Молчание на переправе

— Лекаря провели без сундука. Лекарства перенесли малыми сумками. Постоялый двор не имеет отношения к закрытию. Кружала будут установлены сегодня, если таможенный старшина откроет сарай.

— Он у вас, — сказала седая гончарка.

— Кто?

— Старшина. С утра пьёт на вашем берегу.

Савел посмотрел на Тиса.

— Ты видел?

— Я не могу видеть оба берега сразу.

Это было справедливо и прозвучало дерзко. Савел указал на решётку.

— Стой здесь. Никого с грузом. Я вернусь.

— Один?

— Позови ливейского караульного.

— Он говорит, что дорога ваша.

— Тогда пусть говорит рядом с тобой.

Савел снова пересёк мост. Теперь люди уже знали его цель и выкрикивали подсказки. Старшину видели у колодца. Нет, у Миры во дворе. Нет, он прошёл к бане. Каждый хотел добавить направление и тем самым стать участником ремонта.

Таможенный старшина обнаружился в конюшне постоялого двора. Он не пил. Он сидел на перевёрнутом ведре, прижимая к щеке мокрую тряпицу. Перед ним стояла Лада, а рядом на соломе лежал молодой человек в ливейской куртке. Его сапог был разрезан, голень туго перевязана.

— Что случилось? — спросил Савел.

— Ночью лошадь понесла на стоянке, — ответила Лада. — Телега прижала ногу. Старшина помогал вытаскивать.

— Почему мне не сказали?

— Ты был под мостом. Мама послала Тиса, но на переправе началась драка из-за очереди.

Старшина убрал тряпку. Под глазом наливался багровый синяк.

— Ключ, — сказал Савел.

— И тебе доброго утра.

— От сарая с кружалами.

Старшина похлопал по карманам, потом по поясу. Лицо его изменилось.

— Был здесь.

— Когда видел последний раз?

— Ночью. Открывал аптечный ларь. Там щипцы хранятся.

Лада подняла с соломы связку из трёх ключей.

— Эти?

— Нет. Сарайный длинный, с раздвоенным зубом.

— Кто ещё был в конюшне?

— Полстоянки, — сказала Лада. — Лошадь орала, парень орал, все советовали.

Савел закрыл глаза на одно короткое мгновение. Кружала находились в сарае в ста шагах отсюда, за обычной дверью. Её можно было выбить. Но сарай принадлежал ливейской таможне, и если реденский смотритель сломает замок, к спору о дороге добавится спор о границе.

— Пойдём, — сказал он старшине.

— Куда?

— Искать ключ там, где ты его потерял.

— У меня человек с разбитой ногой.

Лада затянула узел на повязке.

— Человек никуда не денется. И я тоже. Идите.

Она сказала это так, будто распоряжалась в собственной мастерской. Старшина встал.

Савел задержался.

— Ты умеешь такую повязку?

— Теперь умею. Лекарь показал.

— Не стоило затягивать без меня.

— Ногу или повязку?

Старшина усмехнулся и сразу поморщился от боли в щеке. Савел вышел, не ответив.

Ключ нашли под кормушкой. Он провалился между досками и висел на кольце, зацепившись за гвоздь. Старшина опустился на колени, но рука не проходила в щель. Савел принёс ломик, приподнял доску, Лада достала ключ двумя пальцами.

— Теперь мост откроете? — спросил кто-то у ворот конюшни.

Там уже собрались возницы. Весть о найденном старшине привела их быстрее, чем любая команда.

— Теперь достанем кружала, — сказал Савел.

— Значит, к обеду?

— Значит, после установки будет осмотр.

— К вечеру?

— Не знаю.

— Он никогда не знает, когда пропускать, — громко сообщил Бран. — Зато всегда знает, когда брать.

Мира вышла из кухни с деревянной ложкой в руке.

— Бран, ты три зимы должен за стойло.

Очередь засмеялась. Закупщик побагровел.

— А ты сейчас на моих возницах наживаешься!

— Каша по той же цене, что вчера. Можешь не есть.

— Потому что муку вы провезли до закрытия.

— Потому что я покупаю её заранее, а не после того, как проголодаюсь.

Савел встал между ними.

— Мира.

— Что — Мира? Он называет меня воровкой у моего котла.

— Мне нужны люди для кружал.

— Возьми его. Он большой.

Бран отступил, словно его и правда собирались запрячь.

Савел оглядел собравшихся.

— Нужны восемь человек: четверо с каждого берега. Работа оплачивается из мостового сбора. Установка до полудня. После неё осмотрят два мастера, выбранные очередями. Если они подтвердят, что лёгкий проезд безопасен, начнём пропускать порожние телеги.

— А гружёные? — спросила торговка птицей.

— После укрепления кладки.

— Когда?

— Когда привезём лес и раствор.

— По закрытому мосту?

Вопрос повис. Лес лежал в Редене, известняк — в Ливее. В обычный день обозы встретились бы на переправе. Теперь каждый материал находился не на том берегу, где был нужен.

— Лодками, — сказал Савел.

— За чей счёт?

— За мостовой.

— В ящике пусто, — напомнил Тис, подошедший с переправы.

Савел посмотрел на помощника. Тот понял, что сказал лишнее, но слово уже услышали.

— Вот! — Бран вскинул дощечку с зарубкой. — Они годами собирали, а после одного дня нечем заплатить за лодку.

— Ящик пуст после возврата сегодняшних пошлин, — сказал Савел. — Запас хранится отдельно.

— Где?

— В семейном доме, конечно, — ответил кто-то.

— Под кроватью смотрителя!

— На приданое дочери!

Лада вышла из конюшни, вытирая руки. Насмешки оборвались не сразу. Она остановилась рядом с отцом.

— Покажи книгу сборов, — сказала она.

Савел повернулся к ней.

— Сейчас не время.

— Именно сейчас.

— Книга в доме.

— Я принесу.

— Нет.

Одно короткое слово сделало то, чего не смогли крики: вокруг стало тихо.

Савел знал книгу до последней строки. В ней были записаны поступления, покупка железа, оплата работников, замена каната, зерно для дежурных и доля семьи смотрителя. Ничего, чего следовало стыдиться. Но книга принадлежала дому. Отец передал её Савелу вместе с ключами и произнёс: «Мост отчитывается перед тем, кто за него отвечает». Тогда это звучало разумно.

Теперь перед ним стояли люди, которым закрытый мост стоил больше, чем он мог возместить.

— Платить рабочим буду я, — сказал Савел. — Если запаса не хватит, из дома.

— Это не ответ, — сказала Лада.

— Другого сейчас не будет.

Бран рассмеялся.

— Слышали? Деньги общие, книга семейная.

Мира поставила ложку на край котла.

— Савел, принеси книгу.

Он посмотрел на жену. Она не сердилась. Это было хуже. Она считала.

— Потом.

— Тогда рабочие будут не из очереди, — объявила седая гончарка, успевшая перейти мост пешком. — Ливея не отдаст людей на тайную работу за тайные деньги.

— Работа не тайная.

— Под арку нас пустят?

— На страховке и по одному.

— Смету увидим?

— Какую смету? Арка треснула вчера.

— Значит, составь сегодня.

С реденской стороны заговорил староста кожевников:

— И мастеров выбираем мы. По одному от каждого берега.

— Это я предложил.

— Тогда запиши, чтобы завтра не передумал.

Кто-то принёс доску. Кто-то — кусок мела. За несколько минут у заставы появился список условий, будто очередь заключала мир после долгой войны. Четверо рабочих от Редена, четверо от Ливеи. Два независимых мастера. Открытый подсчёт расходов. Порожние телеги только после осмотра. Сначала скоропортящийся товар, потом свадебный заказ, потом остальные по времени прибытия.

На последнем пункте спор вспыхнул снова.

— Почему свадебный заказ раньше? — спросил Бран.

— Потому что посуда не протухнет, но свадьба сегодня, — ответила Иара с разбитой губой.

— У меня договор.

— У невесты тоже.

— Реденская свадьба, между прочим, — вставила торговка птицей. — Значит, ваша посуда нужна нашему берегу.

— Тогда ваш берег пусть за нею лодку пришлёт.

— А ваш пусть моих кур кормит.

Савел слушал, как два берега делят одну очередь, и постепенно понимал: порядок, которым он пользовался всю жизнь, исчез. Раньше он называл телегу, проверял вес, принимал монету, открывал решётку. Недовольные ругались по одному и проходили. Закрытая дорога связала их вместе. Теперь всякое его решение становилось выгодой для одной группы и потерей для другой, а значит, требовало причины, которую можно произнести вслух.

Не всякая причина была опасной формулой.

Эту простую мысль он почему-то раньше не отделял от остальных.

— Порядок будет такой, — сказал Савел. — Сначала лекарства и еда, которая испортится сегодня. Затем груз, нужный на событие с назначенным временем, если это подтвердит заказчик с другого берега. После — по зарубкам ожидания. Не по княжествам.

— Кто решит, что испортится? — спросил кожевник.

— Два выбранных человека. Один от каждого берега.

— А если не согласятся?

— Груз ждёт.

— А если это наши и ваш?

— Не наши и ваш. Реден и Ливея.

— Ты сам реденец, смотритель.

— Моя мать была из Ливеи.

— А пошлину тратишь здесь.

Это было правдой лишь наполовину. Железо покупали в Ливее, лес — в Редене, работников нанимали отовсюду. Но дом, двор и семейная кладовая стояли на реденском берегу. Пока мост был открыт, движение монет скрывало эту тяжесть. Стоило перекрыть дорогу — и каждый увидел, куда вечером уходит сборщик с ящиком.

— Книгу принесу к полудню, — сказал Савел.

Мира выдохнула. Лада не улыбнулась, но подняла доску и дописала ещё одну строку: «Книга расходов — у заставы».

— Не сама книга, — предупредил Савел. — Выписка за год.

— Почему не сама?

— Потому что в ней имена тех, кому платили, и долги тех, кого пропускали без монеты.

Тишина стала другой. Несколько людей отвели глаза. Почти на каждом берегу находился кто-то, кого дом Вережей однажды пропустил в долг: к лекарю, на похороны, за сбежавшим скотом. Открытая книга могла доказать честность Савела и одновременно выставить чужую бедность напоказ.

— Выписка без имён, — согласилась седая гончарка. — Доход, материалы, работа, доля смотрителя.

— До полудня, — повторил Савел.

Восемь работников выбрали быстро. Бран не попал в их число. От Редена пошли кожевник, два возчика и женщина-плотник. От Ливеи — гончар, лодочник и двое каменщиков, оказавшихся в очереди с собственными телегами. Они вместе отправились к сараю за кружалами.

Когда первый тяжёлый полукруг вынесли на дорогу, люди расступились. Дерево было старым, с отметинами прежних ремонтов. На боку вырезали годы паводков. Многие в очереди впервые увидели вещь, ради которой их задержали.

— Это всё? — спросил Бран.

Женщина-плотник остановилась.

— Попробуй поднять один край, потом спросишь.

Он не попробовал.

Кружала перенесли по мосту на плечах. Савел шёл рядом и считал шаги. На первом пролёте люди замолчали сами, хотя никто не приказывал. Под ногами оставались две тонкие трещины, обведённые мелом. Иара несла пустой короб с посудой за спиной и ждала у белого камня. Ратки среди людей не было. Кел Орам стоял далеко у ливейского таможенного дома и записывал что-то в свою маленькую книгу.

У служебной лестницы Савел остановил рабочих.

— Под аркой тесно. Спускаются четверо. Остальные подают. Страховочный пояс не снимает никто.

— А ты? — спросила Лада.

Он не заметил, как она присоединилась.

— Я спускаюсь первым.

— У тебя один пояс на четверых?

— В сарае ещё три.

— Пять, — поправил ливейский каменщик. — Два висят за дверью.

Савел посмотрел на него.

— Откуда знаешь?

— Я их шил. Три года назад. Ваш отец заказал шесть, забрал пять, за шестой не заплатил.

— Отец умер пять лет назад.

— Значит, семь лет назад. Долги время считают лучше людей.

Несколько рабочих засмеялись. Савел не стал спорить.

— Если пояс годен, получишь плату за шестой из запаса.

— Запиши в выписку.

— Запишу.

Они спустились под мост. Сверху очередь видела их головы, плечи, верёвки и тяжёлое кружало, которое медленно уходило за край. Работа, прежде скрытая арками, стала зрелищем. Люди подавали команды, повторяли их по цепочке, удерживали канаты. Реденец принимал вес от ливейца, ливеец закреплял клин, вытесанный реденской плотницей. Когда раму поставили под ослабленный участок, каменщик ударил по ней киянкой и прислушался.

— Теперь примет пустую телегу, — сказал он.

— Одну, — уточнил Савел. — Потом осмотр.

— Две, если между ними пройти арку снизу.

— Одну.

Каменщик пожал плечами.

— Твоя должность.

Савел посмотрел вверх. По краю парапета виднелись лица. Десятки людей ждали его решения. Ещё вчера слова «твоя должность» укрепили бы его. Теперь они прозвучали как предупреждение: если он один решает, один и будет виноват.

— Одну с каждого берега, — сказал он. — Порожние. После каждой — совместный осмотр.

— Это уже две, — заметил каменщик.

— Это два берега.

Первой пошла телега Иары. Посуда осталась на ливейской стороне; девушка вела пустую повозку, а её мать шагала рядом. Колёса медленно поднялись на первый пролёт. Дерево под аркой тихо приняло вес. Савел держал ладонь на стойке кружала и чувствовал каждую неровность дороги. Телега пересекла ослабленное место, потом второй пролёт и покатилась к Редену.

Люди закричали. Не от радости за гончаров — от надежды, что сейчас поедут все.

Савел поднялся наверх и снова поставил решётку.

Крик стал яростнее прежнего.

— Вы обещали открыть!

— Он своих пропустил!

— Каких своих? Она из Ливеи!

— Посуда для реденской свадьбы!

— Телега пустая!

— Тогда зачем пропускали?

Савел встал у решётки. Рядом поднялись седая гончарка, реденская плотница и оба выбранных мастера. Впервые он не был единственным человеком, которому задавали вопросы.

— Арка выдержала первую проверку, — громко сказала плотница. — Теперь осмотр. Потом одна порожняя телега в обратную сторону.

— Чья?

Начался новый спор, но уже не прежний. Люди доставали зарубки ожидания, сравнивали время, искали свидетелей. Два берега всё ещё не доверяли друг другу и Савелу. Зато теперь они видели кружала, рабочих и правило, по которому можно было оспаривать очередь.

Лада подошла к отцу.

— Выписка до полудня, — напомнила она.

— Помню.

— Я помогу убрать имена.

— Книгу дам Мире.

— Потому что мне не доверяешь?

— Потому что Мира её вела последние семь лет.

Лада удивилась.

— Я думала, ты.

— Все так думают.

— А кто решает, что записывать?

Савел посмотрел на мост. Под первым пролётом люди с двух берегов проверяли клинья. У дальнего таможенного дома Кел Орам закрыл книгу и ушёл за угол. Очередь медленно училась быть чем-то большим, чем толпа задержанных телег.

— До вчерашнего дня решал я, — ответил Савел. — Похоже, это тоже придётся чинить.

Глава 3. Долг за рассказ

К полудню на ливейской стороне поставили стол под полосатым навесом.

Савел сперва решил, что кто-то из застрявших торговцев догадался продавать еду. Очередь за столом была слишком ровной для котла Миры и слишком тихой для вина. Люди подходили по одному, клали перед писцом дощечки или свёрнутые листы, слушали, ставили крест либо прижимали к бумаге большой палец. Потом переходили к другому краю стола, где им наливали воду и предлагали сесть на лавку.

Над навесом висел знак долговой палаты: железный круг с прорезью посередине. Такой круг изображал монету, через которую уже нельзя было протянуть новый шнурок. Отец Савела говорил, что честный долг любит дверь и свидетеля, а долговая палата любит площадь. На площади стыд работал вместо замка.

Гард Нор сидел не за столом, а сбоку, в тени таможенного дома. На нём был серый дорожный кафтан без золотой тесьмы, только застёжки отливали медью. Рядом стояли два стражника с опущенными копьями. Наместник не повышал голоса и никого не подзывал. Люди сами оглядывались на него, прежде чем принять перо у писца.

— Он приехал час назад, — сказал Тис.

Савел продолжал смотреть на стол.

— Почему не сообщил?

— Ты был под первой аркой. Я послал мальчишку с рыбного ряда, но Мира заставила его таскать воду раненому.

— Мира никого не заставляет.

— Тогда он сам решил, что раненый важнее наместника.

Упрёк получился справедливым. Савел провёл ладонью по парапету. Камень нагрелся, но в глубине первого пролёта всё ещё жила холодная слабость. Два дополнительных кружала уже стояли под аркой. Они позволяли пропускать пеших с ручной кладью и пустые телеги по одной, но тяжёлый обоз Савел не пустил бы даже под княжеской печатью.

— Кто к нему подходил?

Тис загнул палец.

— Ратка. Вдова с красным платком, она ещё торгует свечами возле ливейской часовни. Мельничиха из Кручи. Трое лодочников. Гончары Иары. Старик с козой, имени не знаю. Бран дважды ходил, но в очередь не встал.

— Ратка снова рассказывал?

— Сидел на лавке. Что говорил, не слышал.

— Где Лада?

— У лекаря. Ты сам разрешил.

Савел ничего не ответил. Он помнил, что разрешил ей помочь с раненым до вечера. Ему просто хотелось, чтобы дочь оказалась рядом, когда он смотрел на Гардов навес. Хотелось не ради помощи, а ради возможности удержать её от чего-нибудь. Эта мысль рассердила его сильнее, чем Тисова дерзость.

У стола поднялась свечница в красном платке. Писец подал ей два листа: один оставил перед собой, другой протянул через стол. Женщина прижала бумагу к груди, словно получила не расписку, а разрешение дышать. Потом села на лавку рядом с Келом Орамом. Тот самый служащий, который вчера купил у Ратки слово, теперь держал на коленях маленькую счётную книгу.

Кел спросил что-то. Свечница оглянулась на мост и заговорила.

Савел сошёл с парапета.

— Никого не пускай к первому пролёту, — сказал он Тису.

— Пеших тоже?

— Пускай. Но если кто-то остановится и начнёт рассказывать про мост, выводи за белый камень.

— А если рассказывает не про мост?

— Не цепляйся к словам.

— Я потому и спрашиваю, что слова у нас теперь ломают камень.

Савел хотел оборвать его, но Тис уже смотрел не на него, а на навес. Помощнику было шестнадцать. Его отец погиб на лесосплаве, мать стирала бельё у гарнизона, и за обучение Савел не брал денег. Однако право стоять у решётки досталось Тису не из милости. Он различал скрип мокрой оси и сухой, замечал, когда подкова цепляет плиту, и никогда не забывал, какой клин Савел велел вынуть. Если даже он не понимал нового правила, очередь тем более не поймёт.

— На самом мосту нельзя произносить старые слова о том, как он держится, — сказал Савел. — Всё остальное можно.

— Какие старые слова?

— Если бы я их назвал, запрет потерял бы смысл.

Тис нахмурился.

— Тогда я должен угадывать.

— Пока — да.

— Плохо придумано.

— Не мной.

Савел пошёл к ливейскому берегу. На середине моста ветер дёрнул полу плаща. Под подошвами лежали знакомые плиты: тёмная с белой жилкой, широкая со следом подковы, узкая, которую отец велел обходить в мороз. Теперь каждая казалась ухом. Савел слышал обрывки разговоров и невольно отделял опасные слова от безобидных.

Две женщины спорили о цене соли. Мальчик перечислял лодки. Возчик клял закрытую дорогу. Старик объяснял козе, что на другом берегу трава ничем не лучше. Никто не говорил о старой кладке, но Савел всё равно торопил людей движением руки.

За белым камнем он остановился и позволил себе вдохнуть глубже. Здесь слова уже не могли отнять у арок силу. Вчера Кел это проверил: продолжил расспросы всего в нескольких шагах от границы переправы. Значит, наместнику было важно не только собрать предания, но и отделить настоящие части формулы от деревенских присказок. Для проверки ему всё равно придётся приводить рассказчиков на мост.

Свечница говорила Келу:

— Моя бабка называла среднюю арку горбатой коровой. Потому что зимой пар от воды поднимался, будто дыхание. Больше ничего не помню.

Кел сделал отметку в книге.

— А песня была?

— Какая песня?

— Когда камни везли.

— Может, и была. Бабка пела всё подряд.

— Слова про берег, воду, руки?

— Я долг уже списала.

Женщина показала ему лист. Кел улыбнулся.

— Списали пеню за три месяца. Если вспомните песню, можно обсудить основную сумму.

— Здесь написано: долг уменьшен до четырёх серебряных.

— Именно. Было пять и восемь медяков пени.

— Мне сказали, за рассказ простят всё.

— Кто сказал?

Свечница обернулась к писцу. Тот уже разговаривал с мельничихой и не поднял головы.

Кел расправил лист в её руках и провёл ногтем по строке.

— Видите: «за сведения, признанные полезными палатой». Полезной признана часть. За неё и сделан вычет.

— Я поставила палец, потому что писец прочитал иначе.

— Он прочитал ровно то, что написано.

— Я не умею читать.

— Поэтому вам и читали вслух при двух свидетелях.

Свидетели сидели по концам стола и смотрели каждый в свою сторону.

Савел подошёл к лавке.

— Покажите расписку.

Кел закрыл счётную книгу.

— Вы теперь проверяете бумаги Ливеи, смотритель?

— Я проверяю, за что людей ведут к моему мосту.

— Никого не ведут. Госпожа Сая пришла сама.

Свечница протянула Савелу лист. Он читал медленно. Буквы знал хорошо, но писцы долговой палаты умели укладывать простую вещь в такую тесноту слов, что человек успевал устать прежде, чем находил цену.

Сая задолжала торговому дому Вирта четыре серебряных за воск, фитиль и место на складе. Дом Вирта передал право взыскания ливейской палате. Палата добавила плату за перепись, печать, двух посыльных и хранение расписки. Гард Нор выкупил право требования за сумму, которая в листе не называлась. Теперь должница могла гасить долг монетой, товаром, работой либо «сведениями о сооружениях, дорогах, старых правах и обычаях, имеющими пользу для управления заставой». Полезность определял держатель расписки.

Под пальцем Саи стояла свежая строка: вычет в восемь медяков.

— Вы сказали ей, что простите долг за рассказ? — спросил Савел.

— Я ничего ей не говорил, — ответил Кел. — Я служащий, не держатель.

— А писец?

— Спросите писца.

Сая забрала лист.

— Мне у часовни сказали, — призналась она. — Девка в зелёном. У неё на шее был такой же круг.

— Имя?

— Не спросила.

— Что именно сказала?

— Что господин наместник даёт бедным честный выход. Одно старое предание за одну расписку.

Кел развёл руками.

— Предание вы рассказали. Расписка осталась у вас. Ни одного ложного слова.

Сая встала так резко, что лавка качнулась.

— Верните мне бабкины слова.

Кел не засмеялся. От этого его лицо стало неприятнее.

— Слова остались при вас.

— Тогда и восемь медяков заберите.

— Сделанный вычет возврату не подлежит.

Она замахнулась распиской, словно могла хлестнуть его бумагой, но Савел придержал её за локоть.

— Не здесь.

— А где? — спросила Сая. — На вашем берегу? Там у меня другой долг.

Она выдернула руку и ушла к дороге. Красный платок плыл над толпой, пока не скрылся за гончарными коробами.

— Выгодная служба, — сказал Савел Келу. — Покупаете то, чего нельзя вернуть, а цену назначаете после покупки.

— Люди продают время, руки, урожай, — ответил Кел. — Почему память должна быть особенной?

— Потому что вы врёте о плате.

— Вы это докажете?

Кел постучал ногтем по закрытой книге.

— У нас есть расписка, два свидетеля и добровольный рассказ. У вас — недовольство женщины, которая надеялась получить больше. Если бы мостовая пошлина прощала телегу за одну песню, очередь выстроилась бы до княжеских ворот.

— Моя пошлина написана на доске.

— А причина закрытия — нет.

Кел попал точно. Савел услышал это и потому не стал отвечать сразу.

У стола тем временем мельничиха положила перед писцом кожаный мешочек. Писец высыпал на ладонь три монеты, пересчитал и вернул одну.

— Почему она платит, если вы списываете долги рассказами? — спросил Савел.

— У каждого свой договор.

— У каждого своя ловушка.

— У каждого свой долг.

Кел поднялся с лавки. Он был ниже Савела и моложе, но держался так, словно за его плечом стояла не пара стражников, а весь порядок двух княжеств.

— Ваш рыбак Ратка задолжал за зимнюю соль. Сая — за воск. Мельничиха взяла зерно после пожара и не вернула. Гончары разбили заказ и должны купцу возмещение. Их никто не заставлял брать чужое.

— А Гард купил их расписки дешевле полной суммы.

— Риск стоит денег.

— Какой риск? Люди всё равно должны ему целиком.

— Могут не заплатить.

— Тогда вы заберёте лодку, двор, круг или рассказ.

— Не мы придумали долги, смотритель.

Савел посмотрел на наместника. Гард беседовал со старшим гончаром, матерью Иары. Женщина держала руки на столе ладонями вниз, будто боялась, что у неё отнимут даже пальцы. Гард слушал внимательно, иногда кивал. Со стороны он казался единственным человеком здесь, который не торопит должника.