Молчание на переправе

Она говорила спокойно, и это было хуже крика.

— Я дам вам признаки опасных рассказов, — сказал Савел. — Без самих слов. Про семь частей, про первого кладчика, про названия опор и приказ, которым будто бы усмиряли реку. Всё такое записывайте отдельно и не повторяйте на мосту.

— Это уже можно выполнить, — сказала Мира.

Лада вернулась к столу и взяла хлеб.

— До завтра.

— Что до завтра?

— До завтра этого хватит. Потом я снова спрошу.

Савел едва не улыбнулся. Угроза была честнее покорности.

Они поели остывшую похлёбку. После Мира пересчитала кассу. В ящике лежало серебра меньше, чем требовалось только на два новых кружала и поперечную раму. Плата за комнаты покрывала еду, но не ремонт. Если тяжёлый проезд не откроется за три дня, придётся продать одну из упряжных лошадей или занять.

— Не у палаты, — сказала Лада.

— Спасибо, что уточнила, — ответила Мира.

Савел снял с пояса ключ от сборного ящика и положил на стол.

— Завтра пошлины опять не будет. Порожние пропустим бесплатно, чтобы не копить очередь. Пеших тоже.

Мира записала решение на обороте счётной дощечки.

— Подпиши.

— Ты мне не веришь?

— Верю. Но через неделю ты будешь помнить, что сказал «до ремонта», а я — что «до открытия тяжёлого проезда». Домашняя память спорит не хуже княжеских грамот.

Он поставил свою метку. Мира — свою. Лада добавила рядом маленькую лодку.

— Ты не сторона решения, — сказал Савел.

— Я свидетель.

На рассвете до открытия ворот они вынесли к мосту доску. На ней крупно было написано: тяжёлый проезд закрыт; порожние телеги идут по одной после осмотра; плата до нового объявления не берётся; рассказы о мосте на переправе не повторять; причины повреждения разъясняются вечером в постоялом дворе.

Савел прочёл надпись дважды. Последняя строка пугала его сильнее первой. Она обещала людям не просто приказ, а объяснение, и теперь отступить можно было только у всех на виду.

Мира прибила доску к столбу четырьмя гвоздями.

— Дом потеряет ещё один день, — сказала она. — Пусть хотя бы мост получит от него пользу.

С другого берега показался одинокий всадник. Он ехал со стороны Ливеи, низко пригнувшись к шее коня. На спине был дорожный мешок, к седлу привязана короткая лопата, а поверх плаща тянулся выцветший ремень с медной застёжкой в виде семи арок.

Савел узнал застёжку раньше лица.

Ен не носил её пятнадцать лет.

Глава 6. Брат с другого берега

Ен остановил коня перед белым камнем и не въехал на мост.

За пятнадцать лет он стал суше, темнее лицом и короче в волосах. На подбородке белел косой шрам, которого Савел не помнил. Плащ был ливейского покроя, с разрезом для верховой езды, но медная застёжка принадлежала дому Вережей. Отец заказал две одинаковые, когда сыновьям исполнилось шестнадцать.

Свою Савел носил в ящике с мерными скобами. Ен, уходя, бросил застёжку в грязь.

— Спешись, — сказал Савел.

— Доброе утро и тебе.

— Тяжёлых не пропускаем. Коня проведёшь в поводу.

Ен оглядел доску с правилами, шесть кружал под первым пролётом и очередь порожних телег.

— Наконец-то написал людям, что им можно?

— Кто сообщил?

— О чём? Что мост треснул или что мой брат всё ещё начинает разговор с допроса?

Лада стояла за плечом Савела. Ен посмотрел на неё и снял перчатку.

— Ты была вот такая, когда я уходил.

Он показал ладонью высоту до колена.

— Я была четырёхлетняя. Обычно они такие.

— Значит, узнал верно.

— А я тебя нет.

Улыбка у Ена дрогнула. Он перевёл взгляд на Миру.

— Здравствуй.

— Здравствуй, — ответила она. — Почему приехал?

— В Круче говорили, что Вереж закрыл мост из-за песни. В Ливее — что наместник скупает старые слова. Вчера каменщик сказал, что погасло серебро под двумя арками. Я решил, что семейная ссора подождала достаточно.

— Она не ждала, — сказал Савел. — Она закончилась.

— Тогда я приехал вовремя. Можно начать новую.

Тис фыркнул, притворившись, что кашляет. Савел велел ему открыть ворота для первой телеги.

— Переходи молча. Поговорим в доме.

— О мосте нельзя?

— Старые слова не произноси.

— Какие именно?

— Ты знаешь.

Ен погладил коня по шее.

— Вот это нам и предстоит выяснить.

Он ступил на первый пролёт. Савел шёл рядом и следил не за братом, а за камнем под его сапогами. Ен молчал. На середине только поднял голову, прислушиваясь к стуку молотков снизу. Возле второго пролёта задержался у угольной метки над повреждённым швом, но Савел взял коня под уздцы и повёл дальше.

За реденским белым камнем Ен выдохнул.

— Два слова?

— Возможно.

— Какие пролёты?

— Первый и второй.

— Тогда у вас меньше времени, чем думаешь.

Савел развернул его к себе.

— Откуда знаешь?

— В доме.

— Ты пятнадцать лет не имел права ставить условия.

— А ты пятнадцать лет имел все права. Посмотри, как помогло.

Мира встала между ними и забрала повод.

— Лада отведёт коня. Вы оба пойдёте на кухню. Если кто-нибудь начнёт махать руками, получит сковородой. Условия мои: двор мой.

Ен поклонился ей серьёзнее, чем княгине.

На кухне ещё пахло вчерашней похлёбкой. Мира закрыла ставни со стороны двора, отправила Тиса к мосту и положила на стол чистую дощечку. Савел остался стоять. Ен снял мокрый плащ, аккуратно сложил на лавке и положил сверху дорожный мешок.

— Говори, — сказал Савел.

— Сначала хочу увидеть повреждения.

— Нет.

— Тогда записи отца.

— Нет.

— Хороший разговор. Я соскучился.

Лада села напротив него.

— Что ты знаешь о происхождении формулы?

Савел повернулся к дочери.

— Не начинай с этого.

— Он приехал из-за этого.

Ен изучал её лицо.

— Что тебе рассказал отец?

— Семь слов связаны с семью пролётами. Произнесённые на переправе, они ослабляют серебряную связку. Полная фраза распускает старое заклинание.

— Кто создал связку?

— Первый смотритель Вереж.

— Как его звали?

Лада открыла рот и посмотрела на Савела.

— Имя не входит в безопасную часть, — сказал он.

— Потому что ты сам его не знаешь, — ответил Ен.

Мира положила ладонь на дощечку.

— Что значит «не знаешь»?

— Отец рассказывал нам о Безымянном Кладчике. Будто наш предок пришёл к реке, уложил семь арок, связал их серебром и получил право на пошлину от обоих князей. Ни имени, ни года, ни свидетелей. Удобная древность: чем меньше можно проверить, тем легче наследовать.

— Грамота существует, — сказал Савел.

— Грамота на сбор пошлины младше моста на сто восемьдесят лет.

— Откуда число?

— Из ливейского хранилища. Я там работаю.

Савел рассмеялся.

— Тебя выгнали за кражу записей, и ты стал архивным писцом?

— Сначала землекопом. Потом переписчиком у подрядчика. Потом научился читать не только то, что мне разрешают.

Ен развязал мешок и вынул свёрток в промасленной коже. Положил его на стол, но не раскрыл.

— Первую переправу строили артели обоих берегов. Реден давал дуб и железо, Ливея — тесаный камень и известь. Серебро собирали с семи общин. Никакого Вережа среди первых мастеров нет.

— Ты нашёл список работников двухсотлетней давности и решил, что он полный?

— Нашёл три списка. Расходный, податный и поминальный. В каждом разные имена, но повторяются семь старшин. Они и составили связующую фразу.

— Семеро не могли хранить её.

— Поэтому разделили. Каждый знал своё слово и способ укрепить один пролёт. Формулу нельзя было произнести целиком одному человеку.

На кухне стало слышно, как в стене скребётся мышь.

Лада первой нарушила тишину:

— Значит, смотритель не хранил семь слов?

— Изначально не хранил. Он следил, чтобы общины меняли хранителей и не собирались на мосту вместе.

Савел потянулся к свёртку. Ен прижал его ладонью.

— Это копии. Оригиналы в Ливее.

— Покажи.

— Теперь хочешь читать чужие записи?

— Покажи.

Ен развернул кожу. Внутри лежали четыре листа разного размера. Почерк был мелкий, не семейный. На первом значились поставки дуба, железных скоб, извести и серебряной стружки. На втором — выплаты артелям. На третьем Савел увидел рисунок семи арок и знаки общин над каждой.

— Это может быть другой мост.

— Река названа трижды. Вот Красная круча на ливейском берегу. Вот старое устье Мжи. Вот расстояние между быками.

Мира поднесла лист к окну.

— Бумага новая.

— Копия сделана мной семь лет назад. Под каждой есть шифр полки и книги. Можете проверить.

— Почему не привёз раньше? — спросила она.

— Кому? Савелу, который отправил бы всё в печь? Отцу, который назвал меня вором? Княжескому писцу, чтобы тот продал сведения наместнику?

— Мне, — сказала Мира.

Ен опустил глаза.

— Тебе мог.

— Но не привёз.

— Нет.

Она вернула лист на стол.

— Тогда не изображай единственного честного человека в семье.

Ен кивнул. Савел ожидал колкости и не дождался.

— Отец солгал не только о строителях, — продолжил брат. — Он сказал, что формула один раз вошла в серебро и с тех пор неизменна. В записях иначе. Каждые семь лет хранители встречались вне переправы, проверяли слова и обновляли раствор малыми долями. Слова были не вечным чудом. Это был уговор между людьми.

— Серебро реагирует на них до сих пор.

— Конечно. Чара настоящая. Ложь — в том, что она принадлежит нашей крови.

Савел посмотрел на рисунок. Семь знаков над арками: колос, рыба, молот, кувшин, ладонь, колесо, ветвь. Он видел их прежде на нижних камнях, принимал за метки поставщиков и никогда не спрашивал, почему ни одна не похожа на герб Вережей.

— Если общины знали слова, куда они делись? — спросила Лада.

— Их меняли, дробили, прятали в песнях и рабочих присказках. Потом два княжества воевали. Хранители погибали или уезжали. Один из поздних смотрителей собрал остатки и объявил, что только его дом способен удерживать мост.

— Кто?

— Вероятно, Орд Вереж. Его имя первое в грамоте о пошлине.

Савел знал Орда как третьего смотрителя, человека, который спас переправу во время ледохода. Отец называл его Тихим. В семейной книге возле имени стоял знак закрытого рта.

— Предположение, — сказал Савел.

— Да. В отличие от отца, я отмечаю, где предполагаю.

Удар пришёл точно. Савел отошёл к очагу.

— Ты взломал его сундук.

— Взял ключ из твоей куртки.

— Украл.

— Прочёл тетрадь нагрузок и переписал три страницы.

— После чего собирался продать ливейцам.

— Я собирался отдать мастерам.

— Тебя нашли у купеческого двора.

— Там ждал каменщик.

— С деньгами.

— С образцами извести. Деньги подбросил отец.

Савел шагнул к нему. Мира не взяла сковороду, лишь встала, и этого хватило.

— Ты обвиняешь мёртвого, — сказал Савел.

— Мёртвые тоже лгут. Особенно если живые повторяют за ними.

— Я видел монеты.

— Ты видел мешочек на моём столе. Спросил ли ты, откуда он?

Савел помнил тот вечер слишком хорошо: распахнутый сундук, отцовские тетради на полу, Ена у двери. Отец держал мешочек двумя пальцами, как дохлую крысу. Савел ударил брата прежде, чем тот успел сказать три слова.

— Ты кричал, — произнёс он.

— Что именно?

Савел не ответил. Он помнил шум, но не фразы.

— Я кричал, что серебро должно быть в ремонтной кассе, — сказал Ен. — Отец продал часть стружки и спрятал деньги у меня. Я нашёл недостачу в тетради нагрузок, потому и полез в остальные записи.

Мира повернулась к Савелу.

— В расходной книге того года был пробел. Твой отец сказал, страницы залило.

— Их действительно залило.

— Только листы про серебро?

— Я не знаю.

Это были самые тяжёлые слова утра. Не опасные для камня — опасные для человека, который пятнадцать лет выдавал уверенность за долг.

Лада взяла лист со знаками общин.

— Ты знаешь хотя бы одно слово?

Ен посмотрел на Савела.

— Знаю то, которое отец не успел забрать.

— Не произноси, — одновременно сказали Савел и Мира.

— Я не затем ехал. Оно записано не буквами. Покажу знак вне дома и вне переправы, когда решим, кто должен его хранить.

— Его храню я, — сказал Савел.

— Вот это и разрушило старый уговор.

— А твой способ? Раздать слова девятнадцати должникам во дворе?

— Нет. Разделить сведения и ответственность между теми, кто действительно чинит пролёты. Чтобы никто, включая тебя и меня, не мог один назвать всю фразу.

— Гард уже собирает её по частям.

— Потому что части рассыпаны среди людей, которые не знают их цены. Тайна без хранителей становится товаром.

Мира забрала у Лады лист и снова завернула копии в кожу.

— До обеда никто никуда не идёт. Савел принесёт тетрадь нагрузок. Ен отметит, что совпадает с ливейскими записями. Лада перепишет безопасное. Потом Хорт и Эрдан проверят цифры на камне.

— Ты распоряжаешься семейными книгами? — спросил Савел.

— Нет. Распоряжаюсь своим столом. Можешь уйти вместе с книгой и дальше платить за каждую свою тайну из нашего амбара.

Ен тихо свистнул.

— Не начинай любоваться, — сказала ему Мира. — Ты пятнадцать лет тоже молчал.

— Справедливо.

Савел взял ключи. У двери Лада догнала его.

— Я пойду с тобой.

— Зачем?

— Чтобы тетрадь дошла сюда, а не случайно осталась в запертом сундуке.

— Ты мне не доверяешь?

— Сегодня я учусь отмечать, где предполагаю.

Они вышли к мосту. У ворот ждали Эрдан и Хорт, оба в известковой пыли. Второй пролёт они уже выскоблили и теперь спорили о доле речного песка. На столбе висела утренняя доска, а под ней кто-то углём добавил: «Наместников тоже вести по одному».

Савел стёр приписку рукавом.

На другом берегу показался полосатый навес долговой палаты. Служащие ставили его в прежнем месте. Рядом Кел раздавал людям новые листки, и очередь к нему была длиннее вчерашней.

— Они уже знают, что Ен приехал? — спросила Лада.

— Скоро узнают.

— Гард станет покупать его долг?

— У Ена нет долга.

— У каждого есть. Не всегда денежный.

Савел посмотрел на дом, где брат сидел за столом, с которого его когда-то изгнали. Потом — на навес Гарда. Между ними лежали семь арок и две ослабленные серебряные жилы.

Впервые Савел понял, что возвращение Ена опасно не потому, что брат может выдать формулу. Опасность была в другом: если копии настоящие, дом Вережей никогда не владел мостом по тому праву, которое Савел защищал всю жизнь.

А значит, сохранить переправу и сохранить своё наследство могло оказаться двумя разными делами.

Глава 7. Наследница без согласия

Лада дождалась, когда отец запер семейную тетрадь, и положила ладонь на крышку сундука.

— Теперь мой разговор.

Савел держал ключ двумя пальцами. После возвращения Ена он почти не выпускал его из руки, будто железный зуб мог запереть не только записи, но и пятнадцать потерянных лет.

— Мы ещё не закончили с копиями.

— Вы с дядей можете разбирать их до ночи. Но утром ты обещал дать мне безопасные знания. Я хочу знать, что именно ты собирался дать и какую цену потребовать.

Мира, смывавшая мел с дощечек, перестала плескать водой. Ен сидел у окна и чинил порванный ремешок своего мешка. Никто не сделал вид, что не слышит.

Савел положил ключ на стол.

— Цена простая. Ты учишься уходу за мостом и не повторяешь услышанное на переправе.

— Это правило для любого разумного человека. Я спрашиваю про обет.

— Какой ещё обет?

— Тот, который дед заставил принести тебя. И Ена, если успел.

Ен протянул ремешок, проверяя шов.

— Меня не успел. Савелу было семнадцать, мне двенадцать. Я стоял за дверью.

Савел резко повернулся к нему.

— Ты подслушивал?

— Дверь была из трёх досок и двух щелей. Отец велел тебе положить руку на камень из среднего быка и согласиться принять всё, что он назовёт наследством. Даже если не объяснит сразу.

Лада убрала ладонь с сундука.

— Так и было?

Савел смотрел на неё, а видел, должно быть, другого себя: худого подростка в кладовой, деда Орта с седой бородой, серый речной камень на столе. Он медленно сел.

— Мне объяснили достаточно.

— До согласия или после?

— Это было не венчание и не долговая расписка.

— Поэтому согласие можно брать вслепую?

— Мне передавали ответственность за мост.

— А если бы ты отказался?

Савел не ответил.

Мира вытерла руки о передник и села рядом с дочерью.

— Что сказал бы твой отец?

— Что отказывающийся больше не Вереж.

— То есть выгнал бы семнадцатилетнего сына из дома, — сказала Лада.

— Не выгнал бы.

Ен засмеялся без улыбки.

— У нас есть способ проверить его милосердие, но для этого придётся вернуться на пятнадцать лет.

— Не вмешивайся, — сказал Савел.

— Я не вмешиваюсь. Я здесь сижу как наглядное пособие.

Лада придвинула к себе чистую дощечку.

— Я не принесу неизвестный обет. Ни на камне, ни на книге, ни на твоей руке. Не соглашусь принять всё, что ты позже назовёшь долгом. Если после этого я больше не наследница, напиши сейчас.

Во дворе застучал молоток. Под первым пролётом плотники подбивали клинья, и каждый удар проходил через пол кухни. Савел досчитал до восьмого, прежде чем заговорить.

— Если ты не знаешь правил, тебя нельзя пускать к связке.

— Я и не прошу пускать меня к связке.

— Вчера просила показать серебро.

— Чтобы понять повреждение. Хорт осматривает камень и не знает формулы. Эрдан считает нагрузку и не знает формулы. Почему для меня единственная дорога к опоре идёт через семейную тайну?

— Потому что ты моя дочь.

— Это не ответ.

Для Савела это было ответом. Лада поняла по тому, как он нахмурился: отец не прятался за словами, он действительно не видел разницы между близостью, обязанностью и правом решать за неё. Дом Вережей держался на том же растворе, что и мост: полезное смешали с опасным так давно, что боялись разделить.

Она написала на дощечке три строки.

— Вот что мне нужно. Первое: устройство опор и арок. Второе: признаки повреждения. Третье: расчёт воды, груза и временных лесов. Без слов, которые держат серебро. Без родового права. Без обещания молчать о том, что должно знать всякое ремесло.

Ен поднялся и заглянул через её плечо.

— Ещё раствор. Составы для сухой кладки и для работ ниже воды.

— Четвёртое: раствор.

Савел забрал мел и добавил:

— Течение у быков. Летом и в половодье отдельно. И ледовый удар.

Лада посмотрела на него.

— Это ты согласился или пытаешься опять дополнить мой долг?

— Согласился учить. Если хочешь стать речным мастером, учись не только тому, что кажется интересным.

— Хочу. Но выбирать, кем стать, буду я.

Он вернул мел.

— Речной мастер не выбирает реку. Она выбирает ему работу каждый день.

— Вот это уже похоже на честное предупреждение.

Мира поставила на стол кувшин.

— Значит, договорились?

— Нет, — сказала Лада. — Мы договорились о знаниях. Осталось понять, что отец потребует взамен.

Савел откинулся к стене.

— Работу. Сегодня спустишься к воде с Хортом и снимешь отметки на двух первых быках. Внизу не геройствовать, верёвку не отстёгивать, под арку без его команды не лезть. Запишешь глубину, скорость и всё, что увидишь в швах.

— А после?

— После покажу старые промеры. Сравнишь.

— Можно переписать их в общую тетрадь?

Он задержался всего на миг.

— Без знаков связки — можно.

Ен положил рядом одну из своих копий.

— У меня есть ливейские промеры за три весны. Тоже без слов.

— Сначала проверим происхождение листов, — сказал Савел.

— Проверяйте. Реке всё равно, кто из нас обижен.

К полудню солнце прогрело камни, но вода осталась тёмной и холодной. Хорт ждал у нижней площадки с двумя верёвками, мерным шестом и деревянной рамой, похожей на маленькую дверь без полотна. Он выслушал Савела, крякнул и протянул Ладе пояс.

— Надевай.

— Я спускалась сюда с отцом.

— Тогда знаешь, что пояс надевают прежде, чем спорят.

Лада затянула ремень. Савел проверил пряжку, потом узел на страховочной верёвке.

— Не так туго, — сказала она. — Я должна дышать.

— В воде тоже должна.

Хорт ослабил ремень на палец.

— Она права. Если сорвётся, тугая петля сломает ребро.

Савел нахмурился, но не затянул снова. Лада запомнила это малое отступление лучше многих его обещаний.

До первого быка шли по настилу, уложенному плотниками поверх низких козел. Вода плескала в ладонь от сапог. Над головой грохотали порожние телеги, пропускаемые по одной. Каждый удар колеса отзывался в дубовых подпорках, и Лада впервые услышала мост снизу: не как ровную дорогу, а как множество отдельных тяжестей.

Хорт приставил деревянную раму к кладке.

— Что видишь?

— Серый камень. Три новых скобы. Белёсый шов после вчерашнего раствора.

— Это увидит торговец с похмелья. Смотри на воду.

У быка течение расходилось двумя усами. Справа поверхность была гладкой, слева дрожала мелкой рябью.

— Подмывает с ливейской стороны.

— Почему?

Лада опустила шест. На отметке в две с половиной сажени он коснулся дна, но наконечник ушёл в песок.

— Там мягче.

— Или глубже. Не угадывай. Мерь.

Они сделали пять промеров вдоль рамы. Хорт называл расстояние от кладки, Лада царапала числа на восковой дощечке. Савел стоял выше, у верёвки. Он не подсказывал, но всякий раз, когда Лада наклонялась над водой, канат натягивался раньше, чем ей требовалась поддержка.

— Если держать меня так, я ничего не достану, — сказала она.

— Если отпустить, достанешь дно головой.

— Хорт, кто отвечает за верёвку?

— Сегодня твой отец.

— Тогда замените его.

Савел побледнел.

— Что?

— Мне нужен страхующий, а не хозяин поводка. Он мешает измерять.

Хорт посмотрел на течение, будто решение было написано там.

— Савел, отдай конец Тису. Сам иди сюда и покажи дочери водяной карман за скобой. Руками у тебя получается лучше, чем бояться.

Тис принял верёвку. Савел спустился на настил, проверил ногой каждую доску и встал рядом с Ладой.

— Видишь тёмное место?

— Тень от арки.

— Брось щепку.

Щепка прошла по ряби, завертелась и исчезла у кладки. Через два вздоха вынырнула ниже.

— Вода входит под нижний камень, — сказала Лада.

— Пока неглубоко. Но если песок уйдёт ещё на ладонь, образуется пазуха. Зимой в неё набьётся лёд.

— Значит, повреждение началось раньше слова Ратки?

— Подмыв — раньше. Серебро держало кладку плотнее, чем обычный раствор. Когда слово ослабило связку, старый изъян стал опасным.

— Это записано в семейной тетради?

— Есть отметка о песке три года назад.

— И что вы сделали?

— Забили мешки с глиной.

Хорт провёл ногтем по трещине между камнями.

— Мешки ушли первой весной. Надо было ставить плетёную клетку и забивать щебнем.

Савел не возразил.

Лада записала: «Подмыв замечен три года назад. Временная мера не удержалась». Потом добавила: «Слово не создало весь вред — оно сняло помощь серебра».

— Это можно писать? — спросила она.

Отец прочёл через плечо.

— Можно. Только не указывай само слово и его место в формуле.

— Место — первый пролёт — уже знает половина заставы.

— Знать, где потемнело серебро, не то же самое, что знать, какое слово связано с ним.

— Ратка его знает.

— Поэтому Гард и платил ему.

Лада посмотрела наверх. На белом камне возле ливейского въезда сидел Кел Орам и будто бы считал телеги. Рядом лежала закрытая книга долгов.

— Он следит за нами.

— Пусть, — сказал Савел. — Глубину воды взглядом не украдёшь.

— А безопасные записи можно.

— Их и не надо прятать.

Слова дались ему трудно, но он произнёс их без поправки.

У второго быка течение оказалось спокойнее, зато в растворе между двумя нижними камнями нашлась щель длиной в локоть. Хорт сунул туда тонкую железную пластину. Она вошла почти целиком.

— После «каменного быка»? — спросила Лада.

Савел поднял руку, хотя они находились не на мостовом полотне, а под аркой.

— Не повторяй купленную строку здесь. Мы не знаем, считает ли чара переправой нижний настил.

— Тогда запишу: после второго случая.

— Запиши время. Щель могла быть раньше.

Лада ощутила досаду, но поняла, что отец прав. Если они станут приписывать заклинанию каждый старый скол, то ничем не будут лучше Гарда, продающего удобное объяснение каждому должнику.

Она измерила щель в трёх местах. Хорт показал, как определить, живёт ли трещина: забил поперёк тонкую лепёшку свежей извести и поставил на ней дату.