Под городом лежит война

Объяснение заняло час. Они рисовали, разыгрывали и заставляли меня повторять слова. Я понял не всё, но достаточно.

Отец Лиса, старший брат Саи и Брена, много лет назад работал на дворцовых раскопках шестого яруса. Его звали Ред Керн. Мастеров заставили восстановить помещение из белых погребальных плит. Двор считал его комнатой суда. Ред отвечал за обжиг вставок и заметил отдельное место за стеной. Шестое.

Он не успел объяснить, что оно означало. Во время пробного нагрева пятеро придворных повторили сохранённое действие, а Ред оказался за перегородкой. Когда огонь погас, остальные пришли в себя. Ред продолжал выполнять чужую работу. Три дня он переносил невидимые предметы, садился возле несуществующей стены и отказывался узнавать семью. На четвёртый ушёл вниз, к запечатанному шестому ярусу. Его не нашли.

Двор объявил, что мастер погиб из-за собственной ошибки.

Лис был ребёнком, но запомнил другое: отец вернулся домой после нагрева. Он смотрел на сына и видел не его. Перед уходом приложил к Лисовой груди обожжённую ладонь и назвал его «итар».

Поэтому Лис считал древние комнаты не опасными вещами, а хищниками. Поэтому считал опасным и меня — человека, которого одна такая комната выпустила наружу.

Я закрыл блокнот.

Все мои аккуратные правила — холодные плиты безопасны, слабый жар вызывает тягу, точное расположение усиливает действие — были полезны, пока речь шла о предметах. В доме Кернов у каждого правила имелось имя. «Утрата собственной воли» называлась Ред. «Неполное восстановление помещения» называлось отцом, который четыре дня не узнал сына.

Я снял с шеи придворную бляху и подал Лису.

— Нер, — сказал я и указал на печь.

Он мог бросить её в огонь. Если знак Арков был частью древней расстановки, так даже безопаснее.

Лис взвесил деревяшку на ладони. Потом подошёл к моему настилу и повесил её на крюк рядом с высохшей рубахой.

— Матвей кен, — произнёс он.

Не прощение. Условие. Ты остаёшься здесь, значит, твой знак тоже остаётся на виду. Никаких спрятанных вещей и двух разных служб.

Я кивнул.

Сая положила передо мной черепок с меткой сушильной решётки. Потом показала на корзину, на дворцовую бляху и на свой нож. Слова она подбирала медленно.

Мы разбираем знаки вместе. Я не уношу выводы во двор прежде, чем она проверит материал. Она не обжигает древние вставки прежде, чем я проверю положение. Если двор потребует тайны от дома, мы прекращаем работу.

Брен добавил своё. Принёс две миски, поставил одну у двери, другую в моём углу и перелил воду поровну.

Деньги двора — дому. Еда и место — мне. Не милость, а доля.

Маира последней коснулась блокнота. Потом заставила меня записать имя Реда. Я вывел крупно: «Ред Керн». Ниже: «ушёл на шестой ярус после пробного нагрева; отдельное место за стеной; называл Лиса итаром».

Она дождалась, пока я закончу, и закрыла страницу ладонью.

Это было не спящее слово. Это было имя, которое двор постарался превратить в ошибку мастера.

Вечером пришёл первый заказ по договору с крепостью. Двое носильщиков принесли ящик обычных плит для ремонта дворцовой галереи. Вместе с ними явился писец с перечнем. Он увидел меня, поклонился деревянной бляхе Арков на крюке и потребовал, чтобы Сая расписалась.

Она не умела писать придворными знаками. Писец заранее приготовил метку мастерской — открытую ладонь над ступенями — и хотел сам приложить её к глине.

Сая забрала печать.

Она смыла старый рисунок с мягкой заготовки и вырезала новый. Четыре короткие линии: Сая, Брен, Лис, Маира. Потом взглянула на меня и добавила пятую.

Не герб и не знак собственности. Пять людей, отвечающих за работу.

Писец возражал. Сая указала на придворную дощечку, где Тарен обещал заказ мастерской, затем на меня. Я показал писцу пять пальцев и употребил выученное утром слово:

— Севар. Пять.

Он не впечатлился моим словарём, но спорить с бляхой не захотел.

На первой сырой плитке остался новый оттиск Кернов. Пять линий были неровными: последнюю Сая вырезала в спешке, и она получилась чуть глубже других. Через сотни лет какой-нибудь самоуверенный переводчик мог объявить их пятью побеждёнными родами или пятью ступенями власти.

Я знал более скучную и более важную правду.

В тот день пять человек договорились отвечать друг за друга.

Ночью печь гудела, но древних плит в ней не было. Брен спал у двери. Маира наверху ворочалась и что-то бормотала. Лис оставил свою куртку на обычном месте, а рядом с моим настилом поставил целую чашку вместо разбитой.

Я лёг, глядя на деревянную бляху у себя над головой.

Дом не стал безопасным только потому, что меня приняли. Наоборот: теперь у Тарена появился способ заставить меня работать. Он мог отнять заказ, мастерскую, воду, одного из Кернов. Его короткое «Керн кен» звучало уже не обещанием, а напоминанием, что право оставить семью на месте он считал своим.

Но двор ошибался в одном.

Моё место определял не знак Арков.

Его сделали Бреновы доски, Саина работа, Маирина память и целая чашка, которую Лис поставил возле человека, всё ещё казавшегося ему опасной находкой.

Если древняя комната превращала место в приказ, дом Кернов делал обратное. Здесь место давали только вместе с правом встать, возразить и уйти.

Именно поэтому я решил остаться.

Глава 5. Наследник у печи

За мной пришли до рассвета, когда пятая линия на знаке Кернов ещё не успела высохнуть.

В дверь постучали трижды. Не Бреновым условным стуком, а тяжело, костяшками или рукоятью. Брен уже сидел на лежанке. Сая спустилась с помоста, на ходу затягивая пояс. Лис проснулся под лестницей и потянулся не к одежде, а к короткой кочерге.

Маира зажгла светильник.

Я снял с крюка деревянную бляху Арков. Вчера мы решили, что она будет висеть открыто, но никто не говорил, что я обязан радоваться каждому, кто узнает её на рассвете.

За дверью стоял Орен Вал. Один, без стражи и носильщиков. На нём был простой серый плащ, семь цветных дощечек он спрятал под тканью. Только выбритые виски и привычка ждать, пока ему откроют полностью, выдавали человека из крепости.

Орен произнёс моё имя и слово «дар». Идти.

Сая встала рядом со мной.

— Сая това Матвей, — сказала она.

Орен покачал головой. Указал на меня, на себя и вверх. Потом назвал Тарена и добавил новое слово:

— Хор.

Сейчас.

Сая показала свою медную бляху мастера и повторила условие, которое поставила во дворце: древние плиты и жар проверяем вместе. Орен выслушал. Потом вынул из-под плаща две вещи.

Первой была дощечка нашего договора: крепость, мастерская, линия между ними, зачёркнутый огонь. Второй — половина белой плитки с чёрным следом по краю.

Сая забрала плитку прежде, чем я успел протянуть руку. Послюнила палец, потёрла копоть, понюхала. Затем приблизила к светильнику, но не к самому пламени. На белой глазури проступали тонкие красные прожилки.

Она выругалась.

Орен кивнул.

Плита уже нагревалась.

Лис загородил дверь. Он был босой, волосы торчали в разные стороны, кочерга дрожала в руке, но отступать он не собирался. Указал на белый обломок, на Маиру, затем вниз — туда, где исчез Ред.

Орен не сделал вид, что не понимает. Назвал имя Реда правильно. После него — слово «кел», место, и «итар».

Мы замерли.

— Орен шен, — сказал я. — Медленно.

Он посмотрел на дощечку договора, перевернул и начал рисовать углём. Прямоугольная комната. Пять мест у длинного стола. Печь в стене. Отдельный круг за перегородкой. Рядом написал несколько местных знаков, бесполезных для меня, и нарисовал солнце над башней.

Потом солнце — ниже. Ещё ниже. Несколько дней.

Тарен собирался показать комнату на годовщине основания. До праздника оставалось мало времени.

Орен перечеркнул огонь на рисунке и указал на себя. Он не хотел нового нагрева. Или утверждал, что без нас его не будет.

Сая забрала уголь и пририсовала себя рядом с печью. Меня поставила у стола. Затем добавила за дверью Лиса.

— Нет, — сказал я по-русски.

Лис решил, что возражаю против него, и толкнул меня плечом. Я забрал уголь, зачеркнул его фигурку и нарисовал Брена. Водонос взрослый, сильный и умеет замечать опасность. Лису шестнадцать. Тащить его к комнате, после которой исчез отец, было бы не смелостью, а удобной жестокостью.

Брен посмотрел на рисунок и покачал головой. Указал на свои вёдра у двери, потом на нижние ступени города. Рассвет означал начало развоза воды. Если он не выйдет, несколько домов останутся с пустыми кувшинами.

Маира взяла уголь. Нарисовала рядом с Саей маленький знак глаза, затем показала на себя.

Сая возразила так резко, что светильник дрогнул. Старуха дождалась конца, подтянула рукав и показала внутреннюю сторону предплечья. Там тянулся белёсый рубец, которого я прежде не видел: три параллельные полосы, соединённые у запястья.

Такой знак был на древней плитке пятого места.

Маира бывала в похожей комнате.

Она не объяснила когда. Просто надела тёмный платок и положила в сумку хлеб, верёвку и маленький молоток. В её возрасте люди не обязаны выигрывать семейные споры громкостью. Иногда достаточно начать собираться.

В крепость пошли четверо: Орен, Сая, Маира и я.

Утренний Аркат был холодным. Печи ещё не разогрели стены, из нижних проходов тянуло сыростью. Мы поднимались по лестницам мимо спящих лавок. Только водоносы и мусорщики уже работали. На каждом ярусе люди останавливались, увидев Орена. Он не носил знаков должности, но его узнавали.

Сая шла на полступени впереди меня. Белый обломок она завернула в ткань и убрала отдельно от инструментов. Маира держалась сзади. На третьем пролёте я обернулся и увидел, что она считает ступени губами.

— Севар? — спросил я, показывая пять пальцев.

Она качнула головой и назвала другое число. Семь. Потом указала вниз, на ярусы, и коснулась рубца.

Её шрам состоял из трёх линий, но связан был с седьмым уровнем? Или семь означало количество подъёмов до комнаты? Я записал звук числа в блокнот, не превращая догадку в ответ.

Орен привёл нас не в собрание осколков. За вторым двором крепости мы свернули к башне, прошли под деревянными лесами и спустились.

Это было первое, что насторожило меня. Двор собирал древнее не только наверху. Под крепостью лежал собственный ярус, скрытый от улиц. Новые каменные стены окружали старую кирпичную кладку. Скобы, балки и свежий раствор удерживали помещение, которое когда-то находилось глубоко в городе, а теперь стало основанием власти.

У лестницы стояли двое стражников. Орен показал им одну из цветных дощечек. Нам выдали плотные войлочные накидки и кожаные рукавицы.

За первой дверью было жарко.

Не тепло от жилой печи, которое расползается по полу и собирает людей ближе. Здесь жар бил в лицо. Вдоль стен тянулись каналы. Рабочие носили уголь в корзинах, выгребали золу, проверяли заслонки. В центре стояла печь высотой в два человеческих роста. Её наружная кладка была новой, но дверца — древней, зелёной от окиси меди.

Круглая рукоять повторяла форму ожога на ладони Тарена.

Наследник ждал возле печи. Без красного плаща, в полотняной рубахе с закатанными рукавами. Правая рука была перевязана свежей тканью. Он сам проверял одну из нижних заслонок. Увидев нас, поднялся и сказал несколько слов Орену.

Я различил имя Саи и вопрос.

Она развернула белый обломок. Показала красные прожилки и провела пальцем по чёрному краю. Тарен ответил коротко. Сая не поклонилась.

Я подошёл к печи. От медной дверцы исходило слабое знакомое напряжение. Не приказ, скорее ожидание движения, как у двери, которую хочется придержать для идущего следом человека. Моя правая ладонь нагрелась внутри рукавицы.

— Нер? — спросил Тарен.

Спит?

Я покачал головой.

— Не нер.

Не спит.

Орен впервые поправил меня не как ученика. Дал другое слово:

— Рес.

Ждёт или готовится.

Я повторил. Тарен коснулся перевязанной ладони и усмехнулся, будто услышал подтверждение давно известного.

За печью находилась узкая дверь. Она вела в помещение, нарисованное Ореном.

Комната была почти закончена.

Длинный стол стоял на пяти медных гнёздах, хотя на плане гнёзда предназначались для кресел. Белые панели покрывали три стены. Красные плитки обрамляли вход. Голубые полосы шли на высоте локтя. В середине дальней стены оставался пустой прямоугольник. Его края были свежо обмазаны серой глиной.

Печь находилась за левой стеной. Жар проходил по каналам под полом и поднимался внутри кладки. Открытого огня здесь не было. Именно поэтому Орен мог честно зачеркнуть жаровню на договоре и всё равно привести нас в нагретую комнату.

Сая поняла это одновременно со мной. Она развернулась к нему и заговорила тихо. Крик я уже слышал. Тихий голос был опаснее. Орен не отступил. Дождался конца и показал на печь: заслонки закрыты, жар остаточный.

Древней комнате было безразлично, как придворный чиновник называет тепло.

Маира вошла последней. На пороге сняла с пояса клубок нити. Один конец привязала к дверной скобе, другой обмотала вокруг запястья. Потом выдала по нити каждому из нас.

Не магическая защита. Если кто-то начнёт двигаться в чужом порядке, остальные почувствуют.

Я обошёл комнату вдоль стен, не приближаясь к столу. Плитки установили аккуратно. Слишком аккуратно. Раствор скрывал старые сколы, новые рамки выравнивали неровные края. Внешне панели казались цельными. Но древнее помещение не было таким ровным. На белой глазури следы плеч находились на разной высоте. Голубая полоса возле входа обрывалась там, где когда-то стоял шкаф или перегородка. Стол поставили по оси комнаты, хотя потёртости на полу уходили влево.

Двор восстановил не исходное помещение, а красивое представление о нём.

И оно уже действовало.

Тарен вошёл и встал у дальнего края стола. Нить Маиры натянулась. Моя рука сама потянулась к несуществующему предмету на уровне пояса. Сая резко дёрнула нить, и я остановился.

— Рес, — сказал я.

Комната ждала.

Тарен указал на пустой прямоугольник в стене. Двое рабочих внесли деревянную раму. В ней лежали осколки, которые я вчера разложил в собрании: пять мест, предметы перед участниками, порядок вступления в действие.

Вот зачем был экзамен.

Мою схему перенесли сюда за одну ночь.

Орен следил за моим лицом. Возможно, ему было стыдно. Возможно, он просто хотел узнать, замечу ли я перемену. Я сорвал рукавицу, достал блокнот и нарисовал вчерашнее расположение. Потом показал на стену. Рабочие сжали расстояния. Третья и четвёртая группы поменялись местами. Я не давал окончательной сборки — только разложил материалы на полу.

— Матвей шен, — сказал Тарен и указал на раму.

Говори. Переводи.

— Нет.

Русское слово он уже узнавал.

Я снял раму со стены раньше, чем рабочие успели помешать. Она оказалась тяжёлой. Сая поддержала нижний край. Мы положили её на пол в коридоре, вне нагретой комнаты.

Тарен не позвал стражу. Он присел рядом и спросил:

— Кел?

Где место?

— Не знаю, — ответил я по-русски. Затем собрал фразу из доступных слов: — Тар без кел — нер шен.

Знак без места — спящее слово. Или молчащий знак. Маира одобрительно стукнула молотком по своему сапогу.

Я объяснял рисунками. Белые панели происходили из нескольких помещений. У них различалась толщина раствора, следы износа, даже высота рядов. Красная рамка двери была перевёрнута. Пять кресел, указанные на плитках, не совпадали с пятью медными гнёздами под столом. Одно изображение комнаты нельзя было натянуть на другое только потому, что число мест совпало.

Тарен слушал терпеливо. Затем подвёл меня к дальней стене и показал новый план, процарапанный на медной пластине.

На нём изображались семь ярусов Арката. По верхнему шла линия людей. Они спускались через город. Впереди стояла фигура с поднятой рукой. Над ней — знак Арков.

Орен назвал праздник основания и показал на лестницу. Я понял замысел: восстановленная комната должна была открыть или подтвердить древний порядок похода. На годовщине Тарен займёт место основателя, пятеро придворных повторят действие, а затем стража пройдёт по городу тем же путём.

Наследник не скрывал этого. Наоборот, хотел, чтобы я увидел величие плана.

Я ткнул в фигуры на нижних ярусах. Они не держали оружия. На медной пластине их изобразили лежащими или преклонившими колени.

— Ор? — спросил я. Люди?

— Вор, — ответил Тарен.

Враг.

Первое слово, смысл которого мне не потребовалось угадывать.

Я показал вверх, за стены города. Если война была с внешним врагом, откуда он пришёл? Тарен провёл пальцем снизу вверх. Враг находился в нижних кварталах.

Сая поняла и встала между ним и планом.

Начался спор. Тарен говорил спокойно. Нижние ярусы не платили достаточно воды или зерна, не отдавали найденные плиты, прятали проходы. Разрозненный город слаб. Основатель однажды установил порядок. Годовщина должна напомнить его.

Я улавливал лишь отдельные слова, но медный рисунок переводил лучше Орена.

Это была не историческая реконструкция. Тарен хотел дать нынешнему походу древнее оправдание.

Маира подошла к плану и провела ногтем по линии спуска. Затем указала на белые плиты, на свой рубец и назвала шестой ярус. Тарен ответил, что помещение найдено под крепостью и принадлежит Аркам.

Старуха рассмеялась ему в лицо.

Она отвела меня к правой стене. Там белые плиты были истёрты узкими вертикальными полосами. Я считал их следами одежды возле кресел. Маира прислонилась спиной. Полосы оказались ниже плеч. Она согнула руки, будто держала тяжёлый свёрток.

Не участники совета. Люди стояли у стены с грузом.

Сая поскребла раствор и извлекла из шва клочок волокна. Не древний, новый: рабочие использовали упаковку, в которой доставили плиты. Она показала направление ворса. Панели привезли снизу, а не нашли под крепостью.

Тарен не отрицал. Он сказал одно слово:

— Арк.

Право рода, власть, принадлежность — всё сразу.

Я вдруг ясно увидел его не как безумца, которого можно разоблачить правильным переводом. Он знал, что плиты сняты с разных мест. Знал цену жара. Знал историю Реда. Ошибка была ему полезна, но он не зависел от неё. Если древность не подтверждала поход, он собирался сложить древность так, чтобы подтвердила.

— Почему я? — спросил я по-русски.

Тарен не понял слов, но понял жест: я, комната, он.

Он подвёл меня к медной дверце печи. Снял повязку с ладони. Круглый ожог был старым, но середина снова покраснела. Наследник приложил руку к холодной стороне дверцы, затем указал на меня.

Комната откликалась ему приказом. Мне — расположением и движением. Он считал, что вместе мы сумеем закончить действие, не отдав ему волю.

Тарен произнёс длинную фразу. Орен перевёл рисунком: семь заходов солнца. Потом комната должна быть готова к празднику.

Семь дней.

Сая перечеркнула срок. Нарисовала тридцать. Тарен перечеркнул её число и снова написал семь.

Я посмотрел на зачёркнутый огонь в нашем договоре. Потом на закрытые заслонки, за которыми кирпич всё ещё отдавал жар. Власть не обязательно нарушает обещание прямо. Иногда она меняет значение слова и предлагает благодарить за точность.

Я взял дощечку договора и дополнил рисунок. Изобразил печь, каналы под полом и ладонь возле стены. Перечеркнул всё вместе. Затем показал на Саю: она решает, достаточно ли остыла комната. На себя: я проверяю происхождение и положение плит. На Маиру: она сравнивает с тем, что знает о старых комнатах. Только после этого мы входим.

Тарен спросил:

— Лис?

Он знал, куда ударить.

Я ответил прежде, чем Сая успела:

— Лис — нет.

Наследник повторил имя Реда и слово «итар». Он хотел человека, которого назвал шестым участником Ред. Возможно, считал Лиса ключом к недостающему месту.

Сая схватила меня за запястье. Не чтобы остановить — чтобы мы говорили как одна сторона.

— Керн кен, — напомнил я Тарену его обещание.

Он улыбнулся.

— Керн кен, — подтвердил он. Потом указал на комнату. — Матвей това Арк.

Керны остаются. Матвей работает с Арками.

Цена обещания стала ясной.

Я мог отказаться. Тогда двор нашёл бы менее осторожного переводчика, заставил Саю обжечь вставки или привёл Лиса. Мог согласиться без условий — и собственными руками сделать поход похожим на волю мёртвых.

Я показал семь дней. Затем разделил их: один палец — холод, два — разбор плит, ещё два — поиск исходных мест, последние — проверка без людей внутри. Никакого полного нагрева. Никакого Лиса. Никаких пяти участников за столом.

Тарен согласился слишком быстро.

Орен записал условия на новой дощечке. Сая заставила его добавить печные каналы к перечёркнутому огню. Маира нарисовала шестой круг и оставила его пустым.

Когда мы собрались уходить, я заметил движение за дальней стеной.

Не человека. Нить на запястье Маиры натянулась сама, хотя старуха стояла рядом. Её свободный конец всё ещё был привязан у двери, но середина уходила в щель возле пустого прямоугольника.

Я потянул. Из-за панели выпал маленький медный крючок. Нить зацепилась за него случайно.

Крючок находился на высоте человеческой груди. Рядом в свежем растворе виднелась замазанная выемка. Я расчистил её деревянной палочкой. Под серой глиной оказался узкий канал, уходящий за стену.

Там было пространство.

Мы сняли одну белую плиту. За ней открылась щель шириной в ладонь и холодный воздух коснулся лица. Перегородка скрывала ещё один узкий проход. Не место за столом — место за стеной, как рассказывали Керны о Реде.

Маира подняла молоток и постучала три раза.

Из темноты ответили.

Один удар. Пауза. Ещё два.

Не память комнаты. Живой человек.

Стражники выломали часть новой кладки. В проходе нашли рабочего, молодого парня в обожжённой рубахе. Он сидел на корточках и перекладывал из одной пустой ладони в другую невидимые предметы. Глаза были открыты. На вопросы не отвечал.

Сая проверила пульс. Маира перерезала верёвку у своего запястья и связала ему руки мягкой петлёй, чтобы он не содрал кожу повторяющимся движением.

Орен побледнел. Тарен приказал отнести рабочего к лекарю.

Я остановил носильщиков и показал: не через комнату. Они вынесли его по печному коридору.

На полу за перегородкой лежала белая плитка с кругом. Такая же, как метка, которую Сая показывала утром. Рабочий, видимо, нашёл её при кладке. Или его заставили поставить её на место. Края были тёплыми.

Маира не дала мне прикоснуться. Завернула плитку в свой тёмный платок и положила на каменный пол подальше от стены.

— Итар, — сказала она.

Теперь слово имело тело: человек за перегородкой, который продолжал переносить то, чего уже не существовало, пока пятеро мест ждали участников.

Тарен смотрел на рабочего дольше, чем на плитку. На его лице впервые не было готового решения. Но, когда носильщики ушли, он снова указал на семь зарубок срока.

Праздник не переносился.

Мы вышли из крепости после восхода. На верхних улицах развешивали красные ленты. Дети рисовали мелом поднятую ладонь над ступенями. Торговцы выставляли фигурки основателя. Город готовился чествовать древний поход, не зная, что под крепостью уже нашёлся первый человек, занявший место за стеной.

У мастерской ждал Лис. Он увидел платок Маиры, понял, что внутри древний обломок, и отступил.

Я рассказал рисунками. Пять мест. Скрытый проход. Рабочий. Невидимые предметы из ладони в ладонь. Семь дней.

Лис дослушал и снял со стены новый знак Кернов. Пять линий. Палочкой процарапал рядом маленький круг.

Не шестого члена семьи. Пустое место, о котором нельзя забывать.

Я повесил знак обратно.

До годовщины оставалось семь дней. Тарен считал, что поручил мне перевести комнату.

На самом деле он дал мне срок доказать, что комнаты там нет.

Глава 6. Чужая рука

Утром на двери мастерской висела новая дощечка.

Пять линий Кернов и маленький круг рядом были перечёркнуты красной полосой. Ни Сая, ни Брен, ни Лис не стали бы портить собственный знак. Маира сняла дощечку, понюхала краску и молча показала на верхний ярус. Там такой красной смесью отмечали имущество крепости.

Вчера Тарен обещал, что Керны останутся. Сегодня кто-то напомнил, кто решает, что значит «остаться».

Брен принёс воду раньше обычного. Он увидел полосу, поставил коромысло и потёр её мокрым пальцем. Краска не поддалась.

— Арк? — спросил я.

Он кивнул, потом указал на печь Саи, на стены, на пол. Всё принадлежит Аркам — так, вероятно, следовало читать метку. Или всё может стать их собственностью, если наследник захочет.

Сая забрала у Маиры дощечку и положила её красной полосой вниз. Затем достала договор, который вчера записал Орен. На глине были перечёркнуты печь, каналы и пять человеческих фигур. Условия казались ясными даже без языка.