Молчание на переправе

Яна Зорина

Молчание на переправе

От автора

Мост кажется самым честным сооружением: один берег, другой берег и камень между ними. Но всякая переправа держится не только на опорах. Её удерживают люди, которые проверяют кладку, собирают деньги на ремонт, решают, кого пропустить первым, и объясняют, почему другим следует доверять их решениям.

Эта история — о тайне, которую действительно нельзя выкрикнуть без вреда, и о молчании, которым слишком удобно прикрывать власть. Её герою придётся разобраться, что он обязан сохранить, а чем обязан поделиться. Здесь чудо не отменяет работу рук, семейная верность не заменяет согласия, а общее дело не становится общим лишь потому, что им пользуются все.

Если после последней страницы мост покажется вам не дорогой над водой, а множеством решений о знании, цене и ответственности, значит, путешествие состоялось.

Глава 1. Трещина под пошлиной

Савел услышал трещину раньше, чем увидел её.

На рассвете мост говорил множеством привычных голосов. Вода тёрлась о быки низко и сердито. Ветер посвистывал в отверстиях парапета. Подкова первой обозной лошади выбила из камня короткий ясный звук, за нею вторая — более глухой, потому что была подкована наспех. Эти различия Савел узнавал так же легко, как Мира узнавала шаги постояльцев на лестнице. Но под телегой красильщика из Ливеи раздался сухой щелчок, будто кто-то переломил над ухом тонкую косточку.

Савел поднял ладонь.

— Стой.

Возница натянул вожжи. Лошадь остановилась уже за белой чертой, которой отмечали начало второго пролёта. Сзади немедленно закричали: утро было торговое, а терпение людей на мосту всегда кончалось раньше дороги.

— Я пошлину заплатил! — сказал красильщик. На его телеге под мокрой рогожей стояли бочки с синей краской. — Вон твоя зарубка на дощечке.

— Потому и стой, что заплатил, — ответил Савел. — Не хочу брать второй раз за вытаскивание из реки.

Смех получился жидкий. Ветер гнал по настилу мелкий дождь, и никому не хотелось думать о глубине под арками. Савел поставил переносную решётку поперёк въезда и махнул помощнику, чтобы тот удерживал очередь. Помощника звали Тис, ему было семнадцать, и всякая власть пока казалась ему красивой. Он расправил плечи так, словно закрывал не телеги, а вражеское войско.

Савел опустился на колено возле левого колеса. Каменные плиты блестели, швы между ними были набиты тёмной смесью песка, извести и толчёного речного стекла. Перед дождями Савел сам прошёл мост от заставы до заставы и отметил мелом три места, где следовало добавить раствор. Здесь отметки не было.

Он приложил пальцы к шву. Холод прошёл сквозь кожу быстро, как игла. Подушечка указательного пальца зацепилась за край, которого вчера не существовало.

— Телегу назад, — сказал он.

— С гружёными бочками? На подъёме?

— По одному локтю. Тис, клинья под колёса. Вы двое из очереди — помогите, пошлину верну.

Возражения кончились. Возвращённая монета убеждала лучше угроз. Четверо мужчин перекатили телегу назад, всякий раз подкладывая деревянные клинья. Когда колесо сошло с подозрительного места, Савел вытер камень рукавицей.

Трещина тянулась поперёк плиты, тонкая, неровная, длиной с его ладонь. Обычная морозная щель начиналась у края, где вода находила слабое место. Эта возникла посередине. Савел достал из кожаного чехла мерную скобу — две железные ножки на винте — и поставил их по сторонам разлома. Между острыми концами вошёл ноготь.

Ещё вчера не вошёл бы волос.

Савел передвинул скобу к другому концу. Там щель была уже. Он выпрямился, оглядел реку и заставы на берегах. На реденской стороне дымили трубы его постоялого двора и домов посёлка. На ливейской за серой стеной дождя блестела медная крыша таможенного дома. Между ними лежали семь арок, семь быков и дорога, которая кормила его семью с тех пор, как прадед его прадеда поставил первый сборный ящик.

— Долго? — спросил красильщик.

— Пока не скажу, не едешь.

— Мне к полудню надо на ярмарочный двор.

— Тогда успеешь первым, если мост цел.

Савел снял с пояса молоток. Ударил рядом с трещиной один раз, потом второй. Звон первого удара ушёл в камень глубоко. Второй вернулся глухим, словно под плитой лежала сложенная ткань. Он почувствовал взгляд Тиса. Помощник знал немного, но уже достаточно, чтобы не задавать вопросов при чужих.

— Разгружайте две передние бочки, — распорядился Савел. — Проведём телегу пустым передком. Остальным тяжёлым стоять до осмотра.

Очередь взорвалась.

К полудню она могла протянуться до рынка. Мясники боялись тепла, хотя тепла не было; торговцы шерстью боялись сырости, хотя шерсть давно промокла; ливейские гончары боялись пропустить покупателей, а реденские закупщики — первыми не выбрать посуду. Каждый считал свою нужду единственной причиной, по которой камень обязан держаться.

Савел выслушал первые три крика и повернулся к Тису.

— Пеших пропускай по правой стороне, по десять человек. Вьючных — по одному. Телеги легче двенадцати мер взвешивай у столба. Тяжёлые разворачивай на стоянку.

— А если не захотят?

— У них есть лодочный перевоз в двух верстах.

— Там берут втрое.

— Значит, захотят.

Тис улыбнулся и тут же спрятал улыбку. Савел отдал ему связку малых ключей, а сам пошёл за ограждением. По дороге он снова прислушался. Ветер, вода, ругань, скрип осей. Под всем этим — едва заметный новый хруст, который отзывался в левой подошве, когда Савел наступал возле середины первой арки.

Мост не был живым. Отец бил его по пальцам за такие слова. Живое можно уговорить, пожалеть или обвинить в упрямстве. Камень принимал вес, вода вымывала раствор, железо ржавело. Если человек называл эти вещи настроением моста, он рано или поздно начинал ждать милости там, где требовалась работа.

Но мост помнил сказанное на нём.

Это было хуже любой жизни.

У будки сборщика стоял незнакомец в сером кафтане и говорил с худым мужчиной, которого Савел видел прежде у рыбных рядов. Худого звали, кажется, Ратка. Он продавал сушёных лещей, пил больше, чем мог оплатить, и два месяца назад заложил лодку. Теперь на нём не было ни дождевика, ни шапки. Мокрые волосы прилипли ко лбу, а руки он держал под мышками.

Незнакомец, напротив, был сух. Над ним слуга держал широкий вощёный зонт. На груди серого кафтана серебрилась узкая бляха наместничьей службы.

Савел замедлил шаг.

— Не целиком, — говорил незнакомец. — Целиком мне от тебя ничего не нужно. Слово, которое повторяла бабка. Одно слово — и недельная пеня списана.

— Здесь?

— А где же ещё проверять мостовую присказку? В кабаке всякий соврёт.

Ратка оглянулся на заставу. С реденской стороны его отделяло всего двадцать шагов, но белый пограничный камень уже остался за спиной. Он стоял на первой арке.

Савел пошёл быстрее.

— У меня бабка много чего повторяла, — сказал Ратка. — За каждое спишете?

— За нужное заплачу серебром.

Слуга с зонтом раскрыл маленькую книгу. Ратка смотрел на неё с голодом человека, которому показывали хлеб. Незнакомец провёл ногтем по строке и постучал по сумме внизу.

— Произнеси.

Савел был уже близко, но между ним и мужчинами втиснулась коза с двумя корзинами. Девочка тянула её за верёвку, коза упиралась и мотала рогами. Савел переступил корзину, едва не сбив с ног старуху.

Ратка выговорил слово.

Оно было простым. Таким простым, что никто вокруг не обернулся. Так могли позвать работника на берегу, так могли приказать лошади на спуске, так мать могла остановить ребёнка у воды.

— Держи.

Под ногами Савела дрогнул камень.

Не весь мост — одна плита. Дрожь ударила снизу в пятку и исчезла. Из шва возле парапета вылетела белая крупинка раствора. Савел поймал Ратку за ворот и дёрнул на себя так резко, что тот захрипел.

— Что вы делаете? — Незнакомец не отступил, только поднял подбородок.

— Убираю человека с проезжей части.

— Я стоял! — возмутился Ратка. — Я ничего…

Савел зажал ему рот ладонью. Ратка пах кислой рыбой и дождём.

— Ещё одно слово скажешь после белого камня — привяжу к перилам до закрытия дороги.

В глазах рыбака мелькнул не страх, а обида.

— Вы угрожаете должнику наместника, — сказал человек в сером.

— Я запрещаю торговать на мосту.

— Он не торговал.

Слуга показал раскрытую книгу. Напротив имени Ратки появилась тонкая черта красными чернилами.

— Его обязательство уменьшено по доброй воле владельца долга. Разговор не запрещён ни реденским, ни ливейским правом.

Савел всё ещё держал Ратку. Под ладонью тот что-то сердито мычал.

— Моим правом запрещено задерживаться на проезжей части.

— Вашим правом, смотритель, собирают пошлину и осматривают кладку. Речи людей оно не касается.

Человек знал, кто перед ним. Савел отпустил Ратку и вытер ладонь о плащ.

— Имя.

— Кел Орам, долговая палата наместника Гарда Нора.

Он назвал должность с удовольствием хорошего ремесленника, показывающего ровный шов. Савел посмотрел на книгу. Листы были размечены в три столбца: имя, сумма, погашение. В третьем рядом с Раткой стояла короткая закорючка. Не слово — условный знак.

— Долговая палата теперь собирает сказки?

— Наместник ценит местные предания. В отличие от некоторых, он готов за них платить.

— Пусть слушает их в своей палате.

— Тогда они не подтвердятся.

Кел Орам улыбнулся одними губами. Он не знал формулы — Савел был почти уверен. Человек, знающий хотя бы три её опорных слова, не стоял бы так спокойно на первом пролёте. Но он знал, что место важно. Кто-то объяснил ему способ проверки, не объясняя цены.

Савел нагнулся, поднял из шва выпавшую крошку и растёр между пальцами. В извести блеснула серебряная пыль. До произнесённого слова её не было видно.

— Все разговоры ведите за белыми камнями, — сказал он.

— На каком основании?

— Осмотр сооружения.

— И сколько продлится осмотр?

— Пока мост не перестанет трескаться под вашими беседами.

Улыбка исчезла. Кел прикрыл книгу ладонью.

— Осторожнее с обвинениями. Наместник купил законные расписки. Эти люди сами выбирают способ облегчить долг.

— Голодный тоже сам выбирает, какой рукой взять хлеб.

— А вы берёте с него монету за дорогу к пекарю.

Это услышали. Очередь притихла не вся, но ближайшие люди повернули головы. Савел почувствовал, как привычная связка ключей оттягивает пояс. Пошлина была старше наместника, старше долговой палаты и самого Савела. Её брали на раствор, железо, леса, зимние скребки и корм семье, которая дежурила здесь ночью и в половодье. В каждом поколении находился человек, называвший её платой за воздух над водой.

Объяснять это Келу значило принять его суд.

— Тис! — позвал Савел. — Проводи господина Орама за границу переправы. На любой берег по его выбору.

Кел сам закрыл книгу.

— Я уйду. Но люди продолжат вспоминать. За пределами вашего моста, если вы так настаиваете.

— Пусть вспоминают.

— А потом приходят проверять, верно ли вспомнили.

Савел посмотрел на него, и долговой служащий понял достаточно. Не всё — только то, что попал в больное место.

Он двинулся к реденскому берегу. Ратка остался.

— А списание? — спросил он у слуги.

Тот показал красную черту.

— Неделя, как обещано.

Ратка выдохнул с таким облегчением, словно с плеч сняли мешок муки. Савелу захотелось встряхнуть его и спросить, что именно говорила бабка, кому ещё она это повторяла, какие слова он успел продать прежде. Но спрашивать на мосту было нельзя. Даже вопрос мог вытянуть опасный ответ.

— Иди за мной, — сказал Савел.

Он отвёл рыбака на реденский берег, дальше белого камня, за навес для взвешивания телег. Там пахло мокрым сеном и конским потом. Кел Орам остановился у заставы, будто выбирал дорогу, но Савел видел: он слушает.

— Теперь скажи, откуда слово.

Ратка потёр шею.

— Бабка говорила. Когда верёвку натягивали.

— Какую верёвку?

— Да откуда я знаю? Я мелкий был. После большого ледохода все на мосту работали. Ваш отец тоже. Бабка носила воду и всё покрикивала.

— Что ещё она говорила?

Ратка покосился на переправу.

— Тут можно?

— Тут можно. Но тихо.

— Если ещё вспомню, Орам спишет месяц. Может, два. Вы столько дадите?

Савел не сразу ответил.

Рыбацкая лодка стоила двадцать серебряных. Долг с пенями мог вырасти до тридцати. В сборном ящике после прошлой недели лежало одиннадцать, и пять из них Мира уже отложила на муку. За одно слово Ратка получил отсрочку, которой Савел не мог ему дать, не отняв у собственного дома.

— Если вспомнишь, не говори на мосту.

— Это не плата.

— Нет.

— Тогда чего мне вас слушать?

Ратка ушёл к посёлку, сутулясь под дождём. Савел мог задержать его за создание помехи движению. Мог запретить ему проход на месяц. Мог потребовать клятву. Ни одна мера не возвращала слово в рот.

С моста снова позвал Тис:

— Смотритель! Тут ещё одна щель!

Савел побежал.

Вторая трещина открылась у внутреннего края парапета, в пяти шагах от первой. Она была короче, но из неё выступила мутная вода. Савел опустился рядом, приложил мерную скобу и увидел на железной ножке серебристый след.

Первый пролёт.

Первое слово.

Совпадение было бы удобнее. Камень трескался от мороза, от перегруза, от воды и плохого раствора. Савел знал сотню причин и каждой предпочёл бы поверить. Но отец когда-то показал ему семь меток под арками и велел запомнить одну вещь: если в извести проступит серебро, не ищи виноватую зиму.

Тогда Савелу было двенадцать. Он спросил, что искать вместо зимы. Отец ударил ладонью по парапету и сказал: «Того, кто слишком много говорит».

Больше он не объяснил.

— Тис, закрой первый пролёт для колёс.

— Совсем?

— Пеших по одному краю. Всех остальных назад.

— А пошлина?

— Возвращай.

Помощник уставился на него. Вернуть всем означало остаться без дневного сбора. Савел снял с пояса большой ключ и протянул ему.

— Открой ящик.

— Мира велела не трогать запас до закупки.

— Я с ней поговорю.

— Она сказала, если вы так скажете, напомнить про муку.

Даже сейчас Савел почти улыбнулся. Мира умела участвовать в споре заранее.

— Напомнил. Открывай.

К полудню телеги развернули на обеих сторонах. Несколько возниц выбрали дальний перевоз, остальные поставили лошадей под навесы и ждали, когда смотритель одумается. Вернув монеты, Савел спустился по служебной лестнице под мост.

Дождь здесь не падал сверху, а летел сбоку. Вода шумела между быками, несла ветки, пену и одну перевёрнутую корзину. Савел пристегнул пояс к страховочному канату и прошёл по узкому карнизу к первой арке. Камень над головой был сложен клином: каждый блок давил на соседний и передавал вес опоре. Так строили люди. Между швами мерцала тонкая серебряная сеть. Так сделал тот, чьего имени дом Вережей не называл уже пять поколений.

Одна нить погасла.

Савел провёл рукой вдоль шва. Рядом свет ещё держался, но казался слабее. Он достал мел и обвёл погасший участок. Потом ещё один. К концу осмотра белые кольца протянулись от края арки почти до её вершины.

Сверху по мосту прошли чьи-то шаги. Пеший, лёгкий. Серебряная сеть не дрогнула.

Савел прислонился лбом к мокрому камню.

Полная фраза не передавалась даже наследнику. Отец называл одно слово, Савел отвечал другим, а остальные хранились в отдельных семейных песнях и рабочих приказах, перемешанные с ложными. После смерти отца Савел собрал формулу не из признания, а из оставленных меток. Он ни разу не произносил её целиком. Даже здесь, под аркой, думал о словах по отдельности.

Но семьи на обоих берегах помогали чинить мост столетиями. Старики уносили домой обрывки приказов. Матери повторяли детям ритм, под который тянули канат. Кто-то помнил первое слово, не зная, что оно первое. Гард Нор понял это и назначил цену памяти.

Савел выбрался наверх промокший до рубахи. У реденской заставы его ждала Лада. Дочь стояла без капюшона, с тёмной косой за плечом и длинным багром в руке. Видимо, пришла от лодочных мастерских. На лице у неё было то выражение, которое появлялось всякий раз, когда взрослые пытались решить что-то до её прихода.

— Мама сказала привести тебя домой, — сообщила она. — А потом увидела очередь и сказала сначала узнать, сколько мы потеряли.

— Один дневной сбор.

— Уже два, если завтра не откроем.

— Завтра не откроем для телег.

Лада посмотрела на мост. Люди шли по правой стороне редкой цепочкой. Между ними оставались большие пустые промежутки, и переправа казалась шире обычного.

— Что сломалось?

— Плита над первой аркой.

— Плиты не закрывают весь пролёт.

— Эта закрывает.

Лада подошла ближе. Савел встал на пути.

— Я посмотрю.

— Нет.

— Я работаю у лодочников третий год. Отличу трещину от царапины.

— Я уже отличил.

— Тогда покажи.

За её спиной Тис считал возвращённые монеты. Возницы прислушивались. Савел знал, как выглядит со стороны: наследственный смотритель загородил дорогу собственной взрослой дочери, будто она ребёнок у колодца.

— Дома, — сказал он. — Я всё расскажу дома.

Лада коротко кивнула. Это было хуже спора.

Она развернулась и пошла к посёлку, постукивая багром по камню. На третьем шаге остановилась.

— Всё?

— Что?

— Ты расскажешь всё?

Вопрос прозвучал негромко, но Савелу показалось, что серебряные нити под аркой натянулись.

— Столько, сколько нужно.

— Кому нужно?

Она не дождалась ответа.

Савел остался у белого камня. На другом конце переправы Кел Орам разговаривал уже с новой женщиной — старой, в синем платке. Они стояли за границей моста, как Савел потребовал. Слуга держал над книгой зонт, женщина шевелила губами, вспоминая давнюю песню.

Правило Савела они выполнили безупречно.

Он посмотрел на первую трещину, на пустую дорогу и на сборный ящик, из которого Тис выгребал последние медяки для возврата. Молчание пока удерживало мост. Но за его пределами каждое несказанное слово уже получило цену.

Глава 2. Два берега, одна очередь

К утру очередь разделилась на две и стала похожа на войско, которое само не знало, кого осаждает.

С реденской стороны телеги стояли вдоль дороги до кузницы. С ливейской хвост уходил за поворот к таможенному дому. Между ними мост лежал почти пустой: пешие шли по краю, придерживая корзины и детей, а посередине ветер катал солому. На каждом берегу люди видели чужую очередь лучше собственной и потому были уверены, что соседям уступают больше.

Савел не спал. Ночью он поставил под первой аркой два деревянных кружала — полукруглые рамы, на которых можно было временно принять вес кладки. Для настоящего ремонта требовались ещё четыре, но два хранились в сарае на ливейской стороне, а ключ от него после смены караула оказался у таможенного старшины. Старшина обещал прийти с рассветом. Солнце поднялось на высоту копья, а его всё не было.

Мира принесла Савелу кружку горячего настоя и ломоть хлеба.

— Не ешь на виду у очереди, — сказала она.

— Почему?

— Потому что они с ночи стоят, а наш двор берёт за завтрак.

Савел посмотрел на постоялый двор. Перед дверью толпились возницы. Мира выставила котёл под навес и продавала кашу по обычной цене, хотя могла бы поднять её вдвое. Всё равно люди косились на неё так, будто трещину они с мужем устроили ради торговли.

— Сколько у нас муки? — спросил он.

— После сегодняшнего котла на четыре дня. Если мельник не проедет — на три.

— Лодкой привезут.

— Лодочник уже поднял цену.

— Я поговорю.

— Не говори со всеми один. У тебя от разговоров мост трескается.

Она произнесла это без улыбки. Савел взял кружку обеими руками. Тепло обожгло ладони.

— Лада рассказала?

— Лада рассказала, что ты ничего не рассказал.

— Я вернулся ночью.

— А рот у тебя закрывается после заката?

К ним направлялась делегация с реденской стороны: староста кожевников, две торговки птицей и толстый закупщик по имени Бран. Разговор пришлось отложить. Мира увидела их, забрала у Савела нетронутый хлеб и ушла к котлу.

Бран нёс дощечку с пошлинной зарубкой, словно судебную грамоту.

— Второй день стоим, — сказал он вместо приветствия. — Куры дохнут.

— Выпусти их из клетей.

— А ловить кто будет?

— Тот, кто купил живой товар.

Одна из торговок хмыкнула. Бран покраснел.

— Мне нужно в Ливею. Там заказ на мясной двор. Ты дорогу закрыл, заказ сорвётся. Кто платит?

— Я вернул пошлину.

— Пошлина — две медяшки. Заказ — сорок серебряных.

Савел поставил кружку на парапет.

— Мост сейчас не держит гружёную телегу. Если пропущу тебя, не получишь ни заказа, ни телеги.

— Ты так говоришь.

— Я смотритель.

— Вот именно.

Бран повернулся к людям, будто заранее привёл свидетелей для этой реплики.

— Твой дед брал деньги, твой отец брал, теперь ты берёшь. А когда дорога нужна, у вас всегда находится трещина, дождь или срочная починка. Покажи повреждение.

— Под мост пойдёшь на страховке?

— Покажи сверху.

— Сверху ты увидишь щель и решишь, что она мала. Вес держит арка под нею.

— Значит, опять должен поверить дому Вережей.

В очереди одобрительно загудели. Савел узнал этот гул. Так звучали люди, которым дали общую фразу для разных обид. У кожевника портились шкуры, у торговок голодали птицы, у Брана срывался заказ. Но говорили они теперь не о своих потерях, а о доме Вережей, потому что с домом было легче спорить, чем с камнем.

— Не верь, — сказал Савел. — Жди мастеров с обоих берегов. Они осмотрят и подпишут решение.

— Когда?

— Как только ливейцы откроют сарай с кружалами.

— Значит, нас держат ливейцы!

Гул изменился. Савел понял ошибку раньше, чем Бран поднял голос.

— Слышали? Их старшина ключ прячет, а смотритель нас не пропускает!

— Я не сказал, что прячет.

— Ты сказал, ключ у него.

— И что он должен прийти.

— Пока наши куры дохнут!

Торговка, хмыкнувшая прежде, теперь уже не улыбалась.

— Не втягивай птицу в княжеский спор, Бран. Ей всё равно, с какого берега дурак.

— Тебе легко, у тебя восемь клетей. У меня договор.

— А у меня двадцать семь живых голов.

Они начали спорить друг с другом. Савел мог бы позволить ссоре рассыпать делегацию, но на ливейской стороне тоже поднялся крик. Там несколько мужчин снимали переносную решётку.

Тис встал перед ними, широко расставив ноги. Издали он казался ребёнком, который решил удержать воротину плечом.

Савел побежал через мост.

Пешие шарахались к парапету. Под первым пролётом деревянные кружала принимали часть веса, но Савел всё равно ставил ноги ближе к оси дороги. Трещины за ночь не выросли. Серебро на их краях потускнело, словно иней под солнцем.

У ливейской решётки спорили гончары. Савел узнал вчерашние телеги: высокие короба были набиты горшками, переложенными соломой. Старший гончар, женщина с широкими руками и седой прядью, держала Тиса за запястье. Не выкручивала, просто не давала ему схватиться за решётку.

— Отпустите помощника, — сказал Савел.

Женщина разжала пальцы.

— Пусть помощник не хватает мою дочь.

За нею стояла молодая девушка с рассечённой губой. Тис побледнел.

— Я не хватал. Она полезла под перекладиной, я остановил. Её короб зацепил.

— Короб не бьёт кольцом по лицу.

Савел увидел на руке Тиса медное кольцо ключника. Острый край действительно мог рассечь губу.

— Как зовут дочь?

— Иара.

— Иара, он ударил тебя намеренно?

Девушка вытерла кровь тыльной стороной ладони.

— Нет. Я нагнулась, он махнул рукой. Но короб я понесу.

— Не понесёшь по первому пролёту.

— Пеших пускаете.

— Без тяжёлых коробов.

— В нём свадебная посуда. К вечеру должна быть в Редене.

— Свадьба состоится и с другой посудой.

— У реденцев — может быть. У нас заказ считается словом.

Седая гончарка одобрительно кивнула. За её спиной заговорили сразу несколько голосов. Ливейцы обвиняли Савела в том, что пеший проход он оставил лишь затем, чтобы реденский двор продавал еду застрявшим. Кто-то кричал, что ночью через мост провели реденского лекаря с тяжёлым сундуком. Кто-то требовал вернуть не пошлину, а плату за место на ярмарке. На той стороне Бран уже рассказывал, будто ливейский старшина намеренно задерживает ремонт.

— Тихо! — крикнул Савел.

Слово ударилось о камень и вернулось обычным эхом. Он всё равно пожалел, что повысил голос.