Незанятое место

— Да, — сказал Кай. И больше ничего: он не знал, что говорить.

Агния смотрела на него поверх салфетки так же, как смотрела, когда рисовала.

— Это было смешно, — сказала она тихо, так, что, кажется, услышал только он. — Но не ему.

Кай почувствовал, что краснеет. Тимур хотел, чтобы все поели. А злился Кай не на Тимура.

Можно было объяснить — что у него на карте до стипендии осталось столько, что пицца на восьмерых съела бы неделю; что он с двенадцати лет готовит отцу ужин и не умеет относиться к испорченной еде как к пустяку. Объяснение было готово, длинное и правильное, и именно поэтому он его не произнёс.

— Извини, — сказал он Тимуру. — Это я не тебе. У меня сейчас нет денег на доставку, и я на это разозлился. А досталось тебе.

Тимур моргнул.

— А. Ну… я могу и так заказать, ничего страшного…

— Нет. Спасибо. Я лучше съем пасту.

— Её никто не съест, — сказала Мира. — Даже я, а я ем всё.

— Я ел хуже. — Кай заглянул в кастрюлю. Ком макарон лежал на дне, как обиженный. — У меня отец готовит. Однажды сварил гречку с машинным маслом. Перепутал бутылки.

— Ты ел гречку с машинным маслом? — оживился Адам.

— Полтарелки. Потом он попробовал и говорит: «Что-то не то». А я: «Да нет, нормально». Мне было восемь, я думал, так и надо.

Мира засмеялась первой — громко, с размаху, как роняют тяжёлое, — и за ней засмеялись остальные. Тимур тоже, кажется, с облегчением. Кай не смеялся, но в кухне снова можно было дышать.

В итоге Тимур всё-таки заказал пиццу — «одну, маленькую, для тех, кто ещё не ел гречку с маслом», — а Мира разбила ком ложкой, вывалила на сковороду, залила яйцами и засыпала сыром. Она назвала это запеканкой, Адам — актом отчаяния. Есть было можно. Кай съел две порции, вторую посолил своей солью, и Агния, заметив банку, сказала:

— А, так вот что было в другом кармане.

Когда все расходились, она слезла с подоконника и протянула ему салфетку.

На салфетке был он. Несколько линий, но не ошибёшься: ссутулился у плиты с вилкой в руке — только вилку держал, как отвёртку, всем кулаком, большим пальцем вдоль ручки. И лицо такое, словно он сейчас начнёт разбирать кастрюлю.

— Ты держишь вилку как отвёртку.

— Нормально я держу вилку.

— Посмотри на свою руку.

Он посмотрел. Как отвёртку.

— Можно оставить себе?

— Это салфетка. — Она пожала плечами. — Ею вытирают руки.

Он сложил салфетку вчетверо и убрал в карман, к отвёртке.

* * *

В субботу он обещал отцу прийти в девять. Пришёл в двенадцать.

Старые террасы по выходным просыпались поздно. Лестницы между подпорными стенами блестели после ночного дождя, на ступенях лежали жёлтые листья вязов, где-то наверху, за бельём на верёвках, жарили лук. Мастерская занимала нижний этаж дома с облупленной охрой: узкая витрина, за стеклом часы, барометр с медной стрелкой и старая швейная машинка, которую четвёртый год никто не забирал из ремонта. Над дверью — жестяная вывеска «ВЕЙН. ТОЧНАЯ МЕХАНИКА. ЧАСЫ, ПРИБОРЫ». Буква «Р» в «ПРИБОРАХ» давно отвалилась, и вывеска обещала прохожим загадочные «ПИБОРЫ». Отец уверял, что так лучше запоминают.

Звякнул колокольчик. Эмиль Вейн сидел за верстаком у окна с лупой на лбу и не обернулся.

— Девять — это когда маленькая стрелка на девяти.

— Знаю.

— Я так и думал. Тебя же учили.

Кай повесил куртку на крюк, где она висела всегда, и подошёл к верстаку. Там лежал разобранный барограф — старый, больничный, с барабаном, на котором самописец чертит кривую давления. Часовой механизм барабана был открыт, рядом на замше аккуратно лежали колёса.

— С Садовой, из больницы. Им к понедельнику. Барабан отстаёт, пишет неделю за восемь дней. Я начал, но там ось анкерного колеса, а у меня руки уже не те для такой мелочи. Смотри.

Кай наклонился. Ось была изогнута едва заметно, так что колесо на каждом обороте на долю мгновения задевало соседнее.

— Выпрямлю. Дай пинцет.

Минут сорок они работали молча. Кай слышал, как отец дышит рядом, с лёгким присвистом, как всегда после зимы; как тикают на полках десятки часов, ни одни не в такт; как за окном кто-то тащит тележку по ступеням. Ради этой тишины он когда-то и полюбил мастерскую. Ось легла ровно. Колесо пошло, не задевая.

Понадобился запасной винт, крошечный, под часовую отвёртку. Кай машинально потянулся к нижнему ящику верстака: запасные винты лежали там всегда, сколько он себя помнил, в жестянке из-под леденцов.

Ящик не открылся.

На ящике был замок. Маленький, новый, врезанный аккуратно, как отец делал всё. Ключа в замке не было.

— Это после того раза, — сказал отец, не поднимая головы.

Кай отпустил ручку.

Тот раз он помнил. В марте, перед весенним открытым отбором на перевод в институт — тем самым, после которого его заметили и позвали на сентябрьскую проверку, — ему не хватало денег на подготовительный курс и материалы для практической части. Он взял из этого ящика коробку старых анкерных вилок и колёс, которые отец годами копил «на случай», и продал коллекционеру с верхней террасы. Решил, что они лежат без дела. Решил, что лучше знает, что сейчас важнее. Отец хватился через две недели, когда пришёл заказ, под который эти вилки и копились. Кай сначала сказал, что отдал их в работу знакомому. Через день сказал правду.

Деньги он вернул частями, остальное отработал по вечерам за три месяца. Отец ни разу не повысил голос. Лучше бы повысил.

— Ты до сих пор… — начал Кай.

— Нет. Не до сих пор. Просто теперь он закрыт, так проще обоим. — Отец открыл замок ключом, который носил на шнурке на шее, и протянул ему жестянку. — Бери, какой надо.

Кай взял винт. Пальцы на секунду перестали слушаться.

К двум закончили. Барабан пошёл ровно; отец подержал его у уха и кивнул — не «хорошо», а тем коротким кивком, который у него означал «правильно». Кай знал разницу.

— Пап, — сказал он, моя руки над раковиной в углу. — Мне в институте дают работу. В мастерских, платную. Бывают смены и по субботам.

Отец протирал лупу краем рубашки.

— Ты обещал субботы до зимы.

— Обещал, когда ещё не знал.

— Обещают как раз тогда, когда не знают. Когда знают, это называется расписание.

Кай резко закрутил кран.

— Ты хочешь, чтобы я остался здесь.

Сказал — и сразу услышал, как это звучит. Как про пиццу на кухне: точно, легко и ни в одну сторону не правда.

Отец посмотрел на него. Седая щетина, красные от лупы веки, на виске отпечаток ободка. Сорок девять лет, а сейчас выглядел старше — или Кай просто давно не видел его при дневном свете.

— Я хочу, чтобы ты приходил, когда сказал. Не можешь в субботу — скажи, в какой день можешь. Я тебя не держу, Кай. Ящик на замке не потому, что я тебя держу.

Кай вытер руки полотенцем — тем же, что и пять лет назад, с вышитым якорем: мама купила его на ярмарке, потому что «в доме мастера должно быть что-то морское, иначе неприлично». На полке над раковиной стоял её штемпель — старый библиотечный штамп с переставными цифрами, которым она в детстве ставила на его рисунках «ВЫДАНО». Он давно его не замечал. Сейчас заметил.

— Я сказал девять. Пришёл в двенадцать. Извини.

— Ладно.

— В следующую субботу в девять. Если будет смена — скажу заранее. В четверг.

— Ладно, — повторил отец и, вешая лупу на гвоздь, спросил тем же голосом, каким спрашивал всю жизнь, — так, словно после этого вопроса ничего не могло случиться: — Поесть успел?

— Нет.

— Хлеб на полке, сыр в холодильнике. Режь сам, у меня руки в масле.

Они ели хлеб с сыром прямо на верстаке, отодвинув колёса барографа, и отец спросил, как зовут соседа.

— Адам.

— Хороший?

— Не знаю пока. У него лампа мигает, а он её не чинит.

Отец подумал, жуя.

— Значит, хороший. Плохие сразу чинят.

Кай хотел спросить, что это значит, и не спросил. Доел, вымыл обе кружки, поставил барабан на полку с биркой «Садовая, к пн» и уже в дверях, под жестяными «ПИБОРАМИ», обернулся.

— Пап. В четверг скажу.

— Понял. Иди уже. У тебя теперь остров.

Колокольчик звякнул. Кай спускался по мокрым ступеням к мосту и нащупал в кармане салфетку. Край размок, но рисунок уцелел: ссутуленный парень, вилка в кулаке.

У моста пекарня ещё работала. Он купил две булки, себе и Адаму, и пошёл на остров пешком, над рекой, которая сегодня была серой, спокойной и ничего не обещала.

Глава 3. Неправильный прибор

Двадцать три утра подряд маятник заставали качающимся.

Он стоял под стеклянным колпаком на полке в дальнем конце мастерской: латунный груз величиной с грецкий орех, тонкий стержень, опора на агатовой призме. Под колпаком лежала табличка, написанная от руки аккуратным старомодным почерком: «Работает на разнице дня и ночи. Не заводится. Не трогать». Рядом — листок с датами, и каждое утро кто-то ставил на нём галочку: качается.

— Это традиция, — объяснил Адам, когда в четверг вечером они пришли в мастерскую вместе с толпой второкурсников. — Раз в несколько недель кто-нибудь из преподавателей приносит прибор, который работает правильно, а объяснён неправильно. Надо найти враньё. Победитель пишет решение на доске и выбирает, что принесут в следующий раз.

— А если никто не найдёт?

— Тогда прибор остаётся, а преподаватель ходит гордый. В прошлом году Хольм ходил гордый два месяца. С гироскопом.

В мастерской было людно и тепло. Кто-то принёс термос и пластиковые стаканчики, кто-то сидел прямо на верстаках, болтая ногами. Рей стоял у полки, сунув руки в карманы, и откровенно наслаждался. Без комиссии вокруг он выглядел человеком, у которого на лице написано: «Ну давайте, удивите меня».

— Правила обычные. Колпак снимать можно. Маятник трогать можно — ломать нельзя. Полку двигать можно. В этой комнате можно всё, кроме одного: нельзя говорить «там просто батарейка», пока вы её не нашли. Вопросы?

— Он правда работает на разнице дня и ночи? — спросил кто-то.

— Табличка не врёт. Табличка ошибается. Это разные вещи. У вас час.

Кай оказался у полки первым. Он снял колпак, не дожидаясь очереди, и сразу почувствовал на лице слабое тёплое движение воздуха. Решил: тепло от людей. Наклонился к основанию. Дерево, латунь, призма. Ни проводов, ни пружины. Значит, внутри основания. Он постучал костяшкой — звук глухой, сплошной. Пустоты нет.

— Магнит, — сказал он вслух. — В основании магнит, в грузе железо. А под полкой в стене катушка.

— Катушка в стене, — с удовольствием повторил Рей. — Отлично. Проверьте.

Кай проверил. Отвёл груз пальцем и отпустил — никакого притяжения, маятник пошёл, как обычный маятник. Поднёс к основанию отвёртку — сталь не прилипла. Посветил телефоном за полку — старая штукатурка, никакой катушки. Ему стало жарко. Двадцать минут, и ничего, кроме красивой версии, которую он только что объявил при всех.

— Пружина с длинным заводом, — сказал он тише. — Часовая, внутри основания. Её завели на месяц.

— Месяц ещё не прошёл, — заметили сзади.

— Вот именно.

— Но ты же стучал, — сказал Адам. — Там сплошное дерево.

Адам стоял не у маятника, как все, а у стены, и смотрел не на прибор, а на листок с галочками.

— Слушай, а кто ставит эти галочки?

— Какая разница?

— Большая. — Адам ткнул пальцем в листок. — Двадцать три галочки, почерк один. Под каждой время: восемь пятнадцать, восемь двадцать, восемь десять. Каждое утро кто-то сюда приходит и смотрит, качается ли. — Он повернулся к Рею. — А его за двадцать три дня выносили из комнаты?

Рей не ответил. Только улыбнулся половиной рта.

— Не выносили, — сказал Адам сам себе. — Всё время на одном месте. Может, дело не в нём, а в месте.

Кай вспомнил тёплое движение воздуха на лице, когда снимал колпак.

Он поднял ладонь над полкой. Ничего. Выше, у самой стены — есть: слабые тёплые толчки. Источник нашёлся под потолком: старая вентиляционная решётка, закрашенная той же краской, что и стена. За решёткой что-то негромко постукивало — медленно, раз в секунду с небольшим.

— Вентиляция. Работает по таймеру — включается, выключается.

— «Разница дня и ночи», — с отвращением сказал Адам. — Это разница между «вентилятор работает» и «вентилятор не работает».

— Которая днём и ночью разная, — сказал Рей. — Ночью вентиляция в мастерских включается реже. Табличка не врёт.

— Табличка ошибается.

— Ошибается. Докажите. И заодно объясните, как воздух попадает под закрытый колпак.

Кай открыл рот и закрыл. Колпак двадцать три дня стоял закрытым.

Доказательство было делом техники, и тут Кай снова оказался в своей стихии. Вернул колпак на место, наклеил на заднюю стенку бумажную шкалу, отметил амплитуду, засёк время. Попросил выключить вентиляцию — Рей кивнул кому-то у щитка, и над полкой стало тихо. Через пять минут маятник качался заметно меньше. Через десять почти стоял. Включили — и за несколько минут размах вернулся к прежней отметке.

— Зависит от вентиляции, — сказал он. — Больше я пока ничего не знаю.

Дальше он сделал то, что делают, когда версий две. Вырезал из картона заслон и поставил между решёткой и колпаком, не касаясь полки: воздух теперь шёл мимо. Маятник качался, как качался. Тогда они с Адамом сняли прибор с полки вместе с колпаком и перенесли на тяжёлую чугунную плиту у соседнего верстака, которая ни к стене, ни к коробу отношения не имела. Вентиляция работала. Через восемь минут маятник почти стоял.

Кай залез на табурет и посветил за решётку. Заслонка в коробе держалась на одном разболтанном шарнире и медленно ходила в потоке — туда, обратно, — а короб был прикручен к тому же кронштейну, на котором висела полка. Кай положил пальцы на кронштейн. Тот качался. Чуть-чуть, почти неощутимо, — в том же темпе, в каком ходил груз.

— Не воздух, — сказал он. — Полка. Заслонка раскачивает кронштейн, кронштейн — полку, полка — маятник. Попадает в такт, вот ему и хватает.

Последние минуты часа ушли на то, чтобы вернуть прибор на полку и дождаться, пока он раскачается снова. Раскачался.

— А магнит? — спросил кто-то сзади.

— Простого магнита в основании нет, — сказал Кай, не глядя на Адама. — Катушку в стене я не исключу: я её не вижу. Но здесь уже есть механический источник. Кронштейн идёт в такт — вот, потрогайте.

— Магнит был очень красивый, — великодушно сказал Адам.

Рей протянул маркер:

— Пишите на доске. Кто-нибудь из вас.

Кай написал: «Источник — подпитка через опору: разболтанная заслонка вентиляции раскачивает кронштейн полки. Вентиляция откл. → затухание; вкл. → восстановление. Заслон от потока, полки не касается → эффект сохраняется. Прибор на отдельной плите → затухание; обратно на полку → восстановление. Табличка ошибочно связывает работу с суточным циклом: он влияет только через режим вентиляции». Подумал и добавил: «Проверено однократно». Под чертой поставил две фамилии.

Свою — первой. Вейн, Рен.

Он смотрел на эти фамилии, и было одновременно приятно и неловко — как увидеть в витрине, что куртка у тебя расстёгнута и ты так прошёл всю улицу. Про галочки спросил Адам. «Может, дело в месте» — тоже Адам. А он двадцать минут искал катушку в стене.

Он стёр свою фамилию и вписал её заново, второй.

Рен, Вейн.

— Порядок не важен, — сказал Адам, увидев. Но лицо у него было довольное.

— Важен.

Рей забрал маркер.

— Победитель выбирает следующий прибор. Ну?

Кай посмотрел на Адама. Адам — на Кая.

— Гироскоп Хольма, — сказали они хором, и мастерская взвыла.

* * *

В понедельник после лабораторной Тенн подозвал его к своему столу.

За неделю Кай сделал у него четыре мелочи — просто оказался рядом, когда понадобилось: защёлка центрифуги, не державшая крышку; предметный столик микроскопа, ходивший рывками; перетёртый ремень сверлильного станка; и визир. Визир он перепроверил в субботу вечером, вернувшись от отца, в половине девятого, нарочно при открытой форточке, когда на улице было плюс шесть. Ноль держал. Он вписал это в журнал отдельной строкой, с датой и температурой.

Тенн эту строку видел — это было понятно по тому, как он посмотрел.

— Есть оплачиваемая помощь, — сказал Тенн без вступлений. — Вторник и пятница, с четырёх до шести. Иногда суббота, по заявке, предупреждаю за три дня. Работаешь под надзором — моим или того, кого назначу. Подписываешь только свои операции. Не знаешь, что это, — не трогаешь и зовёшь. Трогаешь, не зная, — больше не работаешь. Ставка лаборантская, не мастерская.

— Да.

— Я не спросил.

— Всё равно да.

Тенн вытер руки ветошью.

— Ладно. Бумаги в учебной части. С пятницы.

Кай кивнул и не ушёл. За спиной Тенна, на стеллаже с приборами в очереди на ремонт, лежал один — серый, с непривычными латунными дугами на крышке, с биркой: буква «С» и номер. Таких бирок Кай ещё не видел.

— А туда?

— Куда?

— В Серый корпус. Там же тоже есть механика. Кто-то её чинит.

Тенн, не оборачиваясь, взял серый прибор и переложил на нижнюю полку, за ящик с ветошью.

— Механика там есть. И есть люди, которые за неё отвечают. Ты к ним пока не относишься.

— А как начинают относиться?

— Долго работают здесь. Потом кто-нибудь просит. Потом подписывают бумагу. Потом ещё одну.

— А если я буду полезен?

— Полезных много. Допуск дают не за полезность. Допуск дают за то, что человек знает, где его полезность кончается.

Кай хотел возразить и не нашёл чем. Слишком похоже это было на фразу про подписи.

В четверг вечером он позвонил отцу: через субботу может быть смена, а в эту — нет, он придёт в девять.

— Записал, — сказал отец.

— Куда?

— На стену. У меня теперь твой график на стене висит. Как у твоего Адама.

Кай засмеялся в трубку и потом весь вечер вспоминал этот график на стене мастерской, над банкой с отвёртками, — и смеяться почему-то уже не хотелось.

* * *

В пятницу, на первой же смене, в начале шестого, в мастерскую вкатился Рей с тележкой.

На тележке стоял стенд — Кай понял это сразу, хотя таких никогда не видел. Плита из тёмного композита, на ней стойка, на стойке маятник, куда серьёзнее полочного: стальной груз, тонкий подвес, оптический датчик в нижней точке. Под плитой разъёмы, кабель кольцом. На боку та же бирка: «С1-7».

За Реем шёл парень лет двадцати в спортивной куртке, с наушниками на шее и лицом человека, которого сорвали с ужина.

— Оскар, у нас срывы. Датчик пишет, что маятник срывается в каждой третьей серии. Механику в прошлую пятницу проверяли, всё чисто. Глеб воспроизводит. Посмотрите?

Тенн посмотрел на стенд, потом на Кая.

— Вейн. Держишь опору. Вот здесь, двумя пальцами, не давишь. Я смотрю датчик.

— А привод где? — Кай оглядел плиту: ни электромагнита, ни толкателя. Маятник был совершенно голый.

— Привод у Глеба, — легко сказал Рей. — Глеб, туда.

В конце верстака стояла матовая ширма на ножках, какими отгораживают сварку. Глеб зашёл за неё и, судя по звуку, сел на табурет. Больше оттуда не доносилось ничего — ни щелчка тумблера, ни гудения.

Кай положил два пальца на стойку.

— Серия, — сказал Тенн, глядя в экранчик датчика.

Маятник висел неподвижно. Потом качнулся — сам, без толчка, плавно, точно кто-то невидимый отвёл груз и отпустил. Качнулся ещё раз, сильнее. Кай смотрел во все глаза. Где привод? Под плитой? Пальцы не чувствовали никакой вибрации.

На третьем размахе маятник увяз. Из-за ширмы его явно подталкивали — груз на долю секунды вздрагивал в крайней точке, — но размах больше не рос. Маятник ходил тяжело и медленно, как в мёде, ровно на ту же ширину: ни шире, ни уже.

— Срыв, — сказал Тенн. — Серия не набрала амплитуду.

Из-за ширмы донеслось сквозь зубы:

— Да что за… Опять как в вату.

Рей бросил туда быстрый взгляд, и голос смолк.

— Ещё раз, — сказал Тенн. — Вейн, руку не убирай.

Вторая серия: раз, два — и на третьем увяз. Третья — увяз на втором.

У Кая горели уши. Он что-то делал не так. Давил, наверное, хотя изо всех сил старался не давить. Или палец дрожал. Он держал стойку так легко, как держат крыло бабочки, а маятник всё равно вяз.

— Я, наверное, гашу. Рукой. Демпфирую.

— Наверное, — сказал Рей. Голос спокойный, но смотрел он уже не на маятник, а на руку Кая. — Отпустите.

Кай убрал пальцы.

Маятник раскачался — раз, два, три, пять — ровно, широко, с тем мерным свистом подвеса, какой бывает у очень хорошей механики. Датчик пищал на каждом проходе.

— Оскар, подержите вы.

Тенн положил два пальца на опору. Маятник раскачивался дальше. Не вяз.

— Теперь опять Вейн. Легче, чем раньше. Почти не касаясь.

Кай тронул стойку так, что сам её едва почувствовал. Маятник качнулся раз и пошёл вязко, не прибавляя, словно груз взяли мягкой ладонью и водили туда-сюда.

За ширмой стало очень тихо.

— Я что-то делаю не так, — сказал Кай, и голос вышел выше, чем хотелось. — Не понимаю что. Может, руки влажные, может, статика…

— Может. Подержите ещё. Так. Теперь отпустите.

Кай отпустил. Маятник пошёл.

Подержал — увяз.

Рей смотрел на это так же, как в четверг на маятник под колпаком, только теперь к удовольствию примешивалась осторожность.

— Спасибо. Глеб, можешь идти. Мы всё увидели.

Глеб вышел из-за ширмы бледноватый, потирая виски. Проходя мимо, посмотрел на Кая — не зло, а с озадаченным интересом, как на дверь, которая открывается не в ту сторону.

— Это ты держал?

— Я.

— Ага, — сказал Глеб и ушёл, надевая наушники, в которых ничего не играло.

Тенн отключил датчик и начал сворачивать кабель кольцом — медленно, очень аккуратно, ни на кого не глядя.

— Механика в порядке. Я напишу.

— Напишите, — согласился Рей. — Именно так и напишите: механика в порядке.

Кай вытирал о штаны сухие пальцы.

— Где у вас привод? — спросил он ещё раз, тише. — Его здесь нет. Я смотрел. Ни магнита, ни толкателя. Он качается сам.

Рей подкатил тележку к двери и обернулся.

— Хороший вопрос. Самый правильный за сегодня. Ответ на него — в бумаге, которую вам скоро предложат подписать. — Он помолчал. — Вейн. У нас есть методическая группа сравнения. Нам нужны люди, которые хорошо держат приборы. Это оплачивается, это законно, и там вам кое-что объяснят. Подумайте до понедельника.

— Я уже подумал.

— До понедельника. Это не вежливость. Подумайте.

Дверь за тележкой закрылась. На башне ударила четверть, и Кай зачем-то посмотрел на визир на соседнем верстаке. Ноль стоял на марке.

Тенн убрал кабель в ящик.

— Руки помой. И не стой с таким лицом. Ничего ты не гасил.

— А что я тогда делал?

Тенн помедлил — взвешивал, сколько можно сказать и сколько он сам знает наверняка.

— Держал. Только, похоже, не то, что я тебе велел.

Глава 4. Сторона допуска

Пропуск в Серый корпус оказался обычной пластиковой карточкой с фотографией, на которой Кай выглядел только что разбуженным, — его и правда разбудили: снимали в учебной части в восемь утра. Под фотографией: «Методическая группа сравнения. Наблюдательный допуск. S1». Больше ничего.

Человек в форменной куртке посмотрел на карточку, на Кая, снова на карточку, словно сверял два прибора, и приложил её к считывателю. Замок щёлкнул.

— Только первый этаж. Лестницы не для вас.

— Я понял.

— Все так говорят, — сказал охранник без всякой злобы. — Потом идут искать туалет и оказываются на втором.

Внутри Серый корпус оказался неожиданно светлым. Кай ждал каменных сводов и тусклых ламп, которые обещали стены снаружи, а попал в обычный коридор с ровным потолочным светом, серым линолеумом, огнетушителями в нишах и запахом свежей краски. Другой была только тишина. В главном корпусе даже в пустом коридоре всегда что-то звучало: шаги этажом выше, хлопнувшая дверь, голос из аудитории. Здесь двери были толстые, с резиновыми уплотнителями, и звук за ними не жил.

В холле у лестницы висела доска из тёмного дерева с латунными табличками в три ряда — «Допущенные к работам». Фамилии, курсы и одна буква профиля: К, Э или А. В нижнем ряду две таблички были сняты; на их месте остались светлые прямоугольники и по две дырочки от шурупов. Никто их не закрасил. Кай задержался на них взглядом на секунду дольше, чем стоило, и охранник за спиной кашлянул.

Лидия Севр ждала его в маленькой комнате с окном во внутренний двор. Сорок с небольшим, короткая стрижка, очки в тонкой оправе, которые она то снимала, то надевала, точно проверяла, не изменился ли за это время мир. На столе папка, стакан воды, ручка.

— Садитесь, Вейн. Это около часа. Сначала говорю я, потом спрашиваете вы, потом подписываете. Если на каком-то этапе решите, что не хотите, — встаёте и уходите. Для учёбы и работы в мастерских это последствий иметь не будет. Понятно?