Молчание на переправе

— А это вы придумали, — сказал Савел. — Брать рассказ вместо серебра.

— Это милосерднее долговой ямы.

— Тогда почему рассказ надо проверять на мосту?

Взгляд Кела на миг ушёл к первому пролёту.

Этого было достаточно.

— Я не говорил, что надо, — произнёс он.

— Ты вчера привёл Ратку на переправу.

— Он сам шёл домой.

— И сам остановился там, куда ты указал.

— Может быть, господин наместник объяснит вам лучше.

Кел отступил к столу, освобождая дорогу. Приглашение было похоже на уступку, но Савел понял: Гард ждал этого разговора с самого появления навеса.

Наместник закончил с гончаркой. Та получила лист с красной чертой через половину текста. Не улыбнулась, но плечи у неё опустились, как после снятого короба.

— Господин Вереж, — сказал Гард. — Благодарю, что нашли время сойти со своего моста.

— Он не мой.

— Хорошее начало.

У Гарда были светлые глаза и густые седые брови. Лицо широкое, обветренное, без мягкости человека, который всю жизнь провёл у печатей. На указательном пальце темнело пятно чернил.

— Уберите людей от переправы, — сказал Савел.

— Они за белым камнем.

— Вчера ваш служащий проверял рассказ на первом пролёте.

— Вчера я здесь не был.

— Сегодня вы здесь. Запретите ему.

Гард повернулся к Келу.

— Господин Орам, смотритель запрещал вам останавливаться на мосту?

— После того как рыбак произнёс слово.

— Вы исполнили запрет?

— Немедленно.

Гард снова посмотрел на Савела.

— Что ещё должен сделать наместник?

— Не притворяйтесь, будто не знаете, что собираете.

— Я собираю долги.

— Вы собираете слова о мосте.

— И о дорогах, старых межах, заброшенных бродах, правах на лес, мельничных каналах. Застава должна знать землю, которой управляет.

— Застава управляет дорогой. Не камнем под нею.

— Камень ломается — дорога закрывается. Сегодня это почувствовали оба берега.

Гард указал на очередь телег.

— Вы закрыли проезд единолично. Не предъявили заключения мастеров. Не объяснили, какая опасность возникла. Вернули мелкую пошлину и оставили людей терять товар. А теперь хотите запретить им рассказывать то, что помнят их семьи.

— Я хочу, чтобы ваши писцы не испытывали каждое слово на арках.

— Почему?

Вопрос прозвучал просто. Писец за столом перестал шуршать бумагой. Кел стоял неподвижно. Даже гончарка задержалась в нескольких шагах.

Савел мог сказать: потому что мост держится на молчании. Но это уже было частью тайны. Мог сказать: потому что одно слово вчера ослабило первый пролёт. Тогда Гард узнает, что проверка удалась. Мог сослаться на право дома Вережей, и наместник немедленно превратит спор в борьбу за пошлину.

— Потому что я отвечаю за безопасность переправы, — сказал он.

— Это не ответ. Это должность.

— Её достаточно, чтобы закрыть проезд.

— До первого судебного решения.

Гард достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Я не приехал отнимать у вас ключи. Пока. Я приехал предложить помощь. Долговая палата оплатит лес для подпорок и работу ливейских каменщиков. Взамен вы откроете книги расходов за последние десять лет и допустите моего человека к осмотру всех семи пролётов.

— Нет.

— Вы даже не прочитали условия.

— Моим аркам не нужен ваш писец.

— Моим людям нужен проезд.

— Вашим должникам нужен честный договор.

Гард не обиделся. Развернул лист и пригладил его на столе.

— Вот договор госпожи Эрсы, старшей гончарки. Её мастерская должна купцу девять серебряных за сорванный свадебный заказ. Половина посуды стоит сейчас у решётки. Если она не попадёт в Реден до вечера, сумма вырастет. Я выкупил долг, остановил пеню и принял в счёт три старые песни. Где здесь обман?

— Песни полезны вам не на девять серебряных.

— Возможно. Иногда человек продаёт горшок дешевле, чем тот стоит за рекой.

— Горшок можно отдать другому покупателю.

— И песню можно спеть другому слушателю.

— Не всякую.

Слова вырвались слишком быстро.

Гард чуть наклонил голову.

— Вот об этом я и хотел поговорить.

Савел почувствовал, как по спине под рубахой проходит холод, хотя день был тёплым.

Наместник сложил договор Эрсы и вернул писцу.

— Вы храните нечто, что влияет на общую дорогу. У вас есть право ухода за мостом, но нет права подвергать два княжества опасности ради семейной тайны. Если старые песни вредят кладке, объясните, какие именно. Я запрещу их произносить на переправе.

— А копии оставите у себя.

— Я сохраняю всё, за что плачу.

— Значит, запрета не будет.

— Значит, вы не верите закону.

— Я не верю вам.

Гард улыбнулся одними губами.

— Это уже честнее.

К столу подвели старика с козой. Тот снял шапку перед наместником и держал её обеими руками. Коза потянулась к краю расписки. Писец отодвинул бумаги.

— Подождите, дедушка Нол, — сказал Гард. — Мы заканчиваем.

Старик закивал. На его шее Савел увидел шнурок с деревянной биркой. Такие бирки выдавали тем, кто брал семенное зерно из княжеского амбара.

— Сколько он должен? — спросил Савел.

— Два мешка ржи, — ответил Гард. — Или их стоимость после жатвы.

— А если не уродится?

— Отработает на дороге.

— Или расскажет песню.

— Если знает полезную.

Старик Нол переводил взгляд с одного на другого.

— Я знаю про быка, — сказал он. — Каменного. Мне отец показывал, где у него рога.

Савел сжал пальцы. Быками речники называли опоры между пролётами. Человек с берега мог считать это обычным прозвищем. Для смотрителей названия частей моста часто входили в старые рабочие присказки.

— Где показывал? — спросил Кел.

— Под мостом. Мы мальцами лазили, когда вода падала.

— Молчите, — сказал Савел.

Нол захлопнул рот.

Гард медленно повернулся к Савелу.

— Вы запрещаете моему должнику говорить на ливейской земле?

— Я запрещаю вам вести его на переправу.

— Я никуда его не веду.

— Пока.

— Дедушка Нол, вы собирались идти на мост?

— Мне в Реден к дочке, — ответил старик. — Коза её.

— Видите? — Гард развёл руками. — Опять человек идёт сам.

Савел понял устройство ловушки. Расписка не требовала рассказывать на мосту. Палата покупала память за его пределами. Потом должник, уже получивший вычет, шёл домой через переправу, а Кел просил повторить одно слово для точности. Формально никто не тащил его силой. Отказаться можно было — если не боишься, что полезность рассказа пересмотрят, пеню вернут или работу на дороге назначат зимой.

— Нол, — сказал Савел, — сколько вам списывают?

Старик посмотрел на Гарда.

— Полмешка.

— За рассказ про каменного быка?

— Если господин признает полезным.

— А когда признает?

— После проверки, — ответил Кел.

— Где?

Кел промолчал.

Гард взял со стола чистый лист.

— Давайте прекратим спорить намёками. Назовите цену леса, работы и потерянной пошлины. Я оплачу всё сегодня. Вы расскажете мне, какие слова запрещены и почему.

— Нет.

— Тогда назовите судью, которому готовы открыть тайну.

— Нет.

— Мастера двух берегов?

— Они осмотрят камень, когда прибудут.

— Но не узнают причину.

— Им хватит того, что можно увидеть.

— Как хватило вашим отцу и деду?

Савел шагнул ближе.

— Не трогайте мою семью.

— Я говорю о должностных лицах.

— Они не были должностными лицами.

— Тем хуже. Одна семья собирает деньги за общую дорогу, сама решает, когда её закрыть, сама хранит причину поломки и сама объявляет свои решения достаточными. Вы осуждаете мои расписки за мелкий шрифт, но ваша расписка — весь мост. Люди платят, не зная условий.

Савел хотел сказать, что Гард сравнивает несравнимое. Что пошлина покупает проход, а не молчание. Что дом Вережей столетиями держал арки над водой. Но вспомнил Брана с дощечкой, Саину ладонь на бумаге и вопрос Тиса: какие старые слова запрещены? Каждый из них должен был угадывать правило, которое знал только Савел.

Это не делало Гарда правым. Делало его опаснее.

— Отдайте Нолу расписку, — сказал Савел.

— Заплатите за него два мешка ржи.

— Полмешка. Столько вы назначили за рассказ.

— Полмешка — вычет за сведения. Остальной долг никуда не исчезает.

— Тогда я заплачу полмешка, а сведения останутся у него.

Гард посмотрел на старика. Нол сжал шапку так, что побелели костяшки.

— Согласны? — спросил наместник.

— Мне бы к дочке, — прошептал Нол.

— Это не ответ.

Савел услышал собственные утренние слова в голосе Гарда: не ответ, должность. Наместник умел подбирать чужие фразы и возвращать их уже заточенными.

— Согласен, — сказал Нол. — Если господин смотритель заплатит.

— Хорошо. Полмешка ржи до заката. Если не внесёте, рассказ остаётся частью расчёта.

Гард велел писцу сделать помету. Савел смотрел, как перо выводит его имя рядом с чужим долгом.

— И никаких вопросов Нолу на мосту, — добавил он.

— Это условие между вами и Нолом, — сказал Гард. — Палата его не нарушит.

Слишком легко.

— Вы уже записали рассказ?

— Разумеется.

— И Кел может проверить его на ком-нибудь другом.

— Если другой человек добровольно повторит те же слова.

Савел ударил ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула. Стражники подняли копья, но Гард остановил их коротким движением.

— Вот поэтому ваш запрет ничего не стоит, — тихо сказал наместник. — Вы запрещаете ртам, а память уже ходит между людьми. Хотите сохранить мост — предложите правило, которое можно исполнить. Не тайну, замаскированную под приказ.

— Вы специально разносите эту память.

— Я собираю сведения.

— Чтобы отнять переправу.

— Чтобы переправа перестала зависеть от настроения одного человека.

Они смотрели друг на друга через стол. Между ними лежали расписки, каждая с именем, суммой и чьей-то нуждой. Савел вдруг понял, что не сможет просто разогнать навес. На следующий день Гард поставит его дальше от моста. Запретит Келу приближаться, но пошлёт десяток должников, которые будут говорить друг с другом. Можно закрыть переправу для всех — и тогда оба берега потребуют ключи. Можно отнимать бумаги — и стать разбойником. Можно рассказать людям достаточно, чтобы они сами боялись опасных слов, но где кончается предупреждение и начинается формула, Савел пока не знал.

На мосту вскрикнули.

Савел обернулся. Тис стоял у белого камня, раскинув руки. Перед ним Бран вёл пустую телегу, а на телеге сидели четверо должников с расписками. Колёса ещё не въехали на первый пролёт.

— Пеших пускают! — кричал Бран. — Телега пустая!

— Люди сойдут! — отвечал Тис. — По одному!

— Где это написано?

Гард даже не повернул головы.

— Ваше правило уже исполняют, смотритель.

Савел бросился к мосту.

Должники слезали неохотно. Один хромал, другая держала ребёнка, третий прижимал к груди мешок. Бран спорил ради спора: пустая телега могла пройти, если люди шли рядом. Но он усадил их именно затем, чтобы заставить Савела либо уступить, либо выглядеть мучителем.

— Слезайте, — сказал Савел. — Телегу Тис проведёт сам.

— А я? — спросил Бран.

— Иди рядом.

— Я хозяин.

— Поэтому и пойдёшь.

Бран спрыгнул и демонстративно передал вожжи Тису. Должники двинулись следом. Савел шёл рядом, слушая их дыхание и стук колёс. На первом пролёте женщина с ребёнком начала тихо напевать.

— Не пойте, — сказал он.

Она замолчала.

— Почему?

— На мосту не надо старых песен.

— Это колыбельная.

— Откуда она?

— Мать пела.

— Про что?

— Не знаю. Без слов пою.

— Тогда можно.

Женщина прижала ребёнка крепче и больше не издала ни звука. Остальные смотрели на Савела. В их взглядах был уже не страх моста, а страх ошибиться рядом с человеком, который не объясняет правил.

У второго пролёта хромой мужчина сказал соседу:

— Нол знает про каменного быка. За это полмешка простили.

Савел остановился.

— Кто тебе сказал?

— У стола слышал.

— Не повторяй на мосту.

— Про быка?

Под ногами донёсся звук — не треск, а лёгкий песчаный шорох. Из шва у края плиты высыпалось несколько серых крупинок.

Савел опустился на колено. Второй пролёт. Не первый, ослабленный вчера. Серебряная нить в шве потемнела на длину ногтя.

Люди замерли.

— Вперёд, — сказал Савел. — Быстро. И молча.

На этот раз никто не спорил. Тис провёл телегу, Бран поспешил за нею. Савел остался у шва и приложил два пальца к камню. Холод был слабее вчерашнего, но он не ошибся. Обычное прозвище опоры оказалось существенным словом или частью, которая отозвалась на него. Гард получил не просто очередное предание. Он нашёл второй след.

Савел поднял голову. За белым камнем наместник всё ещё стоял у навеса. Расстояние скрывало выражение лица, но рядом Кел уже раскрыл счётную книгу.

Запретить Нолу было мало. Забрать одну расписку было мало. Даже закрыть Келу дорогу было мало. Слова перешли к людям быстрее, чем долг переходил от купца к палате.

Савел вынул из-за пояса уголь и обвёл потемневший шов. Рука дрогнула, линия получилась неровной.

— Что теперь? — спросил Тис, вернувшись без телеги.

Савел посмотрел на оба берега. На одном стоял его дом и пустел сборный ящик. На другом Гард покупал рассказы законными расписками. Между ними лежали семь пролётов, и молчание больше нельзя было удержать одной решёткой.

— Теперь выясним, какие слова уже проданы, — сказал он. — Все. И кому.

Глава 4. Слово ослабляет камень

Савел не позволил смести песок со второго пролёта.

Он накрыл серую россыпь перевёрнутым сборным ящиком и посадил рядом Тиса. Пустые телеги пришлось остановить снова. Возницы, только что поверившие в скорое открытие, встретили новый запрет хуже прежнего. С обеих сторон загремели борта, закричали люди, захрапели лошади.

— Если кто-нибудь поднимет ящик, бей по рукам, — сказал Савел.

Тис посмотрел на свои ладони.

— Кулаком?

— Палкой не надо. И кулаком не надо. Просто не давай.

— Тогда зачем вы сказали бить?

— Затем, что я зол.

Тис кивнул, будто такой ответ устраивал его больше любого приказа.

Савел спустился по служебной лестнице под мост. Вода после ночного ветра шла короткой крутой рябью и била в быки белой пеной. Под первым пролётом стояли четыре деревянных кружала. Их верхние дуги плотно принимали камень, клинья не вышли из пазов. Трещины над аркой оставались прежними, но серебряная сеть в растворе почти не светилась.

Он перешёл по нижним мосткам ко второму пролёту. Здесь временных подпорок не было. Каменная арка казалась целой, пока Савел не поднял фонарь к шву над левым плечом быка. Тонкая серебряная жилка потемнела ровно там, где наверху высыпался песок.

Савел достал мерную скобу. Вчера она входила в этот шов одним зубом. Теперь вошла двумя.

Он вытащил её, вытер о рукав и попробовал снова. Два зуба.

— Не ошибся? — спросил сверху ливейский каменщик.

Эрдан лежал животом на краю настила и смотрел вниз. У него была широкая рыжая борода, перехваченная кожаным шнурком, чтобы не лезла в раствор.

— Спускайся, — сказал Савел.

— Сам покажешь?

— Потому и зову.

Эрдан сошёл по лестнице, ворча на низкие перекладины. Следом полез реденский мастер Хорт. Они прибыли к концу утреннего осмотра, поставили подписи под разрешением для порожних телег и уже собирались разойтись по очередям за своими заказчиками. Теперь оба молча смотрели на скобу.

— Вчера мерил? — спросил Хорт.

Савел показал угольную черту на камне и зарубку рядом.

— Один зуб до черты.

— Может, раствор осыпался от телеги.

— Телега шла пустая.

— Пустая тоже весит.

Эрдан поднял фонарь ближе.

— Серебро мёртвое.

— Не мёртвое, — сказал Савел. — Ослабло.

— От чего?

Вопрос повис под аркой. Здесь, над водой и за пределами настила, можно было говорить свободнее: правило действовало на самой переправе, а не под ней. Но назвать мастерам причину означало открыть больше, чем Савел когда-либо открывал посторонним.

— Перед тем как посыпался шов, человек произнёс старое название этой опоры.

Хорт посмотрел на каменного быка.

— И что?

— И серебро погасло.

— Ты видел связь или решил, что видел?

Савел протянул ему скобу.

— Вчера на первом пролёте было то же. Другое слово, другая арка.

Эрдан поскрёб ногтем край шва. Несколько крупинок упали на настил.

— Серебряный раствор иногда уходит после мороза.

— Сейчас конец лета.

— Иногда после большой воды.

— Большой воды не было.

— Иногда потому, что серебра в нём меньше, чем записано в расходной книге.

Хорт присвистнул. Савел повернулся к ливейцу.

— Моя семья не крала серебро.

— Я не сказал, что крала. Я перечисляю причины, которые можно потрогать. Слово потрогать нельзя.

— Шов потрогай.

— Шов треснул. Почему — пока не знаю.

Савел едва не приказал им подняться. Старое право позволяло смотрителю удалить любого мастера из-под переправы. Но тогда он останется с двумя повреждёнными пролётами и собственным знанием, которому никто не обязан верить.

— Нужна проба, — сказал Хорт.

— Какая?

— Сравним раствор дальше по арке. Простучим камень, измерим швы. Если слабость только у серебряной жилы, одно. Если вся кладка поползла, другое.

— Без слов наверху.

Хорт нахмурился.

— Мы работаем молотками, а не песнями.

— Даже старых названий не произносите.

— Каких?

— Никаких. Показывайте пальцем.

Эрдан рассмеялся, но смех быстро стих под Савеловым взглядом.

— Ладно, смотритель. До осмотра будем немыми. Потом ты объяснишь, что за детская страшилка заставила тебя закрыть дорогу.

Они начали с простукивания. Хорт бил маленьким молотком по каждому камню, Эрдан слушал через деревянную рукоять, приставленную к кладке. Савел отмечал углём глухие места. Их оказалось три у потемневшего шва и ни одного дальше по дуге. Потом измерили зазор сверху и снизу. Камни не сдвинулись, но раствор потерял сцепление на длину локтя.

— Если пропустить гружёную телегу, может выдержать, — сказал Хорт.

— А может? — спросил Савел.

— Может выбить крайний камень. За ним пойдёт соседний.

— Значит, не пропустим.

— Я сказал не это.

— Ты сказал достаточно.

Эрдан снял шнурок с бороды и снова затянул туже.

— Порожние по оси ещё можно. Пешие по краям. Тяжёлые — нет, пока не выскоблим рыхлое и не забьём новый раствор.

— Обычный раствор не вернёт серебряную сеть, — сказал Савел.

— А твоя сеть держит сейчас?

Савел посмотрел на потемневшую жилу.

— Хуже, чем вчера.

— Тогда обычный раствор хотя бы не притворяется чудом.

Эти слова задели, потому что были похожи на правду. Дом Вережей каждый год подновлял кладку, менял плиты, ставил подпорки. Но в семейных рассказах мост держало молчание, а ремесло будто лишь обслуживало вечное заклинание. Сейчас четыре кружала под первой аркой и молоток Хорта приносили больше пользы, чем всё наследственное величие.

— Сколько времени? — спросил Савел.

— На второй пролёт — день, если раствор готов и дадут людей, — ответил Эрдан. — На первый не полезу, пока не снимем часть веса. Там четыре кружала мало.

— Нужно ещё два.

— Нужно шесть и поперечная рама.

— Пять хватит.

— Тогда зови другого мастера.

Савел поднял фонарь к его лицу. Эрдан не отвёл глаз.

— Шесть, — согласился Савел.

Когда они выбрались наверх, очередь уже знала, что произошло. Никто не мог видеть шов под ящиком, но слух успел сделать трещину шириной в ладонь, потом в локоть, потом расколоть весь второй пролёт. Бран стоял на парапете и рассказывал, что камень просел под его пустой телегой. Женщина с ребёнком плакала: ей сказали, будто она разрушила мост колыбельной.

— Слезь, — велел Савел Брану.

— Чтобы ты спрятал трещину?

— Чтобы не свалился в воду раньше камня.

— Люди имеют право видеть.

— Увидят мастера. Ты закупщик мяса.

— Я плачу пошлину.

— Сегодня не платил.

— Потому что ты не пропускаешь!

Хорт свистнул так резко, что умолкли ближайшие возницы.

— Второй пролёт потерял раствор в одном шве, — объявил он. — Арка стоит. Для тяжёлых телег проход закрыт до ремонта. Порожние можно вести по одной после разрешения смотрителя.

— А первый? — спросили из толпы.

— Первый стоит на кружалах. Нужны ещё две рамы.

— Когда откроют?

Эрдан ответил раньше Савела:

— Если дадите людей и материал — второй завтра. Первый не обещаю.

Толпа заговорила сразу. Теперь вопросы были не только к Савелу. Эрдану кричали о растворе, Хорту — о нагрузке, таможенному старшине — о пропуске порожних телег. Гнев не исчез, но разделился на задачи. Савел почувствовал облегчение и почти сразу — укол стыда. Он привык считать, что только его твёрдость удерживает людей от беды. Оказалось, иногда достаточно дать им двух мастеров и точный срок.

За ливейским белым камнем полосатый навес Гарда уже сворачивали. Стражники снимали знак долговой палаты. Кел закрывал ящик с расписками. Сам наместник разговаривал с Нолом и не смотрел на мост.

— Тис, — сказал Савел. — Возьми Хорта и проверьте каждую порожнюю телегу. Никаких бочек с двойным дном, мешков под сеном и пассажиров.

— А вы?

— За рожью.

Он нашёл Миру во дворе постоялого дома. Она стояла у пустого котла и соскребала со дна приставшую кашу. Посетители заняли все лавки, ели хлеб с луком и спорили о том, где дешевле нанять лодку. На Савела оборачивались, но никто не подошёл: по его лицу, должно быть, было видно, что хорошей новости нет.

— Мне нужно полмешка ржи, — сказал он.

Мира не перестала скрести котёл.

— У нас осталось два.

— Я верну.

— Откуда?

— Когда откроем проезд.

— Тогда нам привезут муку, и рожь всё равно понадобится.

— Я обещал до заката.

Мира положила ложку.

— Кому?

— Долговой палате. За Нола.

— Какого Нола?

— Старика с козой.

— Ты купил козу?

— Его рассказ.

Она смотрела на него несколько ударов сердца. Потом взяла котёл обеими руками и отнесла к кадке, будто разговор можно было продолжить только после того, как она закончит дело. Савел пошёл следом.

— Я не покупал рассказ. Я заплатил, чтобы он не отдавал его Гарду.

— Отдал?

— Уже успел.

— Тогда за что рожь?

— Чтобы Кел не заставил его повторять слова на мосту.

— Заставил?

— Другой человек повторил.

Мира поставила котёл на землю.

— И?

— Второй пролёт ослаб.

Шум двора словно отодвинулся. Мира вытерла руки о передник.

— Насколько?

— Тяжёлые телеги не пущу. Порожние по одной. Нужно шесть кружал под первый и новый раствор во второй.

— Сколько это стоит?

— Не знаю.

— Сколько у нас есть, знаешь?

— Книгу ведёшь ты.

— Вот именно.

Она повела его в кладовую. Здесь пахло мукой, сушёными яблоками и мышиным корнем, который Мира раскладывала по углам. На полках стояли горшки с крупой, под потолком висели связки лука. Два мешка ржи лежали у стены. Один был начат.

Мира сняла с гвоздя маленькую дощечку. На ней углём были записаны расходы последних дней.

— Вчера мы вернули пошлины за восемнадцать телег, — сказала она. — Сегодня не взяли ничего. На кружала ушло два серебряных и шесть медяков, потому что плотники бросили другую работу. Лекарю за возчика заплатила я: ливейский старшина обещал вернуть, но пока не вернул. Каша принесла девять медяков. Ночлег — одиннадцать. Лодочник просит втрое за муку.

— Мы можем взять из ремонтной доли.

— Взяли вчера на плотников.

— Из зимнего запаса.

— Тогда зимой возьмём в долг.

Последние слова она произнесла без нажима. Савел посмотрел на два мешка и понял, что Гард уже сидит между ними, хотя никогда не входил в кладовую.

— Полмешка, — повторил он. — Я дал слово.

— Кому дал? Старику или Гарду?

— При обоих.

— Нолу помог. Это правильно. Только не называй это бесплатным решением.

Мира отвязала мерный совок от мешка.

— Я и не называю.

— Называешь каждый раз, когда обещаешь, не спросив, чем семья заплатит.

Она стала отмерять рожь в меньший мешок. Совок входил в зерно с сухим шорохом. После каждого мерила Мира делала черту на дощечке.

— Гард предложил оплатить ремонт, — сказал Савел.

Рука Миры остановилась.

— За что?

— За книги расходов и осмотр всех пролётов его человеком.

— Ты отказал.

— Конечно.

— Я не сказала, что надо соглашаться. Я проверяю, был ли у тебя разговор с самим собой.