчасти правдой. Вместе они составили бы ложь.

— Потому что мы прятали ремесло вместе с формулой, — сказал он. — Если любой мастер умеет осматривать мост, дом смотрителей уже не кажется незаменимым.

Мира медленно поставила кружку.

— Кажется?

— Не является, — поправил Савел. — Не во всём.

Лада встала и прошлась до окна.

— А пошлина? Её дали за опасное слово или за ремонт?

— За содержание переправы. Так записано в грамоте.

— Тогда содержать могут разные мастера.

— Грамота на имя дома.

— Я не спрашиваю, что написано. Я спрашиваю, что справедливо.

— Справедливостью не купишь муку, — сказал Савел резче, чем хотел.

— А тайной купишь?

Он посмотрел на почти пустую миску. Сегодня тайна стоила им полмешка ржи, шесть кружал, новый раствор и два дня без пошлины. Завтра цена вырастет.

— До сих пор покупали, — ответил он. — Люди платили за проход, мы держали мост и молчали. Это кормило тебя, когда ты была ребёнком. Кормит этот дом. Платит Тису. Даёт работу конюхам, прачкам, плотникам. Если я открою все безопасные записи и княжества решат, что справятся без нас, Гард заберёт сбор. Не люди. Он.

— Значит, выбирать надо между твоей тайной и его книгой долгов?

— Сейчас — да.

— Нет, — сказала Мира. — Сейчас так удобно думать вам обоим.

Она разложила перед ними дощечки должников.

— Эти люди пришли не к Гарду и не к наследственному смотрителю. Они пришли сюда, потому что здесь им дали назвать цену вслух. Дом кормит мост не только пошлиной. Он кормит тех, кто его чинит, ждёт и защищает. Если завтра пошлины не будет, нам станет тяжело. Возможно, мы потеряем двор. Но если ради двора ты оставишь мастеров без нужных записей, мы всё равно его потеряем — вместе с мостом.

Савел провёл пальцем по зарубкам. Девятнадцать свидетелей. Девятнадцать маленьких доказательств того, что власть держится не только печатью и наследством, но и тем, кто умеет собрать людей за одним столом.

— Утром принесу тетрадь нагрузок, — сказал он. — Покажу Хорту и Эрдану. Без страниц о серебряном растворе.

— Почему без них? — спросила Лада.

— Потому что там рядом встречаются части формулы. Я сначала отделю их.

— Один?

Он посмотрел на Миру.

— С Мирой. Здесь, не на мосту. Мы выпишем всё, что относится к обычной кладке, дереву и воде.

— И мне покажете?

— Выписки — да.

— А правила, по которым слово опасно?

Савел вздохнул.

— Семь пролётов. Есть семь существенных слов. Каждое связано со своим пролётом. Если такое слово произнести на переправе в старом значении, серебряная связка слабеет. Первое мы уже потеряли частично. Второе — тоже. Полная фраза распустит всё старое заклинание.

Лада не села.

— Ты знаешь все семь?

— Да.

— Гард знает два?

— Возможно, слова у него записаны. Понимает ли он их — не знаю.

— А мы не знаем ни одного.

— И потому не сможем случайно произнести.

— Но можем случайно привести к тебе того, кто произнесёт. Можем отдать палате песню. Можем решить, что твой запрет — очередное «потому».