Незанятое место

— Понятно.

— Хорошо. — Она сняла очки. — Существуют редкие операторские эффекты. Некоторые люди при определённых условиях способны вызывать ограниченные изменения в состоянии близких к ним систем. Предмета. Сигнала. Иногда другого человека. Это не чудо в бытовом смысле: у этого есть условия, пределы, цена и закономерности, часть которых мы понимаем, часть нет. Программа специальных методов учит таких людей делать это воспроизводимо и безопасно — и изучает само явление. Работу оператора вы видели в прошлую пятницу.

Кай сидел очень прямо. Он ждал, что станет страшно или смешно, а стало ясно — как бывает, когда в задаче, над которой бился неделю, находишь опечатку в условии.

— Глеб. Маятник. Он его двигал. Из-за ширмы.

— Глеб — кинетик, второй курс. Буква К у нас на доске. В бумагах таких называют операторами. Да.

— Без привода.

— Привод — это он.

Кай кивнул и спросил то, что на самом деле хотел спросить с пятницы:

— А почему он вяз, когда я держал?

Севр надела очки.

— Хороший вопрос, и ответа, который я могла бы дать вам как факт, у меня нет. У доцента Рея есть гипотеза. У меня есть процедура. Сначала процедура.

Процедура заняла остаток часа. О программе не говорить за пределами допущенного круга — ни отцу, ни соседу, ни в сети. Для всех остальных «специальные методы» — закрытый проект с повышенными требованиями к оборудованию и медицинскому контролю; это правда, просто неполная. Наблюдательный допуск разрешает присутствовать на назначенных процедурах, держать и обслуживать безопасную часть оборудования, выполнять разрешённую роль — и ничего не запускать самому. Любую процедуру можно прекратить словом «стоп», без объяснений. Всё, что он здесь видит, записывается в журнал, и записывать будет он тоже.

— Подписываем то, что видели, — сказал Кай.

Севр взглянула на него поверх очков.

— Тенн. Узнаю его фразы в чужих ртах. Да, примерно так.

Бумаг было три, и в каждой его фамилия стояла в графе «Участник», а не «Оператор». Он это заметил и промолчал.

* * *

Стандартная серия проходила в соседней комнате — совсем маленькой, без окон, со стенами, обитыми серым. Посередине стол, на столе стеклянный колпак, под колпаком на остром подвесе стрелка, лёгкая, как ресница. Перед колпаком стул. За полупрозрачной перегородкой — техник с экраном.

— Это мишень. Вы её не трогаете. Двенадцать серий: первые шесть просто сидите и смотрите, вторые шесть пытаетесь её сдвинуть. Не руками.

— А чем?

— Ничем. Желанием. Вниманием. Не знаю. — Севр пожала плечами. — Все по-разному. Кто-то представляет, что толкает, кто-то — что тянет, кто-то считает до десяти. Если у вас кинетический профиль, стрелка отклонится. Если нет — нет. Это не экзамен, Вейн. Это измерение.

Стрелка висела перед ним, тонкая, неподвижная, с крошечной искрой лампы на кончике.

Первые шесть серий он сидел. Было тихо, только за перегородкой изредка щёлкала клавиатура. Ему хотелось сесть удобнее, но он боялся шевельнуться и что-нибудь испортить.

Во второй шестёрке он толкал.

Представлял, что толкает, потом — что тянет. Потом — что ладонь лежит на стрелке, как лежала на стойке маятника, и сдвигает её на волос, на полволоса, на что угодно. Считал до десяти. Злился. Вспоминал, как маятник сам пошёл, когда Глеб за ширмой захотел, — и хотел так же, изо всех сил, до ломоты в висках.

Стрелка висела. И висела ровнее, чем в начале: лёгкое подрагивание первых серий — от воздуха, от дыхания, от гудения ламп — пропало. Ресница под колпаком стояла, как приклеенная.

— Хм, — сказали за перегородкой.

— Что?

— Ничего. Фон низкий. Очень ровный. В пределах. Продолжайте.

Двенадцатая серия закончилась. Стрелка не сдвинулась ни на деление.

Севр прочитала результат с экрана, сняла очки, протёрла краем рукава и надела снова — как будто цифры могли от этого поменяться.

— «Воспроизводимого операторского эффекта в стандартной серии не установлено». Это заключение. Его я подпишу.

Слова были точные, аккуратные, каждое на своём месте. А услышал Кай два других, которых в заключении не было. Дара нет.

— Понятно.

— Вейн. — Голос у Севр стал чуть мягче: она явно видела это лицо не в первый раз. — Стандартная серия измеряет одну вещь: можете ли вы сами, по своему желанию, сдвинуть свободную цель. Вы не можете. Больше она ничего не измеряет. О том, что вы ещё можете или не можете, она не говорит. Для этого стандартной серии нет.

— А у доцента Рея гипотеза.

— У доцента Рея всегда гипотеза. Это его работа. Моя — не путать гипотезу с результатом. Добро пожаловать в группу сравнения. Первый выход — в четверг.

У двери с табличкой «S1-3» стояли двое в одинаковых тёмных свитерах — девушка с длинной косой и незнакомый парень. Они замолчали, когда он вышел, а когда прошёл мимо, девушка сказала негромко — но в тишине Серого корпуса слышно было всё:

— Это тот, новый? Со сравнения?

— Ага. Нулевой.

Кай не обернулся. Дошёл до тамбура, приложил карточку, вышел под морось и только во дворе остановился, глядя на мокрые плиты.

«Нулевой». Такого слова в заключении не было. Оно было только в коридоре.

Но коридор, похоже, звучал громче.

* * *

На следующий день, во вторник, он пошёл в библиотеку: надо было садиться за метрологию сред, в комнате Адам репетировал вслух доклад, и хотелось быть там, где никто ничего не знает про стрелку под колпаком.

Читальный зал на втором этаже был длинный, с высокими окнами, тёмными дубовыми столами и зелёными лампами, которых днём никто не включал. Конец сентября — все вдруг вспомнили, что надо учиться, и свободных мест почти не было. Кай прошёл зал до бокового окна и увидел за последним столом, у самого стекла, Агнию. Одну. На соседнем стуле лежала её сумка.

Она подняла голову, посмотрела на книги у него в руках и молча переложила сумку на пол.

— Свободно.

Он сел.

Минут двадцать они работали молча, и Кай был за это благодарен. Он читал про погрешности в нестабильных средах и писал на полях вопросы, на которые в учебнике не было ответа. Агния рисовала — быстро, короткими штрихами, иногда замирала, глядя куда-то в зал, и снова опускала голову. За окном мокрый двор, дорожка к лабораторному корпусу, чёрные ветки вяза.

— Что ты рисуешь? — спросил он наконец шёпотом: читальный зал.

— Руки, — так же тихо ответила она и повернула к нему лист.

На листе были руки — десятки рук тех, кто сидел в зале. Подпирающие щёку. Листающие книгу. Рука, которая грызёт ручку, — она нарисовала даже зубы, и Кай едва не засмеялся. Сцепленные пальцы, ладони у лица, руки с телефоном под столом.

— Почему руки?

— Лица врут. Руки реже. Человек может сделать спокойное лицо, а руки всё равно будут рвать бумажку на мелкие кусочки. — Она посмотрела на его руки на столе. Он машинально убрал их на колени, понял, что это глупо, и вернул обратно. — У тебя след на пальце. Вот тут.

— Надфиль. В десять лет. Сорвался.

— Ты с десяти лет работаешь руками?

— С шести. В десять просто первый раз сорвался так, что осталось.

Она кивнула, будто это что-то объясняло, и снова взялась за карандаш. На бумаге появлялась его рука: указательный палец с белой полоской сбоку, короткие ногти, тёмная кайма под ногтем, которую он утром не отмыл.

— Я слышала про маятник, — сказала Агния, не поднимая головы.

Кай напрягся.

— Откуда?

— Глеб рассказывал. Что у него маятник увяз, как в вату, а держал ты. — Она дорисовала ноготь. — Он очень злился. Глеб вообще любит, когда у него всё получается.

— Я, наверное, гашу. Руками. Что-то не так делаю.

— Может быть. — Она подняла глаза, тёмные, внимательные, и в них было то, чего он не умел прочесть: не жалость и не любопытство. — Ты теперь на сравнении?

— Да.

— Севр иногда переводит людей со сравнения на практикумы. Если кто-нибудь из преподавателей попросит. — Она отложила карандаш. — Хочешь, я поговорю с Реем? Он меня слушает. Чтобы тебя взяли на практикум в Сером. Не только держать приборы.

Внутри у Кая что-то закрылось — быстро, со щелчком, как замок на отцовском ящике.

Он видел это очень ясно. Девушка из Серого корпуса — из тех, кому открывают дверь, у кого в бумагах написано не «участник», — смотрит на нулевого механика со сравнения с грязью под ногтем и предлагает замолвить за него словечко. По доброте. Так подают мелочь. Так предлагают заказать пиццу на всех, потому что у тебя-то денег нет.

— Не надо за меня просить.

— Я не за тебя прошу. Я хотела…

Она бросила взгляд на сумку на полу. Из сумки торчал угол чего-то деревянного, тёмного, с полоской латуни по краю. Он увидел этот угол и не заметил его — так не замечаешь деталь, когда смотришь на другое.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрел одну…

Но он уже вставал. Собирал книги. Руки делали это быстро и сами — руки, которые, как она сказала, врут реже лиц.

— Мне на смену. В мастерские. С четырёх.

Это была правда. Вторник, смена с четырёх до шести. Он не соврал ни словом — и всё равно это была неправда: до четырёх оставалось сорок минут, а до мастерских — четыре.

Агния смотрела на него снизу вверх. Договаривать не стала. Кивнула коротко — так кивают, когда подтвердилось то, о чём и так догадывался, — и снова взяла карандаш.

— Хорошо. Иди.

Он пошёл. Через длинный зал, мимо зелёных ламп, мимо чужих рук, которые теперь, после её рисунка, видел повсюду. На лестнице между вторым и первым этажом остановился. Можно было вернуться. Сказать: «Ты что-то хотела показать». Минута.

Внизу хлопнула входная дверь, кто-то засмеялся.

Он не вернулся. Думал только, что не хочет, чтобы за него просили, и что «хорошо, иди» она сказала голосом «я так и думала».

В мастерские он пришёл за сорок минут до смены, и Тенн, ничего не спросив, дал ему перебирать коробку старых винтов.

* * *

В четверг, первого октября, был его первый выход.

Ничего особенного: отнести в комнату S1-4 отремонтированный держатель для учебного стенда, закрепить, проверить, расписаться. Держатель весил два килограмма. Кай нёс его по коридору Серого корпуса, как несут торт, и ловил себя на том, что старается ступать тише.

У двери S1-4 стояла девушка — высокая, в чёрном свитере с высоким горлом, волосы собраны в гладкий тяжёлый узел. Та, в чёрном пальто, что смешила подругу во дворе в первый день. Она вычёркивала что-то на планшете с листами, а левой рукой, опущенной вдоль тела, сжимала правое запястье, словно держала там что-то, что могло убежать.

— Ты Вейн, — сказала она. Не спросила. — Со сравнения. Тот, у которого у Глеба маятник вязнет.

— Я ничего не гашу, — сказал Кай быстрее, чем хотел.

— Я и не говорю. — Улыбка у неё была быстрая и неожиданно тёплая, незапланированная. — Вивиана. Ларен. Третий курс, физические методы. Если тебе скажут, что я злая, — это правда, но только до обеда. Это держатель?

— Да.

— Отлично. Ставь вон туда, в гнездо. Слушай, раз уж ты здесь, подержи мне секунду стойку, я проверю…

Она осеклась. Посмотрела на него быстро и внимательно — как смотрят на мокрый пол, прежде чем ступить.

— Нет. Лучше не надо. Не сегодня. У меня в пятницу зачёт, мне нужна чистая картинка.

— Я могу не касаться.

— Можешь. Но не надо.

Сказано было мягко, почти весело, и всё равно его словно попросили выйти из комнаты, где взрослые будут говорить о своём. Он поставил держатель в гнездо, закрепил, проверил ход — всё ровно — и расписался в журнале на стене: время, операция, «К. Вейн». Вивиана смотрела, как он пишет, — не на почерк, понял он, а на руку.

— Хорошая работа. Правда. Тенн говорит, у тебя пальцы, как у часовщика.

— Я и есть часовщик. Почти.

— Тогда тем более.

Дверь в дальнем конце коридора, та, что вела к лестнице на второй этаж, открылась изнутри. Первой Кай увидел Миру: рыжеватые волосы, свитер, рукав в мелу. Она шла быстро, почти бежала, и обнимала кого-то за плечи.

Агнию.

Та смотрела под ноги. Лицо не заплаканное — хуже: такое бывает у человека, который долго плакал где-то в другом месте, потом умылся холодной водой и решил, что всё прошло. Красные глаза, сжатые губы. В руке стакан воды, из которого она не пила.

Вивиана сунула планшет под мышку и пошла к ним — не быстро, но через три шага уже была рядом. Взяла у Агнии стакан, что-то тихо сказала. Мира кивнула, не отпуская подругу.

Агния подняла голову, увидела Кая у двери S1-4 с ручкой над журналом. Секунду смотрела на него. Отвернулась.

Кай не двинулся с места. Что случилось, он не знал и чувствовал, что спрашивать не имеет права. Это было там, куда ему нельзя. На втором этаже.

Вивиана обернулась через плечо и поймала его взгляд.

— Не сейчас, Вейн, — сказала она негромко, без злости. — Всё в порядке. Иди.

Они ушли втроём к выходу. Мира что-то говорила без остановки, быстро и тихо. Вивиана шла с другой стороны и несла стакан. Агния — посередине.

Кай дописал время. Подумал и ниже, мелко, для себя, хотя журнал был не для этого, добавил: «Держатель установлен, ход проверен. Больше ничего не проверял».

Во дворе дождя не было. Над рекой стоял светлый холодный вечер, минутная стрелка на башне ползла к шести. Можно отказаться, подумал он. Вернуться к Севр и сказать, что не хочет носить держатели в комнаты, где ему не дают держать стойки, и смотреть, как на втором этаже о чём-то плачут. Его отпустят без последствий. Она сама сказала.

Он достал пропуск. «Методическая группа сравнения. Наблюдательный допуск. S1». Лицо на фотографии было заспанное и упрямое.

Он был внутри. На стороне допуска. Но не по ту сторону двери.

Кай убрал пропуск и пошёл в мастерские. До смены оставалось полчаса, но Тенн всегда находил, что дать перебирать.

Глава 5. То, чем здесь занимаются

Шарик был стальной, размером с вишню, и он слушался.

Он лежал в начале спирального жёлоба — длинной латунной дорожки, закрученной на столе в три витка, как раковина улитки. Вивиана стояла в двух метрах от стола, руки в карманах. Не впивалась в шарик взглядом, не морщила лоб — ничего из того, что Кай успел себе навоображать. Она смотрела на него, как смотрят на дорогу, по которой знают, куда идти.

Шарик тронулся.

Медленно, словно его подтолкнули пальцем. Покатился по первому витку, на повороте притормозил и встал точно на красной риске, выбитой в латуни. Постоял. Покатился дальше. Вторая риска. Третья. Каждый раз ровно на ней, ни на волос дальше.

Кай стоял у стены, где велели, — в трёх метрах, за жёлтой линией на полу, — и забыл дышать.

Точную работу он видел много раз. Отец ставил анкерную вилку так, что её ход не мерился штангенциркулем, только слышался. Тенн выставлял ноль на старом визире с первого раза. Это было мастерство: руки, годы, ошибки. Здесь было то же самое — то же внимание, то же усилие, та же тишина вокруг, — только руки лежали в карманах.

— Хорошо, — сказала Севр с другого конца комнаты. — Теперь отпусти на выходе.

На последнем витке жёлоб обрывался в воздух. В метре от него стоял ловитель — открытый ящик, обитый изнутри толстым серым поролоном. Вивиана погнала шарик быстрее. На выходе он сорвался с латуни, пролетел свой метр по дуге, как пролетел бы любой брошенный предмет, и мягко ткнулся в поролон.

— Видели? — сказала Севр, не глядя на Кая, но явно ему. — Пока она держала, это был её шарик. Отпустила — просто шарик. Летит, как летит. Если бы там стоял человек, ему было бы больно. Отпущенный предмет больше никого не слушается. Это первое, чему здесь учат. Второе — не держать дольше, чем можешь.

Вивиана вынула руки из карманов и улыбнулась Каю через всю комнату.

— Ну что, Вейн. Похоже на часовщика?

— Похоже. — Голос сел.

Следующей вышла девушка, которую он раньше не видел: невысокая, плотная, коротко стриженная, в рабочих брюках и тяжёлых ботинках, с ярко-зелёным шарфом, намотанным так, будто ей предстоял мороз. Она подошла к квадрату на полу, обведённому белой лентой, метр на метр, и присела. Осмотрела подошвы ботинок — левую, правую. Посмотрела на второй квадрат, в двух метрах дальше. Потом на Севр.

— Чисто?

— Чисто, — ответил техник у стены, глядя в экран. — Свободно. Ничего не стоит.

— Селеста. Когда готова.

Девушка в зелёном шарфе выпрямилась. Кай ждал вспышки, звука, хотя бы напряжения на лице. Она шагнула вперёд, в пустой воздух первого квадрата, — и в следующую секунду стояла во втором. Без перехода, без промежуточной точки. Воздух между двумя положениями хлопнул тихо, как закрытая книга, и у неё шевельнулись волосы.

Кай обнаружил, что держится рукой за стену.

— Всё. — Селеста посмотрела на ботинки. — Носок чуть задрался. Я говорила, что эти ботинки скользкие.

— Говорила, — согласилась Севр и что-то записала. — Двадцать сантиметров запаса справа. Хорошо.

Селеста отошла к стене, размотала шарф. У корней волос на лбу у неё выступил пот. Она вытерла его тыльной стороной ладони и прищурилась на Кая.

— Ты новый на сравнении.

— Да.

— Не стой так близко к квадрату, когда я работаю. Ты в запасе — но в запасе. Не люблю, когда в запасе кто-то стоит.

— Он за линией, — сказала Севр.

— Сейчас за линией. А до этого стоял на ней.

Кай посмотрел вниз. Носок ботинка касался жёлтой полосы. Он отступил.

* * *

В перерыве, в маленькой комнате отдыха с чайником и запахом растворимого кофе, Кай сел на край подоконника и смотрел, как живут люди, которые умеют то, чего не умеет он.

Жили они удивительно обыденно. Селеста грызла яблоко и спорила по телефону, кто в выходные забирает у родителей машину. Глеб жаловался на голову, и ему посоветовали меньше сидеть в наушниках. Вивиана пила воду мелкими глотками у окна, держа стакан левой рукой. Правую прижимала к боку. Её длинные пальцы с аккуратно подпиленными ногтями мелко дрожали — не всё время, волнами, как стрелка с плохо сбалансированным подвесом.

Она поймала его взгляд.

— Кофе перепила. Не смотри так, Вейн, это не заразно.

Мира сидела на диване рядом с Агнией, поджав ноги, и показывала ей что-то в телефоне — ноты, кажется. Потом заметила Кая и уставилась на него — долго, склонив голову по-птичьи.

— Ты странный.

— Спасибо.

— Нет, правда. — Она спустила ноги на пол. — Ты знаешь, что я на эмпатии? Я… — неопределённый жест, — чувствую, как людям. Не мысли, не думай. Тревожно человеку или нет, хорошо или плохо. Как температуру. Обычно это даже не выключишь. А с тобой не выходит.

— Как это?

— Не знаю. Агнию я слышу. Вивиану слышу — ей сейчас противно, что все видят её руку. — Вивиана закатила глаза. — Селеста злится на брата. У Глеба правда болит. А ты… ты как за стеклом. Видно, а не слышно. Ровно. Как окно.

Она сказала это без умысла, с весёлым удивлением человека, нашедшего в кармане монету чужой страны. Кай почему-то покраснел.

— Может, мне просто нормально.

— Может. Но тогда я бы это и слышала. «Нормально» — это тоже что-то. А у тебя ничего. Это не плохо! Непривычно. Как говорить с человеком в наушниках.

— Мира, — сказала Агния, не поднимая головы от телефона.

— Что?

— Ты сейчас сообщаешь человеку, что он окно в наушниках.

Мира прыснула, у окна засмеялась Вивиана, и Кай засмеялся с ними, хотя смешно ему не было. Он смотрел на Агнию. С библиотеки прошла неделя; за всю неделю она ни разу не заговорила с ним первой, но и не отворачивалась больше, как тогда в коридоре. Сейчас она сидела, натянув рукав свитера на ладонь, и под глазами у неё лежали тени.

* * *

Вечером, один в мастерской, он положил на верстак монету и попробовал её сдвинуть.

Глупо, и он это понимал: стандартная серия уже сказала всё, что могла. Но там была стрелка под колпаком и техник за перегородкой, а здесь — его монета на его верстаке, и никто не смотрел.

Он смотрел на монету, как Вивиана на шарик, — как на дорогу. Представлял, что держит её, как держал стойку маятника, и толкает. Вспоминал хлопок воздуха, с которым Селеста перешла из квадрата в квадрат. В груди поднималось горячее и бессильное.

Монета лежала.

Он взял её пальцами и сунул в карман. Пальцами она двигалась отлично.

* * *

Пятничная подготовка шла не в Сером корпусе, а в лабораторном, в общей комнате, которую группе отдали до четверга. Кай пришёл раньше всех, чтобы проверить учебный макет — «Шесть окон» без операторской части, шесть шкал на панели, — и нашёл на столе забытый механический карандаш.

Старый, металлический, с потёртой рифлёной гильзой, тяжелее обычных. Кай машинально нажал на кнопку — и сразу почувствовал: заедает. Кнопка шла неровно, с хрустом, грифель выдвигался рывком и проседал. Грязь в цанге, наверное. Или пружина.

В комнате никого. До начала минут двадцать.

Он разобрал карандаш за три. В цанге набилась графитовая крошка, а пружина соскочила с посадки и тёрлась о гильзу. Он вытряхнул крошку, прочистил цангу кончиком иглы, посадил пружину на место и капнул часового масла — на шток кнопки, подальше от цанги: цанга должна держать грифель, а не отпускать. Флакончик он с детства носил в кармане куртки — «механик без масла как врач без бинта», говорил отец. Собрал. Нажал. Грифель вышел ровно, мягко, с тихим щелчком. Как новый.

Он как раз нажимал в пятый раз, наслаждаясь щелчком, когда вошла Агния.

Увидела карандаш у него в руке. Остановилась.

— Это мой.

— Он заедал. Там крошка набилась, и пружина…

— Знаю. — Голос спокойный, но ближе она не подошла. — Он заедает два года. Я привыкла, как он заедает. По хрусту знаю, сколько осталось грифеля: если хрустит на втором нажатии — пора менять.

Кай посмотрел на карандаш. Нажал. Ровный тихий щелчок.

— Теперь не хрустит, — сказал он глупо.

— Теперь не хрустит.

— Я могу… — он запнулся. — Могу вернуть как было. Ослабить пружину.

Агния смотрела на него долго, и угол её рта неохотно дрогнул.

— Нельзя расчинить. Так не бывает.

— Бывает. Я могу его так испортить, что не отличишь.

Тут она засмеялась — коротко, почти беззвучно, отвернувшись, — и у Кая отпустило то, что было сжато с того вторника в библиотеке.

Она подошла, забрала карандаш, нажала. Послушала щелчок, наклонив голову.

— Ладно. Пусть будет. Но в следующий раз — спроси сначала.

— Спрошу.

— Я серьёзно. — Она подняла глаза. — Я по этому хрусту два года знала, когда менять грифель. Теперь буду угадывать.

Кай хотел сказать, что карандаш — это просто карандаш, и не сказал. По её лицу было видно, что не просто.

— Спрошу, — повторил он.

Агния убрала карандаш в карман и села напротив. Может быть, это был момент сказать про библиотеку — «ты тогда хотела что-то показать». Он открыл рот, но в коридоре загрохотали шаги, и в дверь влетела Мира с виолончельным футляром, который, видимо, было некуда деть, а за ней Вивиана с картонной подставкой на четыре бумажных стакана.

— Мы опоздали, — объявила Мира, — потому что Вивиана решила, что без кофе мы провалим четверг.

— Без кофе мы провалим четверг. Это научный факт. Вейн, держи. Не знала, какой ты пьёшь, взяла чёрный. Механики пьют чёрный.

Стакан был горячий, из пекарни у восточного моста — с их бумажной наклейкой, на которой нарисована башня.

Кай взял, потому что иначе стакан остался бы у неё в руке, и тут же, не успев себя остановить, сказал:

— Я верну.

Вивиана подняла бровь.

— Вернёшь — обижусь.

— Бери, — сказала Агния. — Она всем носит. Это её способ командовать.

— Клевета, — сказала Вивиана, усаживаясь. — Это мой способ любить.

— Одно и то же, — сказала Мира и поставила футляр в угол так, что все вздрогнули.

Кофе был чёрный, без сахара — как он и пил. Кай обжёгся первым глотком, решил, что в следующий раз купит Вивиане кофе сам, тут же сообразил, что она обидится, и не придумал, что с этим делать.

* * *

Готовились два часа. Точнее, готовились трое, а Кай сначала смотрел, потом помогал, потом поймал себя на том, что спорит.

— Импульсы подаю я, — говорила Вивиана, рисуя на доске шесть квадратиков. — Толкаю цель через выбранный канал, и метка должна выскочить там, куда толкнула. Выскочила в двух окнах — значит, они смотрят на одно и то же.

— А если по цифрам видно? Два окна одинаково меняются?

— Тогда ты красиво предположил. И всё. Совпадение — не доказательство. Нужен толчок.

— Мира держит состояние, — сказала Агния. — Своё и наше. Чтобы мы не дёргались и не тыкали импульсами куда попало.

— Не держу, а слежу, — поправила Мира. — Держать — это у Вивианы.

— Я сверяю показания и пишу журнал. А ты, — Агния посмотрела на Кая, — до запуска проверяешь механику и следишь, чтобы ничего не уплыло. Если какое-то окно будет врать из-за железа, ты должен заметить раньше нас.

— Только механику, — сказала Вивиана легко, но взглянула на него так же, как тогда у двери S1-4, быстро и внимательно. — Договорились, Вейн? Стенд трогаешь до запуска. Во время серии — руки на коленях. Мне нужна чистая картинка.