Незанятое место

Денис Пожидаев

Незанятое место

Пролог. Шесть сорок

В дверь постучали так, как стучат люди, которым не нужно разрешение.

Кай открыл глаза и сначала услышал Адама: тот, не просыпаясь, сказал в подушку что-то про лампу. Стук повторился — три удара, ровных, без раздражения. За окном висела серая муть, в которой ещё не различались ни река, ни крыши мастерских. Башенные часы вот-вот должны были отбить три четверти.

— Вейн? Кай Вейн?

За дверью стоял Брант. Кай видел начальника смотрителей дважды: на сентябрьском инструктаже и у служебной проходной, где тот спорил с поставщиком о накладной так, словно от накладной зависела чья-то жизнь. На нём была та же тёмная куртка, мокрая на плечах. Дежурная лампа в коридоре делала его лицо плоским, вырезанным из картона.

— Одевайтесь. Теплее. Вчера вы работали с кассетой к А-три?

— Да. — Голос ещё не проснулся. — Фиксация. Джей двадцать восемь. А что…

— Что именно вы делали?

— Перекос крепления. Проверил механику и ноль. Закрыл в начале шестого, Тенн подписал. — Тут он сообразил, что стоит в трусах и носках перед человеком, который пришёл не за подписью. — Что случилось?

Брант оглядел его — не лицо, а всего целиком, как осматривают прибор: нет ли трещины на корпусе.

— Комплекта нет на месте. Лодки нет на месте. И трёх студенток. Морозова, Линт, Ларен. — Он дал фамилиям дойти. — Вы держали кассету в руках. Под какую опору её готовили?

Кай не ответил сразу. Потом, перебирая это утро, он дольше всего помнил именно это молчание.

Кассету он помнил лучше, чем собственное утро. Чёрный корпус, латунные направляющие, полустёртая гравировка на боковой щеке, которую он вчера принял за заводской номер. Фиксатор под углом, какого не бывает на лабораторных стендах: не девяносто и не сорок пять, а неудобные шестьдесят два с хвостом. Он ещё подумал тогда, что кто-то в прошлом веке очень не любил прямые углы.

— Это не под стенд. На щеке было «Ив-четыре». Я думал, номер партии. А угол… такой бывает у старых опор, которые ставили под купол. — Он услышал собственные слова и понял, где это. Все в институте знали, хотя бы понаслышке. — Обсерватория. На Иве.

Брант кивнул — получил то, чего ждал, и это его не обрадовало.

— Две минуты. Причал.

* * *

Кай одевался, не попадая в рукава. Адам сел на кровати и смотрел на него круглыми со сна глазами.

— Ты куда? Шесть утра.

— Без двадцати семь.

— Это одно и то же. — Адам потёр лицо. — Кай. Что такое?

— Не знаю. — Он затянул шнурок слишком туго, развязал, затянул снова. — Агния, Мира и Вивиана. Их нет.

Он вышел раньше, чем Адам успел спросить, что значит «нет».

На лестнице пахло мокрым бетоном и чьим-то вчерашним чаем. Внизу, у поста, дежурный стоял у окна и смотрел в туман, держа телефон экраном к себе, словно тот мог что-то разглядеть. Кай прошёл мимо доски с расписанием осенних зачётов, толкнул дверь, и холод сразу забрался под куртку.

Туман лёг на остров плотно, как вата на ёлочную игрушку. Фонари вдоль хозяйственной дорожки висели в нём жёлтыми пятнами и ничего не освещали. Кай пошёл быстро, потом побежал — мимо ограды, мимо лодочного сарая. Площадка на крыше сарая была пуста, прибор зачехлён, всё так, как он оставил вчера в половине одиннадцатого. Он поймал себя на том, что смотрит на чехол, как на свидетеля.

У причала уже работали моторы. Две служебные лодки, серые, с оранжевыми полосами по бортам, качались у мостков. Брант стоял на краю и говорил в рацию короткими словами. На корме первой лодки сидела женщина в синей куртке медицинской службы — доктор Дорн; Кай узнал её по манере держать сумку на коленях обеими руками, будто сумка могла сбежать. Рядом Тенн укладывал жёсткий кейс с поддерживающим комплектом и, не оборачиваясь, сказал:

— Перчатки в кармане слева. Возьми.

Перчатки были Тенна, на два размера больше.

— Вейн, вторая лодка, — сказал Брант. — Сядьте и не вставайте.

Водитель второй лодки, немолодой, с лицом, привыкшим к ветру, подвинулся на банке. Кай сел. Лодка качнулась, нос ушёл в туман, и берег за спиной перестал существовать.

* * *

Против течения моторы шли тяжело, с низким усилием, и река упиралась в днище, как живая. Туман лежал над водой слоями; в разрывах проступал чёрный глянец течения, потом береговые ивы, похожие на клочья мокрой шерсти. Брант сидел напротив и смотрел вперёд. Кай смотрел на свои руки в чужих перчатках.

Думал он не о том, о чём следовало. Не о кассете и не о старой опоре. Он думал о библиотеке: второй этаж, стол у бокового окна, где сегодня после второй пары он должен был сидеть. Агния сказала это вчера вечером, на ходу, у входа в общежитие, натягивая капюшон: «Завтра после второй пары. В библиотеке. Я принесу её». И ушла, не дожидаясь ответа, потому что ответ знала.

Он ещё подумал тогда, что она торопится. Что у неё мокрые волосы. Что «её» — это шкатулка, и что он не будет её ломать.

— Сколько ещё? — спросил он.

— Минут семь, — ответил водитель. — Если не сядем на мель у косы.

— Не сядем, — сказал Брант, не оборачиваясь.

Кай попробовал вспомнить, какой вчера в лаборатории была Вивиана, когда принимала комплект. Усталая. Шутила. «Спасибо, Вейн, ты мне сегодня день спас». Миру он видел в обед в столовой: она ела суп из кружки, потому что кончились чистые тарелки, и смеялась над этим громче всех. Агнию — вечером: капюшон, мокрые волосы, «я принесу её».

Ничего в этих картинках не обещало утренних моторов. Он перебирал их, как перебирают детали на верстаке, ища сломанную, и не находил.

Туман впереди загустел, потом разом расступился, и Кай увидел остров.

Ив выходил из реки низкой тёмной спиной, заросшей кустарником. На холме стояло круглое здание с обрушенным куполом: каменный барабан, рёбра свода, торчащие в небо, как пальцы. Нижний двор залило водой. Она стояла между старыми плитами ровно и неподвижно, и в ней отражались рёбра купола, так что обсерватория уходила в реку на ту же высоту, на какую поднималась над ней.

У южной площадки, привязанная к ржавому кольцу, качалась институтская гребная лодка. Пустая.

— Вот она, — сказал водитель. Вслух первым это произнёс не смотритель, а он, и Кай почему-то запомнил именно это.

Моторы сбросили обороты. Дорн передала сумку Тенну, шагнула на мокрые плиты так, будто делала это каждое утро, и пошла вверх, не оглядываясь. Тенн с кейсом — за ней. Брант задержался на секунду.

— За мной. На шаг сзади. Ничего не трогаете, пока я не скажу.

Ступени лестницы были выщерблены и покрыты зелёной слизью. Кай поскользнулся на третьей и ухватился за стену. Камень оказался неожиданно сухим: выше воды здесь всё было сухим. Он поднимался и слушал. Сначала только собственное дыхание и шаги. Потом сверху, из проёма, донёсся звук, от которого у него свело спину.

Негромкое ровное жужжание. И через каждые несколько секунд — короткий двойной щелчок контрольного реле.

Он знал этот звук. Вчера он слушал его полтора часа, выставляя ноль, пока не начал различать в нём, как в чужом дыхании, лёгкую заминку на вдохе. Вентилятор А-три. Прибор работал.

Наверху кто-то плакал — тихо, устало, не надеясь, что услышат.

А под этим плачем, ровно и без перебоев, щёлкал прибор, на котором стояло его имя.

Часть первая. Право на вход

Глава 1. Подпись под переводом

Десятое сентября. Визир уходил на полделения в час, и никто не знал почему.

Больше Каю ничего не сказали: поставили прибор на верстак и включили таймер. Шестьдесят минут. Остальное — сам. Ящик с инструментом, ящик с крепежом, лупа на штативе, журнал проверок с пустой графой «Заключение». Длинный зал мастерских пах маслом, нагретым металлом и мокрыми куртками у двери. За высокими окнами сеял сентябрьский дождь, и вода на стёклах вздрагивала всякий раз, когда за стеной включался компрессор.

Визир был старый, из речной службы института: латунная труба на поворотном столе, лимб с делениями, уровень в стеклянной ампуле, где пузырь лежал смирно, как кот. По таким когда-то сверяли отметки на опорах мостов. Теперь его держали для учебных задач — и, видимо, для проверок вроде этой, когда надо посмотреть, что человек делает руками, пока думает.

Больше получаса Кай делал то, что сделал бы любой: проверил ось, люфт поворотного стола, натяг винтов. Всё было в порядке. Пузырь не бегал. Визир стоял как вкопанный — и всё-таки за час уходил. В журнале это было записано шесть раз разными почерками.

На тридцать пятой минуте он перестал смотреть на прибор и стал смотреть на стол, на котором прибор стоял.

Основание стояло на четырёх опорных винтах, а к пластине его прижимали две пружинные скобы. Кто-то давно заменил родную трёхточечную опору этой плоской пластиной — аккуратно, заводскими винтами, с контргайками. Пластина была ровная. Почти. Кай положил на неё линейку, поймал свет и увидел под одним краем щель не толще волоса. Четыре точки на чуть кривой поверхности. Такой стол не стоит, он выбирает: сейчас опирается на эти три винта, через полчаса — на те. Хватит маленького толчка.

Какого?

Он поднял голову. Над дверью висели обычные электрические часы. До четверти оставалось две минуты.

Кай навёл прибор на марку на дальней стене, записал отсчёт и стал ждать, держа ладонь у основания, но не касаясь. Две минуты тянулись долго. За спиной кто-то из комиссии листал бумаги; Тенн, старший мастер, у соседнего верстака что-то сказал вполголоса и усмехнулся. Потом сквозь дождь и стену ударили часы на башне — четверть, четыре медленных удара. Под ладонью едва заметно дрогнул верстак.

В окуляре перекрестие стояло на марке. Чуть левее. На ту ничтожную долю, которую обычный человек списал бы на усталость глаз.

— Часы, — сказал он вслух, не оборачиваясь. — Башня. Он съезжает, когда бьёт башня.

— Допустим, — сказал Тенн. — И?

Решение было простое, и поэтому Кай на секунду усомнился, что ему позволят его применить. Можно было снять пластину и отфрезеровать — ушёл бы день. Можно было затянуть скобы сильнее и заставить основание лечь насильно, пока не надоест. А можно было перестать требовать от четырёх точек того, что умеют только три.

Он вывернул два опорных винта: тот, что стоял над щелью, и соседний по длинной стороне. Достал из своего кармана — не из институтского ящика — стальной шарик от старого подшипника. Такие он таскал с собой с тех пор, как у отца в мастерской кончились нормальные шарики и пришлось выковыривать их из чего попало. Положил шарик в коническое гнездо родной опоры — оно так и осталось в основании, между пустыми отверстиями, — и опустил прибор. Теперь визир стоял на двух винтах и шарике — на треугольнике, которому выбирать было не из чего; больше ничем основание пластины не касалось. Скобы он вернул на место и затянул ровно настолько, чтобы прижать, а не выгнуть.

Он снова навёл на марку. Пять раз повернул стол и вернул обратно. Ноль возвращался, как привязанный.

Кай выпрямился, и его понесло — так нога проваливается, когда лестница кончилась на ступень раньше, чем думал.

— Всё. Теперь он держит.

— Что держит? — спросил Тенн.

Он подошёл и встал рядом — широкий, в сером рабочем жилете, рукава закатаны до локтя, на правом предплечье старый белый след ожога. Посмотрел не на Кая и не на прибор, а в журнал.

— Ноль. Ноль держит.

— Сколько ты его смотрел после правки?

— Двенадцать минут.

— Сколько раз за это время била башня?

Кай открыл рот. Закрыл.

— Ни разу.

— Значит, — спокойно сказал Тенн, — ты убрал причину, которую нашёл, и проверил, что прибор возвращается в ноль на пяти поворотах. Хорошая работа. Но что он сделает в половину — ты не знаешь. И при плюс четырёх на улице ты его не видел. Так что он держит?

У Кая загорелись уши, и он разозлился — на уши, не на Тенна. Несправедливо же: он нашёл и сделал за сорок минут то, чего шесть человек до него не нашли за полгода. Визир стоит.

Он посмотрел на графу «Заключение» и вдруг увидел её иначе: не место для похвалы, а место, где он сейчас либо скажет правду, либо соврёт красивее.

— Я проверил, что перекос опоры устранён, — сказал он медленно. — И повторяемость нуля на пяти циклах при комнатной температуре. Удар часов после правки не проверял. Термостабильность не проверял.

— Вот это и пиши. — И уже отходя, ни к кому в особенности: — Подписываем то, что проверили. Остальное — пожелания.

Кай писал, и почерк у него был злой. Когда до конца таймера оставалось восемь минут, ударила половина. Он смотрел в окуляр и не дышал. Перекрестие стояло на марке, точно нарисованное.

Оборачиваться и проверять, видел ли это кто-нибудь, он не стал. И так знал, что видели.

* * *

Член комиссии, которого Кай до сих пор принимал за аспиранта — светловолосый, высокий, с мелом на пальцах, хотя в мастерской не было ни одной доски, — вышел за ним в коридор.

— Сорок минут на решение и десять на спор с Оскаром Тенном о слове «держит». Мне это понравилось больше шарика. Арсений Рей. Прикладные измерения.

— Доцент Рей, — сказал Кай: он видел табличку на столе комиссии.

— Можно и так. — Рей улыбнулся одной половиной рта, вторую держа про запас. — Пойдёмте покажу, где учебная часть. Там с вами сделают самое страшное, на что способен институт.

— Отчислят?

— Посчитают академическую разницу.

Они пересекли двор. Дождь почти перестал, и над островом стояло особое тархенское небо, светлое по краям и тёмное в середине, как блюдце с чаем. Главный корпус поднимался над газоном тремя этажами старого жёлтого камня, справа торчала часовая башня — циферблат величиной с окно, медные стрелки, позеленевший шпиль. Отсюда, с острова, город казался отодвинутым: мосты, террасы на восточном берегу, крыши, дымки над пекарнями — всё за водой и чуть в стороне. Кай вырос на этих террасах. Он столько раз смотрел с них на остров, что теперь странно было стоять здесь и видеть их со спины.

Учебная часть заняла двадцать минут. Женщина в очках на цепочке выложила перед ним лист и прошлась по нему карандашом: два лабораторных блока, которых не было в его прежней технической школе, — «метрология сред» и «экспериментальная документация»; зачёт до зимней сессии; консультации по четвергам; общежитие на острове — по учебной занятости, при условии…

— При условии, что вы не курите в комнате, не храните реактивы и не паяете на подоконнике. Последнее было один раз, но мы помним.

— Я не курю.

— А паяете?

— Паяю, — признался он.

— Не на подоконнике. — И поставила печать.

Он вышел с папкой и с чувством, что его приняли туда, где у него сразу завелись долги. Рей ждал у лестницы с телефоном и, увидев его, убрал телефон экраном вниз.

— Живы?

— Два блока.

— Немного. Справитесь. Особенно с документацией — вы её сегодня уже начали.

С галереи второго этажа был виден северный двор. За низкой каменной оградой стоял корпус, которого Кай никогда не замечал с террас: его закрывала башня. Серый, приземистый, с узкими окнами только на верхнем этаже и совсем без окон со стороны реки. Над входом ни вывески, ни номера. У двери — тамбур со стеклом и человек в форменной куртке.

Из тамбура как раз выходили три девушки. Высокая, в чёрном пальто, рассказывала что-то быстро и, видимо, смешно: вторая, рыжеватая, с виолончельным футляром за спиной, сложилась пополам от хохота. Третья шла чуть позади, с папкой для рисунков под мышкой, и не смеялась — смотрела на небо, проверяя, кончился ли дождь. Подставила ладонь, кивнула сама себе и сняла капюшон.

— Что там?

Рей посмотрел туда же.

— Специальные методы. Закрытый трек. Учатся, как везде, только расписание хуже.

— А чем занимаются?

— Тем же, чем и вы. Измеряют то, что трудно измерить. — Он помолчал. — Вейн. Я рекомендовал вас, потому что вы сделали хорошую работу. Это правда, и больше в той бумаге ничего нет. Не ищите там лишнего.

Кай хотел сказать, что ничего и не ищет, что ему хватает. Но три девушки пересекали двор — та, что с папкой, на ходу поправила подруге ремень футляра на плече, не прерывая своего молчания, — и он знал, что ищет. Именно туда, в серый корпус без окон, он смотрел с террас все эти годы, сам того не понимая. Там было то, чего больше нигде в городе не было: дверь, у которой стоит человек в форме, и люди, которым её открывают.

— Спасибо, — сказал он. — Что рекомендовали.

— Не за что. То есть есть за что, но вы уже заплатили шариком. Кстати, впишите его в журнал. Теперь это часть прибора.

— Он мой.

— Тогда впишите, что ваш. Тенн спросит.

* * *

Комната триста шестнадцать была на третьем этаже, в конце коридора, где линолеум протёрся до серых проплешин. Дверь не заперта. Здесь кто-то жил — основательно, давно и по собственным правилам.

Над одним столом висела магнитная доска, расчерченная на дни недели, с цветными карточками: «лаборатория», «смена», «мама», «НЕ ЗАБЫТЬ: рубашки». Под доской — стопка учебников с закладками, торчащими ровно, как зубья расчёски. На подоконнике рос кактус в банке из-под кофе. На втором столе не было ничего, кроме лампы на гибкой ножке, которая мигала.

Хозяин доски сидел на кровати с ноутбуком на коленях. Длинный, нескладный, с волосами, которые явно расчёсывали только по особым поводам, в огромном свитере с оленями.

— Ты Вейн, — сказал он, не вставая. — Сказали, что тебя переведут, но не сказали когда. Я Адам. Механика, второй курс, а вот это, — кивок на доску, — моя жизнь. Синие карточки не трогай, остальные можно.

— Кай.

Он поставил сумку, потом ящик с инструментом, и Адам посмотрел на ящик, как смотрят на собаку, которую привели в дом без предупреждения.

— Это насовсем?

— Насовсем.

— Ладно. Под кровать. Там как раз место от чемодана Гриши. Гриша уехал. Не в том смысле — перевёлся в столицу.

Кай задвинул ящик под кровать. Лампа на втором столе — теперь это был его стол — мигнула. Ещё раз. Он машинально наклонился: контакт в патроне, наверное, или шарнир перетирает провод.

— Хочешь, я её…

— Нет. Не трогай. Она не сломана.

— Она мигает.

— Она так задумана. — Адам наконец поднял глаза от ноутбука. — Это лампа Гриши. Мигает, когда сидишь за ней дольше двух часов. Гриша называл это будильником для совести. Я в него не верю, но мне нравится, что в этой комнате о моей совести думает кто-то, кроме мамы.

Он был совершенно серьёзен. Лампа мигнула, словно поддакнула.

— Хорошо. Не трогаю.

Кай сел на свою кровать. Матрас продавился с тем звуком, с каким продавливаются все общежитские матрасы мира.

— Давай сразу договоримся, чтобы потом не ссориться, — сказал Адам, закрывая ноутбук. — Я ложусь поздно, читаю с этой лампой, она мигает, я терплю. Ты?

— Встаю рано.

— Насколько?

— В шесть.

Адам издал звук человека, которому наступили на ногу.

— Хорошо. Хорошо. Тогда так: верхний свет до семи не включаешь, я после двенадцати не включаю музыку. Чайник общий; опустошил — наполни. Гостей — предупреждать. Ящик не на моей половине пола. Половина — вот по этой трещине.

Трещина в линолеуме шла не посередине, а с заметным креном в сторону Адама, и Кай решил не спорить.

— Справедливо.

— И главное. — Адам поднял палец. — Пекарня у восточного моста закрывается в девять. Если кто-нибудь скажет тебе, что в столовой булочки не хуже, — не верь. Это первое правило острова.

— А второе?

— Второго нет. Первого достаточно.

Кай засмеялся — впервые за день, — и Адам выдохнул с явным облегчением: весь день, видимо, боялся, что соседом окажется человек без чувства юмора.

Вечером, когда Адам ушёл в душ, а лампа на чужом-своём столе мигала, предупреждая неизвестно кого, Кай встал у окна. Из триста шестнадцатой был виден северный двор, а если прижаться виском к холодному стеклу — край Серого корпуса за башней. Там горело одно окно, на самом верху, узкое и жёлтое. Кто-то работал, пока весь остров ужинал.

Башня ударила девять. За рекой, у восточного моста, в пекарне погасили свет.

Кай достал отцовские часы, щёлкнул крышкой, сверил с башней. Отставали на полминуты, как всегда. Он подвёл их и подумал, что сейчас в тёмной мастерской на трёх точках стоит визир, и под одной из них — его шарик. Держит чужой ноль. Глупо, но от этого стало теплее.

Завтра надо вписать в журнал, что шарик его. Тенн спросит.

Окно в Сером корпусе всё горело.

Глава 2. Место без задачи

— Ты вечером занят? — спросил Адам в пятницу, переставляя на магнитной доске синюю карточку с четверга на понедельник.

— А что нужно?

Адам обернулся и посмотрел на него, как на человека, который на вопрос «как дела» ответил номером телефона.

— Ничего не нужно. Мы на кухне варим пасту. Плохо. Это традиция третьего этажа. Приходи.

— Что принести?

— Себя. И, может, соль: соль всегда кончается в самый неподходящий момент. Но это не обязательно.

Кай кивнул и ещё полчаса делал вид, что читает про метрологию сред, а сам думал, что принести. Соль у него была — маленькая банка, отцовская привычка: в мастерской соль держат всегда, ею хорошо чистить латунь. Ещё была отвёртка с переставными жалами, которой чинится всё, от плиты до дверной ручки. Он положил в карман и то и другое. Отвёртку — на всякий случай. Конфорки в общежитиях всегда барахлят.

Общая кухня оказалась длинной комнатой с двумя плитами, холодильником в чужих записках («НЕ МОЙ ЙОГУРТ — НЕ ЕШЬ!!») и окном во двор, где на подоконнике кто-то развёл целый сад зелёного лука в банках. Человек восемь, жарко, шумно, пахло пережаренным чесноком. Двое спорили, сколько воды нужно на килограмм макарон, с серьёзностью защиты курсовой.

Кай первым делом посмотрел на плиты. Левая горела. Правая тоже — кто-то зажёг её спичкой, коробок лежал рядом. Никакой работы.

Он постоял у двери, сжимая в кармане банку. Адам махнул ему от раковины, где мыл дуршлаг: «Кай! Это Кай, он сломал визир!» — и все посмотрели.

— Починил.

— Тем более, — сказала рыжеватая девушка у плиты. Она мешала в кастрюле, засучив рукава свитера, волосы собраны так, что половина уже выбилась. Та самая, с виолончелью, со двора у Серого корпуса. — Мира. Я здесь не живу, я со второго. Пришла, потому что у Тимура кончились идеи, а у меня есть чеснок.

— Был чеснок, — сказал парень в дорогой куртке, сидевший на столе и болтавший ногами. — Теперь у нас горелый чеснок.

— Это называется карамелизация.

— Это называется пожар.

Кай выставил свою соль на стол. Никто не обратил внимания: солонка там уже стояла. Надо было чем-то занять руки, а занять было нечем.

На подоконнике, среди банок с луком, сидела третья, девушка с папкой. Сейчас без папки — с бумажной салфеткой на колене и карандашом. Тёмные волосы небрежно заколоты на затылке, рукава слишком длинного свитера закрывают пальцы почти до ногтей. Она рисовала быстро, короткими штрихами, и время от времени взглядывала на кого-нибудь, сверяясь.

Кай поймал себя на том, что тоже сверяет — правильно ли она держит карандаш (неправильно, слишком близко к грифелю), — и тут она подняла глаза и посмотрела прямо на него.

— Ты всё время держишь руку в кармане. Что там?

— Отвёртка.

— Зачем?

— Конфорки в общежитиях всегда барахлят.

Она посмотрела на плиты, горевшие обе, потом на него. В уголках глаз у неё собрался смех — ещё не смех, а его обещание.

— Не повезло тебе. Сегодня всё работает.

— Агния, — крикнула Мира от плиты, — не смущай человека, он только пришёл!

— Я не смущаю. Я выясняю. — Агния снова склонилась над салфеткой. — Он сам пришёл на ужин с отвёрткой.

Кай вынул руку из кармана. Пустую. Отвёртка осталась там, тяжёлая и глупая.

* * *

Паста не удалась. Это стало ясно минут через двадцать, когда Мира попробовала и сказала «м-м» тем голосом, каким выражают соболезнования. Воду не посолили — соль так и стояла на столе рядом с его банкой, — макароны слиплись в упругий ком, а соус с горелым чесноком пах горелым чесноком.

— Так, — сказал Тимур и спрыгнул со стола. — Давайте я просто закажу пиццу на всех. Пасту не спасти. Это эвтаназия.

И Кай сказал — раньше, чем подумал:

— Конечно. Если что-то не получается, всегда можно заплатить, чтобы не пришлось уметь.

Сказал легко, почти весело. Фраза вышла точная, как хорошо подогнанная деталь, и секунду он ею даже гордился.

В кухне стало тихо.

Тимур замер с телефоном в руке. Он не обиделся сразу — сначала растерялся, будто его толкнули в очереди и он ещё не понял, нарочно ли. Адам перестал вытирать дуршлаг. Брови Миры уехали под чёлку. Кто-то у окна неловко хмыкнул и смолк.

— Ну, — сказал Тимур, — я вообще-то хотел, чтобы все поели.