Незанятое место

Тенн подошёл, вытирая руки, и они с отцом обменялись рукопожатием мастеров: коротким, сухим, глядя не в лицо, а на руки. Через пять минут они уже спорили, чем лучше чистить латунь, солью или пастой, и Кай стоял между ними лишним и был этим неожиданно доволен.

Потом по мастерской прошёл ректор.

Кай узнал его не сразу: на портрете в главном корпусе Август Корвус был моложе и строже. Здесь — пожилой человек в сером костюме, сухой, прямой, с тростью, на которую опирался скорее по привычке. С ним двое гостей в дорогих пальто и женщина из учебной части. Он шёл медленно, у каждого стола задавал один короткий вопрос и выслушивал ответ до конца.

У визира он остановился.

— Тот самый. Который уходил по четвертям.

— Да, — сказал Кай. Во рту пересохло.

— Я читал журнал. — Корвус чуть наклонил голову. — «Повторная проверка при открытой форточке, плюс шесть по наружному термометру». — Он произнёс это, как хорошие стихи. — Эта строчка понравилась мне больше самого ремонта. Ремонт сделал бы любой, кто догадался. А такую строчку пишет человек, который не верит собственной удаче.

Кай не знал, что ответить. Лицо горело. Отец рядом стоял очень прямо.

— Вы отец? — Корвус протянул руку. — Август Корвус.

— Эмиль Вейн. — Отец пожал коротко, глядя, по привычке, на руку, а не в лицо.

— Вы вырастили хорошего мастера, господин Вейн. Это редкость. Мне таких не хватает.

Он повернулся к Тенну.

— Оскар. Ваше замечание о старых кассетах мы учли. Записали как пожелание к плановой замене.

— Это было не пожелание, — сказал Тенн. — Это был запрет на работу с изношенными.

— Мы нашли формулировку, которая устроит всех, — мягко сказал Корвус, кивнул и пошёл дальше, к второкурсникам с самодельным сейсмографом. Гости потянулись за ним.

— Всех, кроме кассет, — сказал Тенн ему в спину, негромко, и ушёл к своему верстаку.

Отец долго молчал, глядя вслед ректору.

— Вежливый, — сказал он наконец.

— Он со всеми так, — сказал Кай, хотя не знал этого.

— Нет. Не со всеми. Я видел, у какого стола он не остановился. — Отец помолчал. — Ты смотри, Кай. Когда такие люди говорят «мне не хватает», они потом приходят за этим.

Кай засмеялся, отец — нет. Потом всё-таки улыбнулся краем рта, неохотно. Он гордился — в единственном пиджаке, посреди чужой мастерской — и прятал это так же плохо, как прятал бы сам Кай.

Ближе к обеду у соседнего стола он увидел Вивиану. Она показывала гостям маятник Фуко в стеклянной трубе — обычная физика, никаких закрытых эффектов, — объясняла ясно и весело, и вокруг неё стояла толпа. Указка у неё в руке дрогнула и стукнула по стеклу. Вивиана перехватила её левой и продолжила, не сбившись ни на слово.

Отец смотрел туда же.

— У той девушки руки устают, — сказал он вполголоса. — Как у старых мастеров. Я такое видел у Гольдмана с нижней террасы, когда ему было за шестьдесят. Тонкая работа, много лет — и руки начинают дрожать. Ей бы беречь.

— Ей двадцать один.

— Тогда тем более беречь.

Мимо прошла Мира, помахала, остановилась на секунду.

— Агнию видела? — спросил Кай.

— Её сегодня не будет. — На мгновение лицо у Миры стало другим, без улыбки, усталым. — У неё в четверг был… трудный день. Опять. Она у тёти.

«Опять». Кай вспомнил коридор Серого корпуса первого октября, красные глаза, стакан воды, из которого она так и не отпила. Спрашивать, что значит «трудный», он не стал. Это было на втором этаже.

* * *

Во вторник, двадцатого, он подвёл Адама.

Буднично, без всякого умысла. Адам неделю готовил защиту курсового — автополив для своего кактуса, с датчиком влажности и клапаном. Над проектом смеялись все, включая Адама, но он был сложный и честный, и клапан залипал. Кай обещал в воскресенье: «Во вторник в шесть приду на защиту, заест клапан — подержу, переберу на месте». Адам повесил на доску карточку: «ВТ 18:00 — Кай — клапан!!!»

Во вторник в половине пятого Рей попросил Кая задержаться в Сером после смены: ещё одно сравнение, три серии на маятнике с Глебом, разные положения руки. Не обязательно. «Если вы свободны».

Кай был свободен — так он думал. Карточку на доске он забыл: в голове был маятник, который вязнет, когда его касаешься, и Рей, который после каждой серии подолгу не отрывался от графика.

Сравнение кончилось в двадцать минут восьмого. Во дворе Кай глянул в телефон: три сообщения от Адама. 17:52 — «Ты где?». 18:10 — «Клапан заел». 18:41 — «Ладно».

Адам сидел на кровати с ноутбуком и не поднял головы.

— Я забыл, — сказал Кай с порога.

— Я понял.

— Там была… — Он чуть не сказал «важная задача». Объяснить он ничего не мог: три подписанные бумаги. А «важная задача» значило бы, что клапан Адама неважный.

— Что там было?

— Мне стало интересно другое, и я забыл. Вот что. Извини.

Адам наконец посмотрел на него.

— Защиту перенесли на четверг. Клапан заел на второй минуте. Я стоял как дурак и тыкал в него карандашом, а Хольм смотрел с таким сочувствием, будто у меня собака умерла. Я не прошу тебя быть моим механиком. Я вообще-то и сам умею. Я просил тебя прийти в шесть. Это разные вещи.

— Знаю.

— Ты жить сюда пришёл или только вещи хранить? — Без злости, почти устало. — Ты всё время где-то там. На смене, в мастерских, в своём Сером корпусе, куда тебя водят за ручку. А здесь ты спишь. И чинишь лампу, которую тебя просили не чинить.

Кай посмотрел на лампу. Лампа мигнула, подтверждая.

— Я её не чинил.

— Ещё бы ты её починил.

Помолчали.

— В четверг приду. В шесть. Хочешь — до этого помогу с клапаном. Но говоришь ты. Что делать и как. Это твой проект. Я подаю.

Адам смотрел на него, прикидывая, стоит ли этот человек ещё одной карточки на доске.

— Ладно. Но говорю я.

— Говоришь ты.

— И подаёшь молча.

— Молча.

— Это будет самое трудное в твоей жизни, — сказал Адам и впервые за вечер улыбнулся.

Он снял с доски карточку «ВТ 18:00 — Кай — клапан!!!», перевесил на четверг и, подумав, пририсовал маркером четвёртый восклицательный знак.

В среду вечером, за остывшими макаронами в столовой, пришло сообщение от Севр. Состав на «Чужой зачёт»: завтра, двадцать второе, восемь утра. Вейн, Ларен, Линт, Орт.

Агнии в списке не было.

— У неё на этой неделе своя программа, — сказала Мира, когда он после ужина нашёл её у почтовых ящиков. — Не обижайся. Это не из-за тебя.

— Я не обижаюсь.

— Обижаешься. Это даже я слышу. — Она осеклась. — То есть нет. Не слышу. Ты всё равно за стеклом. Догадалась.

— Кто такая Орт?

— Селеста. Ну, в зелёном шарфе. Которая ходит сквозь воздух и ругает ботинки. — Мира вздохнула. — С ней будет трудно. Она ничего не принимает на веру. Даже если ей сказать, что сегодня вторник.

— Сегодня среда.

— Вот видишь. Она бы проверила.

Глава 8. Чужой зачёт

Жетонов было шесть. Латунные шайбы, тяжёлые, одинаковые, на каждой выбита крошечная «Т» — Тархен. Они лежали посреди круглого стола в семинарской на первом этаже Серого корпуса, рядом — четыре запечатанных конверта и лист с заголовком «Распределение».

— В осенней программе три игры, — сказала Севр. — «Шесть окон» вы прошли. «Последний приёмник» будет в декабре, если сдадите эту. Эта — самая простая из трёх. И самая неприятная. Шесть жетонов, четыре участника. Жетоны неделимы. В конце у каждого минимум один. В конвертах ваши личные условия. Выполненное условие приносит группе очки. Каждое очко — час консультации на установке по вашему выбору в ноябре. Бонус делится между вами отдельным соглашением, открыто.

Час на установке. Кай уже знал, сколько это стоит. В коридоре второго этажа висел график ноябрьских слотов, и вчера Глеб, проходя мимо, сказал вполголоса: «Видишь пустые клетки? Их не будет к пятнице». Тех, кто не сдал осеннюю программу, на ноябрьский график не ставили вовсе. Об этом нигде не было написано. Это просто все знали.

— Можно показывать карточки? — спросила Селеста. Она сидела, откинувшись на спинку стула, скрестив руки, в том же зелёном шарфе.

— Можно. Читать вслух, показывать, пересказывать. Можно врать о своём желании. Нельзя подменять текст карточки. Всё, что вы пообещали и записали, проверяется. Двенадцать минут, два проекта распределения. Первый можно отменить, второй окончательный. Каждый из вас говорит «да» вслух. Если хоть один не сказал — результата нет.

— А если все желания выполнить нельзя? — спросила Мира.

— Нельзя. Говорю сразу, чтобы потом никто не искал чудесного выхода. Вы будете решать, кто от чего откажется. Это и есть задание. Время пошло.

Она перевернула песочные часы. В этом институте очень любили песок.

* * *

На карточке Кая было: «АРХИВ. Условие: у вас не менее трёх жетонов. Если выполнено — 4 очка группе».

Остальные читали свои. Мира шевелила губами. Селеста прочла один раз, быстро, и сложила карточку пополам. Вивиана читала медленно, а потом положила карточку лицом вниз и прижала ладонью.

Три из шести. Четверо игроков, минимум по одному — значит, свободных жетонов два. Чтобы у него было три, нужны оба, и тогда остальным ровно по одному. Голова заработала сама, без спроса, с тем лёгким радостным напряжением, какое он знал по верстаку. Если у кого-то ещё условие на троих — оно несовместимо с его. Если у кого-то на двоих — оно съест один свободный жетон, и его условие умрёт.

— Давайте я начну, — сказала Вивиана спокойно и по-деловому. — Предлагаю простое. Я беру три, остальные по одному. Четыре очка, никто не рискует, никто не ссорится. Двенадцать минут можно потратить на кофе.

— У тебя «три жетона»? — спросила Селеста.

— Предположим.

— Предположим. А что у остальных, ты не спросила.

— Я предложила надёжный вариант.

— Ты предложила вариант, в котором выполняется твоё. — Селеста сказала это без враждебности, как сообщают погоду. — Это не одно и то же.

Вивиана рассмеялась и подняла ладонь с карточки.

— Справедливо. Давайте честно. Кто первый?

— Я, — сказал Кай и положил свою карточку в центр, к жетонам. Без информации задача не решалась.

Секунду все смотрели на «Архив». Потом Вивиана перевернула свою.

«ОПЕРАТОР. Условие: у вас не менее трёх жетонов. 4 очка».

— Одинаковые, — сказал Кай. — Вместе не выполнятся. Три плюс три — шесть, и ещё два нужно остальным. Восемь. А есть шесть.

Мира перевернула: «СВЯЗЬ. Условие: у вас не менее двух жетонов, и у Оператора — хотя бы один. 3 очка».

Селеста посмотрела на три карточки, потом на свою и не торопясь положила её рядом. «НАБЛЮДЕНИЕ. Условие: у вас не менее двух жетонов, и у Архива — хотя бы один. 3 очка».

Решение Кай увидел раньше, чем Селеста убрала руку.

Всем по одному — четыре жетона, два свободных. Отдать оба ему — четыре очка, и всё: Мире и Селесте не хватит. Оба Вивиане — то же самое. А если один Мире и один Селесте: у Миры два, у Вивианы один — условие Миры выполнено. У Селесты два, у него один — выполнено условие Селесты. Три плюс три. Он проверил, можно ли выполнить троих. Нельзя: его условие или условие Вивианы съедает оба свободных. Значит, шесть, и это потолок.

— Шесть, — сказал он. — Максимум. Мне один, Вивиане один, Мире два, Селесте два. Наши с Вивианой не выполняются, ваши — оба. Больше не получится.

Он уже отсчитывал.

— Подожди, — сказала Мира. — У меня…

— Секунду. — Два жетона к Мире, два к Селесте, один к Вивиане, один себе. Латунь звякнула о дерево. Три минуты из двенадцати. — Все согласны?

Он потянулся к листу, чтобы записать.

Никто не ответил.

Мира смотрела на два жетона перед собой так, будто их ей подбросили. Вивиана — с интересом, чуть подняв бровь. Селеста на жетоны не смотрела вовсе. Она смотрела на него.

— Стоп. — На полях её карточки стояли карандашные палочки, шесть штук. — Максимум ты нашёл, я тоже. Теперь скажи, на что именно я соглашаюсь.

— На два жетона. И три очка для группы.

— Я согласилась на то, что твоя карточка и карточка Вивианы не выполнятся. Это, допустим, ваше дело, раз ты сам отказался. Но есть бонус. Шесть часов. Как он делится?

— Бонус потом.

— Нет, сейчас. От бонуса зависит, хорошая это сделка или нет. Может, ты решил, что поровну, по полтора часа. Может, решил, что раз вы с Вивианой отказались от своих четырёх очков, вам положено больше. А может, ты такой бескорыстный, что отдашь свои часы нам, — и тогда я тебе буду должна, а я не люблю быть должна. Ты ничего из этого не сказал. Ты просто подвинул ко мне жетоны.

— Это максимум. — Уши у него начали гореть. — Математически. Больше шести нельзя. Ты же видишь.

— Вижу. И я, может быть, подпишу ровно это. Но я не подпишу то, чего не знаю.

— Восемь минут осталось.

— Значит, у тебя восемь минут, чтобы спросить.

Кай повернулся к Вивиане за поддержкой. Та разглядывала его, как интересный прибор, который ведёт себя не по паспорту.

— Максимум — это не договор, Вейн, — мягко сказала она.

— Но это правильный ответ!

— Правильный ответ задачи. А договор — когда каждый успел сказать, что ему нужно. Мира начала. Ты сказал «секунду».

Мира наконец подняла глаза.

— Я хотела про часы, — тихо сказала она. — У меня в декабре зачёт на эмпатическом стенде, мне нужны часы. Я начала, а ты уже двигал.

Кай открыл рот и закрыл. Он видел так же ясно, как перекос под визиром, что они правы, и злился от этого ещё больше, потому что прав был и он. Он сидел с ручкой над листом и чувствовал себя тем человеком на кухне, который сказал про пиццу.

— Записывайте первый проект, — ровно сказала Севр от стены. — Если хотите.

Кай записал: «1 — 1 — 2 — 2».

— Принимаете?

— Да, — сказала Вивиана.

— Да, — неуверенно сказала Мира.

— Нет, — сказала Селеста. — Раздела бонуса нет.

— Первый проект не принят. У вас остаётся один. Шесть минут.

* * *

Кай положил ручку. Ладони горели, и очень хотелось что-нибудь починить, хоть ножку стула, лишь бы не сидеть за столом, где правильный ответ не работал.

Вивиана откинулась на спинку и сложила пальцы домиком. Правая рука не дрожала.

— Ладно. По-человечески. Вейн прав в главном: шесть — максимум, и он будет, если договоримся. Селеста права в другом: мы не договорились. Мире и Селесте по два жетона, ваши условия выполняются. Нам с Вейном по одному, мы отказываемся от своих четырёх очков. Отказ чего-то стоит. Поэтому бонус так: Вейну два часа, мне два, Мире час, Селесте час.

— Почему вам больше? — спросила Мира. — Мне часа на зачёт не хватит.

— Потому что мы отказались, а вы получили своё условие.

— Своё условие я получила, потому что ваши были невыполнимы одновременно. Это не подарок, это арифметика.

— Арифметика, которой у тебя не было бы, если бы я настояла на своих трёх, — спокойно сказала Вивиана. — Я могла. Четыре очка — тоже результат. Тогда у тебя был бы один жетон, ноль выполненных условий и четыре часа на всех. Я отказываюсь, чтобы у тебя было два.

Кай слушал и неохотно восхищался. Она не давила. Она называла цену каждого варианта, свою и чужую, и давала её разглядеть.

— А если мне не нужны часы? — сказал он. — Отдайте Мире.

— Нет, — сказала Селеста.

Все посмотрели на неё.

— Не надо этого. «Мне не нужно, отдайте ей» — это опять за неё. Пусть она сама скажет, сколько ей надо. Возьми свои два часа. Ты отказался от четырёх очков, это стоит двух. Не нужны — потом подаришь, отдельно. А в сделке пусть будет честно.

Щёки снова загорелись, и на этот раз не от злости.

— Мира? — спросила Вивиана. — Час тебя устроит? Или так: мне полтора, тебе полтора.

— Жетоны неделимы. Часы, надеюсь, делимы.

— Делимы, — подтвердила Севр.

— Тогда так, — сказала Мира. — Мне полтора, этого хватит на зачёт. Вейну два. Вивиане полтора. Селесте час. Потому что Селеста пришла и всех застроила, и это было полезно, но ей и так хорошо.

Селеста неожиданно рассмеялась — коротко, будто кашлянула.

— Справедливо. Мне час.

— Две минуты.

Селеста сама взяла лист и крупными чёткими буквами написала: «Распределение жетонов: Архив — 1, Оператор — 1, Связь — 2, Наблюдение — 2. Бонус: Вейн — 2 ч, Ларен — 1,5 ч, Линт — 1,5 ч, Орт — 1 ч». Перечитала вслух и посмотрела на каждого по очереди.

— Вейн?

Кай посмотрел на свою фамилию и на «2 ч». Он хотел сказать, что всё равно отдаст свои часы Мире, что они ему не нужны, — и услышал, как это прозвучит после слов Селесты.

— Да.

— Ларен?

— Да.

— Линт?

— Да.

— Я — да. — Селеста подвинула лист Севр.

Последняя песчинка упала через сорок секунд.

* * *

— Шесть очков, — сказала Севр, просматривая лист. — Максимум. Принято всеми со второго проекта, раздел бонуса указан. Из пяти групп максимум нашли три. Две — со второго проекта. Одна группа не договорилась вовсе. — Она не сказала, что с ней будет, и никто не спросил.

Она отложила лист.

— Отдельно. Зачёт не равен очкам вашей карточки: у Вейна и Ларен условия не выполнены, на зачёт это не влияет. Влияет то, как вы поняли задачу и как вели договор. Вейн. Вы нашли максимум первым и быстрее всех. Это я запишу. И запишу, что первый проект вы составили без согласия участников, а жетоны передвигали сами. Это тоже часть того, что вы сделали.

— Я понимаю.

— Не уверена. Но это не беда. Время есть.

В коридоре Селеста догнала его у окна, на ходу наматывая шарф. Тяжёлые ботинки стучали по линолеуму.

— Не дуйся.

— Я не дуюсь.

— Дуешься. Ты хороший. Ты быстро видишь. Я бы увидела тот же максимум на десять секунд позже, потому что сначала дочитала бы условия до конца. Там, между прочим, было про бонус. Но ты считаешь за других, а потом удивляешься, что они не говорят «спасибо».

— Я отдал свои очки. — Он слышал, как это звучит, и всё равно сказал.

— Отдал. И поэтому решил, что можешь распоряжаться нашими. Так не работает. Если ты от чего-то отказываешься, это твоё решение. Оно не даёт тебе права на моё.

Она была ниже на полголовы, но, глядя на него снизу вверх, ниже не казалась.

— Я тебя не ругаю. Правда. Мне плевать, кто сколько получил часов. Мне не плевать, когда меня ставят перед фактом. Дома, здесь, — она неопределённо махнула рукой, — везде все уже посчитали, как для меня будет лучше. — Она дёрнула конец шарфа. — Ты, между прочим, единственный сразу показал карточку. С тобой можно работать. Только дослушивай.

Она ушла, доматывая шарф.

Мира догнала его у тамбура, руки в карманах, глаза под ноги.

— Ты не сердись. Что я при всех.

— Я не сержусь.

— Я тебя не слышу, но догадываюсь. Глупо, наверное. Я ведь просто хотела про часы. А ты уже двигал. Как будто меня там не было.

— Ты там была.

— Я знаю. — Мира подняла глаза. — Поэтому и неприятно.

Вивиана вышла последней, задержавшись у Севр. Проходя мимо, она застегнула пальто и легонько стукнула Кая пальцем по лбу.

— Ты же обещал Агнии спрашивать. С карандашом.

— Откуда ты…

— Мы всё друг другу рассказываем. Привыкай, Вейн. У нас нет секретов. — Она улыбнулась. — Почти.

Они с Мирой вышли в тамбур. Кай смотрел в окно, как две фигуры, высокая в чёрном и пониже с рыжими волосами, пересекают двор под одним зонтом, хотя дождь едва моросил.

Он сунул руку в карман и нащупал латунный жетон с буквой «Т». Когда он его взял, Кай не помнил. Наверное, когда вставал, — машинально, как берут со стола свою деталь. Его жетон, единственный, по договору.

Он вернулся в семинарскую и положил жетон перед Севр.

— Забыл. Это ваш.

Севр посмотрела на жетон, потом на него.

— Это был ваш. По договору. Но спасибо, что принесли.

* * *

Без двадцати шесть Кай был у Адама, как обещал. Клапан перебирали вдвоём на подоконнике учебной лаборатории. Адам говорил, Кай подавал. Дважды он видел, как быстрее. Первый раз промолчал. Второй раз сказал.

— Знаю, — ответил Адам, не поднимая головы. — Но я хочу так. Это мой клапан.

Сделали по-Адамову. Вышло не хуже.

На защите клапан не заел ни разу. Хольм поставил «отлично» и сказал, что кактусу повезло больше, чем большинству студентов. Вечером Адам снял с доски карточку с четырьмя восклицательными знаками, подержал и не выбросил: сунул в ящик стола, к квитанциям за общежитие.

Глава 9. Разговор, который он прервал

Он готовил эту фразу три дня, и она всё равно вышла не такой.

— Тогда, в сентябре, ты хотела, чтобы я посмотрел одну вещь.

Была пятница, двадцать третье октября, половина третьего. Читальный зал на втором этаже стоял полупустой — у старших курсов шла контрольная, — и за последним столом у бокового окна, там же, где месяц назад, сидела Агния. Сумки на соседнем стуле не было. Кай принёс из пекарни у восточного моста две булки с корицей в бумажном пакете, уже промокшем жиром с одного угла, и положил пакет на стол между ними, как кладут залог.

Агния посмотрела на пакет, потом на него.

— Хотела.

— Я тогда ушёл.

— Я помню.

— Я подумал… — Он сел: стоять над человеком и объясняться было ещё глупее. — Я подумал, что ты меня жалеешь. Что предлагаешь поговорить с Реем, потому что у меня в бумагах «участник», а у тебя нет. Как предлагают заплатить за пиццу.

И сразу пожалел про пиццу. Агния была на той кухне и слышала, что он сказал Тимуру.

Она не улыбнулась и не нахмурилась. Взяла из пакета булку, отломила кусок и прожевала — медленно, как будто ей нужно было время, а булка давала его законно.

— Я тебя не жалела. Я тебя хотела нанять.

— Нанять?

— Денег у меня нет, так что попросить. Почти то же самое, только дешевле. — Она вытерла пальцы салфеткой. — А ты решил, что я раздаю милостыню. Мне было обидно. Не сильно. Как когда дверь закрывают перед носом, а потом оказывается, что это сквозняк.

— Это был не сквозняк.

— Я знаю. Поэтому и обидно.

Он ждал, что сейчас она скажет: ладно, проехали, вот что я хотела показать. Даже глянул на пол у её стула, где тогда стояла сумка. Пусто. Агния проследила за его взглядом.

— Сейчас не принесла.

— А в следующий раз?

— Не знаю. Ты не обижайся, это не наказание. Тогда я собралась попросить, и это было трудно, а ты встал и ушёл. Я решила, что это ответ. Теперь ты говоришь, что это была ошибка. Хорошо, я тебе верю. Но заново собраться — не то же самое, что продолжить. Может, соберусь. Только не сегодня. Ладно?

— Ладно.

Слишком быстро, и она это услышала: чуть заметно усмехнулась.

— Ты сейчас хочешь сказать «но».

— Не хочу.

— Хочешь. У тебя руки так лежат.

Руки лежали на столе ладонями вниз, растопыренные, как будто держали плиту, которая вот-вот поедет.

— Ладно. — Он убрал их на колени. — Хочу. Но не скажу.

Агния хмыкнула и отломила ещё кусок.

* * *

Она открыла альбом, и из-под обложки выскользнул сложенный лист на бланке учебной части. Кай поймал его у края стола и, отдавая, успел прочесть больше, чем хотел: «Фонд научного архива… рабочие экземпляры Д. А. Морозова… с описью… в срок до…»

Агния сложила лист ещё раз, вчетверо, и сунула в задний карман альбома.

— Хотят папины оттиски, — сказала она ровно. — В фонд. Под стекло, с инвентарными номерами, «научное наследие». Я сказала нет.

— Почему?

— Там его почерк на полях. Он с собой спорил, ругался, рисовал стрелки. Это не наследие. Это почерк. — Она провела ногтем по корешку альбома. — Программа считает, что мне так будет легче. Программа вообще много чего за меня считает.

Он хотел спросить, почему отец не решит сам. И не спросил: лицо у неё стало как у Миры у почтовых ящиков. Второй этаж.

Она взяла карандаш и стала рисовать Хольма.

Сначала на листе был просто человек в пиджаке у доски, и с ним было что-то не так. Кай смотрел, как смотрят на знакомый механизм, в котором не хватает винта, а какого — не видно.

— У него семь карманов.

— Семь, — подтвердила Агния, не поднимая головы.

— У Хольма пять. Два нагрудных, два боковых, один… Нет. Четыре.

— Семь. Два внутренних. Я видела, как он достал из левого внутреннего гироскоп. Целый гироскоп, Кай. Что у него в правом, я не знаю. Седьмой я нарисовала, потому что он, по-моему, есть, просто Хольм его никому не показывает.

— Это неправильный рисунок.

— Это правильный рисунок неправильного человека. — Она подписала внизу мелко: «Проф. Хольм в естественной среде». — Мне за протокол по его практикуму поставили «удовлетворительно». Знаешь за что? Я нарисовала схему опыта вместо таблицы. Схема была лучше. По ней было видно, где ошибка. А в таблице ошибку видно, только если её уже знаешь.

— Он прав. В протоколе должна быть таблица.

Агния подняла голову.

— Ты сейчас серьёзно?

— В таблицу можно вписать то, чего не ждёшь. А в схему ты рисуешь то, что уже поняла.