Незанятое место

— Договорились.

Она протянула ему маркер.

— Покажи, как ты пишешь журнал.

— Зачем?

— Затем, что я видела твой журнал у Тенна. «Больше ничего не проверял». — Она улыбнулась. — Очень мило. Но в задаче пишут три колонки. Наблюдал. Предполагаю. Проверил. Видел, но не проверил — в третью колонку не идёт, даже если уверен. Особенно если уверен.

Она расчертила доску. Правая рука, та, что дрожала в перерыве, вела мел без единой дрожи.

— Наблюдал, — сказал Кай и записал в первую колонку: «Окна 2 и 5 — ?». — Предполагаю. — Во вторую: «Общая цель». — Проверил…

— Пусто. Пока пусто. Видишь? Сразу честнее.

Мира вздохнула, глядя на доску.

— Очень красиво. Но давайте честно: в четверг Вейн увидит ответ на третьей секунде и полторы минуты будет сдерживаться, чтобы не сказать.

— Я не…

— Будешь, — сказала Агния. — У тебя лицо такое. Как у человека с отвёрткой в руке.

Мира захохотала и опрокинула стакан. Вивиана, ругаясь, полезла за салфетками. Агния подняла ноги на перекладину стула, чтобы кофе не затёк ей на ботинки, и, не прерываясь, рисовала на полях журнала лужу, принявшую форму окна. Кай сидел среди них с маркером в руке и боялся пошевелиться — так боятся спугнуть птицу, севшую на подоконник. Он был не у двери и не за жёлтой линией. Он был в комнате.

— Четверг, — сказала Вивиана, вытирая стол. — Восемь утра. Не опаздывать. Вейн, кофе с меня.

— А в следующий раз с меня.

Вивиана выпрямилась и посмотрела на него.

— Посмотрим. Сначала проверь механику так, чтобы мне не за что было тебя убить.

Часть вторая. Возможный разговор

Глава 6. Шесть окон

В восемь утра четверга в комнате S1-2 было холодно, как в погребе, и пахло нагретой от ламп пылью.

Стенд занимал всю стену: шесть узких застеклённых прорезей, как щели почтовых ящиков, в каждой светящаяся шкала с цифрами и тонкой полоской указателя. Под ними пульт с шестью кнопками, по одной на канал, и седьмая — большая, красная, под прозрачным колпачком. Рядом стол: журнал, четыре карандаша и песочные часы на десять минут, неуместные здесь, как подкова на космическом корабле.

— Песочные — потому что электронный таймер вы будете гипнотизировать, — сказала Севр. — А песок течёт сам.

Их было четверо: Кай, Вивиана, Мира, Агния. Ещё в комнате сидели Севр, техник у экрана и — неожиданно — Рей, пристроившийся в углу на табурете с видом человека, зашедшего погреться.

— Правила вы знаете. Повторю, потому что правила, которые все знают, нарушают первыми. За стеной пять малых целей, независимых друг от друга. Смотрят на них шесть каналов. Ровно одна цель видна дважды. Каждый канал добавляет к показанию свой постоянный сдвиг нуля — какой, вы не знаете. Изменения сравнимы, абсолютные числа нет. Перекрёстных наводок между каналами нет — техник проверил утром: метка сама из канала в канал не переходит.

— То есть если в двух окнах одинаковые цифры, это ещё ничего не значит, — сказала Агния.

— Ничего. И если в двух окнах цифры одинаково меняются, это тоже ничего не значит, пока не доказано. — Севр кивнула на пульт. — У вас четыре контрольных импульса. Подаёт Ларен, через выбранный канал, на цель этого канала. Импульс даёт метку: два коротких скачка с паузой, ни с чем не спутаешь. Десять минут. В конце — схема: пять каналов, по одному на цель, и доказательство пары. Красная кнопка — остановка. Жмёт любой, кто считает, что надо остановиться. Объяснять не нужно.

— А если Вейн нажмёт, потому что ему станет скучно? — спросила Вивиана.

— Тогда вы проиграете. Но никто не пострадает. Вейн, механика.

Механику Кай проверил ещё в семь сорок: корпуса панелей, крепления, разъёмы, ход указателей на холостом прогоне. Всё было в порядке. Он так и сказал.

— Тогда переворачивайте часы.

Агния перевернула. Песок потёк.

* * *

Первый отсчёт пришёл через несколько секунд: шесть чисел вспыхнули в шести прорезях, как номера квартир.

— Двенадцать, — читала Агния, записывая. — Двадцать один. Восемь. Тридцать один. Сорок шесть. Семнадцать.

Ум Кая тут же взялся их складывать и вычитать, и он его одёрнул. Абсолютные числа ничего не значат. Ждать изменений.

— Пятнадцать. Двадцать. Двенадцать. Двадцать девять. Сорок пять. Девятнадцать.

Агния писала числа в колонку и тут же, не дожидаясь просьб, выводила рядом разницу — мелко, со знаком. Кай смотрел ей через плечо. Плюс три. Минус один. Плюс четыре. Минус два. Минус один. Плюс два.

Минус один во втором окне. Минус один в пятом.

У него напряглась спина. Двадцать один и сорок шесть. Двадцать и сорок пять. Разница двадцать пять, и там и там. Это могло быть совпадением: пять целей дрожат сами по себе, две вполне могли разом сдвинуться на единицу. Он сжал зубы.

— Ты сейчас лопнешь, — сказала Мира, почти не разжимая губ.

— Ты же меня не слышишь.

— Не слышу. Но вижу. У тебя уши красные.

— Тринадцать. Двадцать четыре. Тринадцать. Двадцать восемь. Сорок девять. Шестнадцать.

Минус два. Плюс четыре. Плюс один. Минус один. Плюс четыре. Минус три.

Второе — плюс четыре. Пятое — плюс четыре.

— Говори, — сказала Вивиана, не оборачиваясь от пульта.

— Два и пять. Разница двадцать пять во всех трёх отсчётах, изменения одинаковые. Больше такой пары нет.

— Наблюдал или проверил?

Он сглотнул.

— Наблюдал. Предполагаю общую цель.

Агния уже писала: в первой колонке «2 и 5: Δ одинаковы, разность 25 стабильна (3 отсчёта)», во второй «общая цель?». Третья оставалась пустой. Почерк у неё был мелкий, наклонный, очень ясный.

— Значит, импульс в два, — сказала Вивиана. — Вылезет метка в пятом — пара доказана. Мира?

— Все ровные. — Мира стояла, прикрыв глаза, и рядом с ней почему-то становилось спокойнее. — Агния чуть торопится. Ты нормально. Давай.

Вивиана занесла руку над второй кнопкой.

И в эту секунду Кай увидел, как в пятой прорези полоска указателя поползла вниз.

Едва заметно, сама по себе, без всякого импульса. Корпус, подумал он. Если корпус пятой панели чуть осел на шпильке, если его трясёт вентиляция — указатель будет врать, и метку в пятом они не разглядят или увидят там, где её нет. Он видел это так же ясно, как в первый день перекос под визиром. Подержать корпус, пока идёт импульс. Одну секунду.

Он сделал два шага к стене и положил ладонь на корпус пятой панели — плашмя, легко, как кладут руку на капот, чтобы почувствовать мотор.

— Вейн, — сказала Вивиана.

Но она уже нажала.

Ничего не произошло. Ни во втором окне, ни в пятом, ни в каком другом. Счётчик на пульте сменил зелёную четвёрку на тройку — импульс ушёл и не пришёл никуда.

Песок тёк.

— Руки, — сказала Вивиана. Тихо и без злости.

Кай отнял ладонь. Корпус не шелохнулся. Указатель в пятой прорези стоял ровно.

— Он полз. Пятый. Я подумал — корпус сел, я хотел…

— Фон, — сказал техник, не поднимая головы. — Фоновое колебание цели. В пределах. Корпус стоит.

У Кая горело лицо. Обычный фон, о котором Севр говорила десять минут назад. «Договорились, Вейн?» — «Договорились».

— Три импульса, — ровно сказала Агния и записала: «Импульс 1 (канал 2): метки нет ни в одном окне. Участник сравнения касался корпуса панели 5». Почерк не дрогнул. — Минута сорок прошла.

— Я…

— Потом, — сказала Мира и, не глядя, взяла его за рукав и потянула назад, за линию, мягко, как оттаскивают человека от края платформы. — Потом скажешь. Сейчас стой тут.

Он встал и сунул руки в карманы, чтобы они никуда не пошли сами.

Вивиана смотрела — не на лицо, на руки в карманах. Секунду, две. Так смотрел Рей в мастерской, когда маятник увяз: коротко, внимательно, запоминая.

Потом повернулась к пульту.

— Ещё раз. Канал два.

Во второй прорези указатель дёрнулся вверх, опустился и через полсекунды скакнул снова. Два коротких, с паузой, как два удара по одному гвоздю.

И в пятой — то же самое. В ту же секунду.

— Пятое, — сказала Агния и подалась к стенду. — Есть. В пятом есть.

— Смотрите остальные. Все. Не только пятое.

Кай понял, что сам смотрел бы только на пятое — на то, что хотел увидеть. Первое окно — ровно. Третье — ровно. Четвёртое — колебание, но не двойной скачок. Шестое — ровно.

— Метка только во втором и пятом.

— Возвращаю цель, — сказала Вивиана.

Её правая рука лежала на краю пульта, и пальцы чуть подрагивали, волной, как в комнате отдыха. Указатель во второй прорези медленно опустился в рабочий диапазон и застыл.

— Вернула. Записывай.

Агния писала в третьей колонке: «Импульс 2 (канал 2): метка в окнах 2 и 5, в остальных нет. Цель возвращена. Пара 2/5 — общая цель. ПРОВЕРЕНО».

Песка оставалось на донышке.

— Теперь схема. Пять каналов, по одному на цель.

— Убираем второй и пятый, — быстро сказала Мира. — Они подозрительные. Оставляем остальные и…

— Тогда одна цель останется без окна, — сказала Агния. — Их пять. Уберём оба — на одну никто не смотрит.

Мира замерла.

— А. Ну да. Одно убираем. Любое из двух?

— Любое, — сказал Кай из-за линии. Он не был уверен, что ему можно говорить, но никто его не остановил. — Они смотрят на одно и то же. Неважно, через какое смотреть. Один, два, три, четыре, шесть — или один, три, четыре, пять, шесть. Обе правильные.

— Оставим пятое, — сказала Агния. — Метка в нём была чётче. — Она записала: «Схема: 1, 3, 4, 5, 6. Допустима также 1, 2, 3, 4, 6». — Так?

— Так, — сказала Вивиана.

Упали последние песчинки.

* * *

Разбор занял двадцать минут, и Кай пережил его, как визит к зубному: всё время ждал, когда станет больно.

— Решение правильное, — сказала Севр, листая журнал. — Обе схемы допустимы, и вы их обе записали, что приятно: обычно пишут одну и считают вторую ошибкой. Пара доказана импульсом, все окна проверены. Использовано два импульса. Один потерян.

Она посмотрела на Кая поверх очков.

— Вейн. Зачем вы коснулись панели?

— Мне показалось, что указатель в пятом гуляет из-за корпуса. — Он заставил себя смотреть ей в глаза. — Решил, что механика врёт и метку будет не видно. Я ошибся, это был фон. И нарушил договорённость.

— Это ваша ошибка. Вы увидели изменение и сразу решили, что знаете его причину. Обсудим отдельно. — Она помолчала. — Но есть вторая часть. Импульс не просто ушёл не туда. Он не пришёл никуда. Даже во второй канал, через который подавался.

— Как в подушку, — тихо сказала Вивиана, ни к кому не обращаясь.

Севр кивнула технику.

— Контроль. Три пробы. Ларен, малый импульс, канал один. Вейн — сначала у стены, руки в карманах. Потом ладонь на корпус первой панели, как держали пятую. Потом снова у стены.

Рей в углу перестал притворяться, что греется, и подался вперёд, упершись локтями в колени.

Первая проба: метка в первом окне, два чётких скачка.

Кай положил ладонь на корпус первой панели. Едва касаясь.

Вторая проба: ничего.

Он убрал руку. Третья: метка.

— Запишите как наблюдение, — сказала Севр. — «Срыв контрольного импульса при физическом контакте участника сравнения с корпусом панели; воспроизведено один раз; без контакта — норма». — Она сняла очки. — Это наблюдение, Вейн. Не вывод. Понятно?

— Понятно.

— Доцент Рей, вам будет что добавить к вашей гипотезе.

— Мне всегда есть что добавить к моей гипотезе, — сказал Рей. Но не улыбнулся. Он смотрел на Кая, как на чертёж, где наконец сошлись две линии, неделю не сходившиеся.

Вивиана стояла у пульта, сжав правое запястье левой рукой, и тоже смотрела. Кай встретил её взгляд и не смог понять, что в нём — интерес, досада или расчёт.

* * *

К обеду результаты вывесили на доске в коридоре S1. Две группы нашли пару, но одна объявила её по совпадению изменений, без импульса, и Севр доказательство не засчитала. Ещё одна потратила три импульса, тыкая в окна наугад. Четвёртая выбросила оба окна пары, потеряла цель и записала в схему шесть каналов.

Их группа была первой: «Пара доказана, 2 импульса (1 потерян — см. наблюдение), обе схемы указаны». И четыре фамилии.

— Приоритетное окно, — сказала Севр, когда они собрались у доски. — Победившая группа выбирает один проектный слот из ноябрьского набора. Обычно выбирает старший по допуску. Ларен?

Вивиана пробежала глазами лист со слотами в руке у Севр.

— Пятое ноября. Четверг. Длинное окно, с обеда до утра пятницы. Калибровка и длительное наблюдение малого контура.

— Это далеко.

— Я люблю планировать, — сказала Вивиана и улыбнулась.

Севр сделала пометку. Кай в слотах ничего не понимал и запомнил только улыбку — быструю и тёплую, как в первый день у двери, точно Вивиана сама её не ждала.

— Вейн, — сказала Севр, уходя. — Хорошее наблюдение по паре. Вы её первым назвали.

Внутри поднялось тепло — то самое, ради которого он перевёлся и ради которого продал отцовские анкерные вилки. Здесь, в Сером корпусе, назвали его фамилию и сказали «хорошее». Он стоял в этом тепле, и ему было стыдно, как он им наслаждается.

— Я не первый.

Севр обернулась.

— Пару было видно в журнале раньше, чем я сказал. Агния выписывала изменения рядом с отсчётами. Без этого я бы сидел и сравнивал абсолютные числа. Я только прочитал её колонку вслух. И Мира… следила за нами. Без неё я полез бы к панели раньше. А доказала пару Вивиана. Я в это время стоял за линией.

Севр перевела взгляд на Агнию.

— Морозова?

— Изменения выписывала я. Пару увидел он.

— Прекрасно. Теперь у меня два человека, и каждый отдаёт находку другому. Это хуже, чем когда оба присваивают: непонятно, кому ставить. — Севр надела очки. — Запишу как групповое наблюдение. Свободны.

Когда она ушла, Вивиана хлопнула Кая по плечу — сильно, так что он пошатнулся.

— Благородно. Но в следующий раз держи руки при себе, а благородство в кармане. Мне было бы проще.

— Извини. За импульс.

— Знаешь, что смешно? — Вивиана наклонила голову. — Ты гасишь, Вейн. В курсе? Не «наверное», не «рукой демпфирую». Когда ты касаешься, мой толчок уходит как в вату. Я это чувствую. Как будто толкаешь дверь, а с той стороны кто-то держит.

— Севр сказала — наблюдение.

— Севр всегда так говорит, это её работа. А я тебе говорю как человек, который толкал. Интересно. Очень интересно. — Она снова улыбнулась, но иначе — коротко и без тепла, словно сделала пометку в уме. — Ладно. Кофе с тебя. Ты обещал.

Она ушла, и Мира побежала следом, оборачиваясь: «Вейн, ты молодец, правда, только руки, руки!» — и смеялась на ходу.

Агния осталась у доски. Кай стоял рядом и не знал, уйти или нет.

— Спасибо, — сказала она, не поворачиваясь. — Что сказал про журнал.

— Это правда.

— Многие не говорят правду, когда их хвалят. Даже если правда. Хвалят — приятно.

— Мне было приятно, — признался Кай.

— Я видела. — Уголок её рта дрогнул. — У тебя опять было лицо, как с отвёрткой.

Из Серого корпуса они вышли вместе — не рядом, но и не врозь, на полшага друг от друга. Над двором стоял первый за неделю день без дождя, холодный, по-настоящему осенний, и небо было высокое и пустое, только что вымытое. У тамбура Агния подняла голову, как в тот первый день, — проверяла, не идёт ли дождь.

— В пятницу Мира играет в городе. В ансамбле. Маленький зал на Садовой. Если хочешь — приходи.

— Что принести?

Она посмотрела на него.

— Себя. И, может быть, не отвёртку.

Кай засмеялся. Агния кивнула, будто отметила что-то для себя, и пошла к библиотеке.

Ладонь, которой он касался корпуса пятой панели, ещё помнила холод металла. Он сжал и разжал пальцы. Ни ваты, ни двери, ни того, кто держит её с той стороны.

Только металл.

Глава 7. Не только за работу

Зал на Садовой оказался бывшей аптекой: высокие потолки с лепниной, дубовые шкафы вдоль стен с пустыми стеклянными дверцами, за которыми когда-то стояли банки с латинскими надписями. Теперь в стёклах отражались двадцать стульев, пюпитры и пятеро со смычками. Пахло канифолью и сырым деревом.

Кай пришёл без отвёртки. Перед выходом он дважды проверил карманы и чувствовал себя без неё голым.

Агния сидела в третьем ряду у прохода. Рядом Вивиана — чёрное пальто, нога на ногу, вид человека, который пришёл на концерт друга и намерен честно страдать. Между ними пустой стул с сумкой. Когда Кай подошёл, Агния переложила сумку на пол.

— Свободно.

Второй раз, подумал он, садясь. Так недолго и правилом стать.

Мира играла вторую виолончель. Ансамбль был любительский, и это слышалось сразу: первая скрипка торопилась, альт сбивался, а в одном месте все пятеро разъехались так, что Вивиана фыркнула. Но Мира играла иначе. В музыке Кай не разбирался, зато слышал, что делают её руки, как слышал часовой механизм. Она держала темп, когда скрипка тянула вперёд, чуть опережала, когда альт отставал, а там, где всё почти развалилось, вступила на долю такта раньше и подхватила остальных под локти. Ансамбль выровнялся. Кроме неё, этого, кажется, никто не заметил.

— Она всегда так, — шепнула Агния, когда он подался вперёд. — Держит всех. Себя не слышит, остальных слышит.

После концерта вчетвером шли по набережной к мосту. Мира с футляром за спиной говорила без умолку: про альтиста, который опять забыл повтор, про первую скрипку, которая влюблена в дирижёра и поэтому торопится. Вивиана держала её под руку и поддакивала с убийственной серьёзностью.

— Не слушай её, — сказала Мира Каю через плечо. — Она по утрам гребёт. В шесть утра, в октябре, по реке. У неё ключ от эллинга и плечи грузчика. Человеку, который добровольно гребёт в шесть утра, нельзя доверять оценку музыки.

— Можно, — сказала Вивиана. — Я слышу ритм. Это вы все гребёте вразнобой.

Агния шла чуть позади, рядом с Каем, и молчала. Молчание было хорошее, его не требовалось заполнять.

У пекарни на восточном подходе Вивиана остановилась.

— Без пяти девять. Последний шанс. Вейн, твоя очередь.

Кай пересчитал в кармане мелочь и купил четыре булки с корицей. Вивиана, принимая свою, задержала на нём оценивающий взгляд и промолчала. Она дала ему вернуть долг, и от этого стало легче, чем от самих булок.

— Куда теперь? — спросила Мира. — В общежитие не хочу. Там Тимур опять варит то, что потом придётся выкидывать.

— В мансарду, — сказала Вивиана.

— В мансарду после восьми нельзя.

— Нам нельзя. — Вивиана повернулась к Каю. — А у него допуск к часам. Правда, Вейн?

Правда. Две недели назад Тенн поставил его на еженедельную проверку башенного механизма — смазка, натяжение тросов, сверка хода, — и вместе с работой Кай получил ключ от технической лестницы. Мансарда примыкала к ней: каморка под самой крышей, рядом с огороженным механизмом, где по традиции сидели те, кто обслуживал часы. Пускать туда посторонних после восьми запрещалось.

— Это не совсем…

— Мы не посторонние. Мы твоя группа. И у нас булки.

* * *

В мансарде было тесно и тепло. Скошенный потолок, о который легко стукнуться макушкой, продавленный диван с клетчатым пледом, стол, исцарапанный поколениями чужих инициалов. Круглое окно-иллюминатор смотрело на двор и на восточный рукав реки, где по чёрной воде медленно ползли огни баржи. За тонкой перегородкой, за металлической сеткой, работал механизм: огромные колёса, тросы, гири и глубокий медленный ход, похожий на сердцебиение. Тик — тишина — так.

— Это невыносимо, — сказала Мира, садясь на диван. — Это лучшее, что я слышала за неделю.

Она достала виолончель. Кай смотрел, как она упирает шпиль в половицу, перехватывает смычок и, не дожидаясь просьб, начинает играть — не то, что на концерте, а медленное, низкое, без мелодии: долгие ноты в такт часам. Тик — нота. Так — нота. Механизм за сеткой шёл ей навстречу.

Агния села на подоконник с альбомом. Вивиана растянулась на полу, подложив под голову свёрнутое пальто, и закрыла глаза.

Кай сидел за исцарапанным столом и не знал, куда деть руки. Механизм он смазал во вторник. Тросы натянуты. Ход сверен. Проверить, подержать или починить было нечего, и это было так непривычно, что он просто слушал, как Мира играет вместе с башней.

— Нарисуй меня, — сказала Мира, не отрываясь от смычка. — Как будто я умею играть.

— Ты умеешь играть.

— Тогда как будто умею хорошо.

На листе появлялась Мира — склонённая над грифом, волосы выбились, губы сжаты, — только почему-то без виолончели. Руки, держащие воздух, и смычок, проходящий сквозь пустоту.

— Где инструмент? — спросила Мира, когда Агния повернула лист.

— Ты его не замечаешь, когда играешь. Я тоже не стала.

Мира долго смотрела на рисунок. Потом отложила смычок, забрала лист и прижала к груди.

— Это моё. Даже не проси обратно.

— Это из серии, — сказала Агния. — «Руки». Мне его в декабре вешать.

— Она подала на «Наблюдение», — объявила Мира Каю с такой гордостью, будто подала сама. — Зимняя выставка в главном корпусе. Первый раз с весны.

— Я не выставляюсь, — сказала Агния. — Я подала. Это разные вещи. Возьмут — тогда выставляюсь.

— Возьмут.

— Мира.

— Ладно-ладно. Но возьмут.

Агния улыбнулась. Потом, не переставая улыбаться, сфотографировала на телефон другой лист из альбома — быстрый набросок мансарды, круглое окно, огни баржи, — открыла сообщения и нажала на имя вверху списка. Кай сидел достаточно близко, чтобы увидеть это имя, хотя видеть не хотел. «Мама».

Палец замер над кнопкой и висел так, пока экран не погас сам. Агния положила телефон стеклом вниз на подоконник. Улыбка осталась — так остаётся свет в глазах, когда лампу уже выключили.

Никто ничего не сказал. Мира смотрела на свой рисунок. А Вивиана открыла глаза — лежала на полу и смотрела на Агнию снизу вверх с такой бережностью, что Кай отвёл глаза.

— Мира, — сказала Вивиана, садясь. — Сыграй то, позорное. С весеннего концерта.

— Ни за что.

— Сыграй. Агния любит, когда ты позоришься.

— Агния не любит, — сказала Агния своим обычным голосом. — Агния обожает.

Мира застонала и заиграла что-то бойкое и откровенно фальшивое, и через минуту смеялись все — громче всех Вивиана, запрокинув голову. Отсмеявшись, она потянулась за булкой, стакан с водой выскользнул у неё из пальцев и покатился по половицам. Тогда Кай и увидел, как дрожит её рука. Сильнее, чем в комнате отдыха. Сильнее, чем у стенда.

— Опять, — сказала Мира, опустив смычок.

— Не начинай.

— Я не начинаю, я просто…

— Мира. — Вивиана подняла стакан левой рукой. — Не начинай.

Мира замолчала. Кай промокнул лужу пледом — больше было нечем, — и Вивиана посмотрела на него с благодарностью, похожей на злость.

— Перепила кофе, — сказала она ему. Второй раз.

В половине одиннадцатого он поднялся: вставать в шесть.

— Иди, — сказала Вивиана с пола. — Мы через полчаса. Оставь ключ, я закрою и утром отдам Тенну. У меня в прошлом году был такой же, я знаю, где он висит.

Кай стоял с ключом на ладони. Ключ выдали ему, не ей. Правило было маленькое, совсем маленькое.

— Вейн, — сказала Вивиана, не открывая глаз. — Мы не украдём часы. Они тяжёлые.

Мира засмеялась. Он положил ключ на стол.

Спускаясь, он ещё долго слышал виолончель вперемешку с ходом часов, и уходить было жалко, как в детстве, когда тебя отправляют спать, а взрослые остаются на кухне. О чём они говорили потом, он не знал.

Утром ключ висел на гвозде у Тенна. Тенн ничего не сказал.

* * *

День открытых мастерских пришёлся на субботу, семнадцатое, когда остров впускал город.

С утра по главному мосту шли семьи и выпускники, приехавшие посмотреть, что стало с их лабораториями. В столовой продавали пироги, во дворе стояли столы с плакатами: «Почему мост не падает», «Соберите часы за двадцать минут». Серый корпус был закрыт. На тамбуре табличка: «Закрытые проекты. Экскурсии не проводятся». Гости обходили его, как обходят чужой двор, и оглядывались.

Кай стоял за столом в мастерской и показывал детям визир. Это придумал Тенн: «Покажи им шарик. Детям нравятся шарики». Дети смотрели в окуляр, кто-нибудь из взрослых непременно спрашивал, нельзя ли этим прибором заглянуть на соседский балкон, Кай объяснял, что можно, но ничего интересного там не увидишь, — и всё было так просто, что он почти забыл ждать отца.

Отец пришёл в одиннадцать — как и обещал по телефону. В своём единственном пиджаке, который надевал на свадьбы и похороны, с отмытыми до красноты руками.

Он постоял у стола. Посмотрел в окуляр. На основание. Наклонился ниже.

— Шарик.

— Шарик.

— Из моей коробки?

— Из твоей. Ещё с весны. Я его тогда… — Кай запнулся. — Тоже взял. Один. Забыл тебе сказать.

Отец выпрямился, посмотрел на него, потом снова на шарик.

— На хорошее место поставил, — сказал он. И больше ничего.