Под городом лежит война

В конце зала стояло то самое кресло. Носильщики установили его перед большим столом и ушли. Белая плитка лежала на сиденье.

За столом была собрана панель из двенадцати осколков. Части не подходили друг к другу по краям, но их удерживала деревянная рама. Между ними оставались щели шириной в палец. На каждом имелось по нескольку знаков. Над рамой висела новая медная табличка с изображением всадника, поднятого меча и лежащих людей.

Победа. Так кто-то уже перевёл панель.

Орен указал на всадника и произнёс длинную торжественную фразу. Писцы вокруг склонили головы. Я различил имя Тарена Арка и слово, похожее на «первый». Речь, видимо, шла об основателе рода или города.

Затем Орен показал на кресло.

Я покачал головой.

Он повторил приглашение. Я подошёл, но не сел. Потрогал спинку. Холодная. Ножки стояли в четырёх круглых медных гнёздах на полу. Пятое гнездо находилось под столом напротив кресла.

Комната уже ждала участников.

Я указал на гнёзда и сказал:

— Кел.

Место.

Орен улыбнулся и кивнул. Он решил, что я узнаю правильный порядок. Я положил белую плитку со стула на стол и отодвинул кресло от медных кругов.

Улыбка исчезла.

Орен что-то приказал. Двое писцов вернули кресло. Я снова отодвинул. Страж у двери положил руку на рукоять меча.

Тогда я взял дощечку и нарисовал прямоугольник, пять мест и печь. Указал на кресло, на гнёзда и повторил:

— Сур. Арам.

Жар. Сохранённое действие.

Орен понял. В его взгляде не было испуга, только интерес. Он коснулся одного медного гнезда носком и позвал слугу. Тот принёс небольшую жаровню.

— Нер, — сказал я, показывая на панель. — Арам нер.

Пока спит.

Орен произнёс вопрос и указал на меня. Я догадался: откуда знаю?

Показал вниз, семь слоёв ладонями, затем изобразил дверь и себя, выходящего из неё. Это выглядело нелепо. Орен смотрел внимательно. Когда я повторил жест тремя пальцами, он подошёл так близко, что я увидел жёлтые крапинки в его серых глазах.

Он знал жест.

Орен приказал унести жаровню. Потом хлопнул в ладоши. Писцы сняли с полок ещё два десятка осколков и разложили на столе.

Начался экзамен, хотя общего языка у нас почти не было.

Мне показывали знак и предлагали выбрать рисунок. Прямая с тремя точками: копьё, дорога или очередь людей. Полукруг над четырьмя квадратами: восход, крыша или старший за столом. Рука над ступенями: приказ, благословение или тот, кто сидит выше других.

Я не выбирал.

Отдельный знак мог значить что угодно. Именно это я пытался объяснить. Брал обломок, поворачивал, искал стёртый край, толщину раствора, след копоти. Группировал плитки не по похожим картинкам, а по высоте крепления. Те, у которых нижний край был сбит ногами, ставил ближе к полу. Закопчённые — у печи. Гладкие, затёртые плечами, — возле сидений.

Писцы считали, что я уклоняюсь. Орен не мешал.

Через час на полу появилась грубая схема помещения. Панель из двенадцати осколков распалась на три группы. Красные плитки легли у воображаемой двери. Белые — за пятью местами. Голубые оказались на уровне рук.

Орен показал на медную табличку с победой и вопросительно поднял бровь.

Я снял её с крюка и положил лицом вниз.

Один писец ахнул.

— Не победа, — сказал я по-русски. — Вы сложили меню, таблички на спинках и кусок дверного косяка, а потом нарисовали конницу.

Слов он не понял. Жест понял прекрасно.

Он ткнул пальцем в три короткие черты на белой плитке, потом в лежащих людей на медной табличке. Три побеждённых рода — таков был перевод.

Я взял пять табуретов. Поставил вдоль стола. На спинку первого прислонил плитку с одной чертой, на второй — с двумя, на третьей — с тремя. Следующие фрагменты продолжали ряд: четыре и пять.

Черты обозначали порядок мест.

Орен молчал.

Я посадил писцов. Тот, который ударил меня линейкой, получил третье место и плитку с тремя чертами. Он хотел возразить, но Орен остановил его.

На голубых обломках повторялись чаши, палочки, свёртки и круглые печати. Я разложил их перед соответствующими сиденьями. Чаша перед первым, палочка перед вторым, свёрток перед третьим. Знаки не рассказывали, кого разгромили. Они указывали, что положить перед каждым человеком.

Орен медленно снял с пояса семь цветных дощечек. Положил белую перед первым писцом, красную перед вторым, голубую перед третьим. Очертания совпали с потёртостями на глазури.

Он произнёс слово:

— Сетар.

Не «седар», семь, а «сетар». Порядок.

Орен указал на три черты, затем на третьего писца:

— Ор сетар.

Место человека в порядке.

Я повторил. Потом ткнул в медную картинку победы и отрицательно мотнул головой.

В зале стало очень тихо.

Неправильный перевод был не просто ошибкой. Он висел здесь как официальная истина. Возможно, на праздниках людям показывали три черты и рассказывали о трёх поверженных врагах. Возможно, род Арк выводил право на власть из таких толкований.

Орен снял табличку окончательно и положил в ящик стола.

Дверь открылась.

Вошёл мужчина в красном коротком плаще. Ему было чуть больше тридцати. Не король из сказки и не воин с плаката — худое внимательное лицо, короткие тёмные волосы, руки без колец. На правой ладони белел старый ожог в форме круга. Все встали.

Тарен Арк.

Я узнал имя раньше, чем Орен его произнёс.

Тарен осмотрел табуреты, плитки и перевёрнутую табличку. Спросил Орена. Тот ответил без оправданий, показал порядок мест и предметов. Потом указал на меня.

Наследник подошёл к третьему табурету. Писец вскочил. Тарен сел на его место, взял плитку с тремя чертами и посмотрел на меня.

— Ор сетар? — спросил он.

Я кивнул.

— Ор сетар. Кел.

Порядок человека. Место.

Тарен показал на изображение раскрытой ладони над ступенями, которое носила его стража.

— Арк, — сказал он.

Потом поднял руку над столом. Пять писцов одновременно коснулись своих предметов. Не магия — они знали придворный обряд.

Тарен повторил жест, медленнее. Один палец был согнут сильнее из-за ожога.

Я почувствовал ответную тягу в своей кисти.

Не сильную. В комнате не было жара, а древние части лежали на полу. Но тело узнало начало действия. Три пальца захотели сложиться.

Я спрятал руку под плащ.

Тарен заметил.

Он сказал что-то Орену. Тот перевёл доступными мне словами и жестами: Тарен, работа, знаки, место, я. Затем указал на полки и на крепость.

Мне предлагали работу здесь.

Переводчиком — так я назвал это про себя. На самом деле я почти не знал языка. Я умел другое: не доверять отдельно взятому знаку и смотреть, где лежала вещь. Для двора, который собирал древние комнаты, этого оказалось достаточно.

Я указал на дверь.

— Сая.

Тарен поднял бровь.

— Сая Керн. Кера това. Матвей тава Сая.

Я вместе с Саей. Работа с плитами — её работа.

Слова были детскими, но смысл дошёл. Тарен что-то спросил у Орена. Тот сообщил, что мастер ждёт снаружи. Наследник рассмеялся — негромко, без злости — и велел привести её.

Сая вошла настороженно. Увидела разложенные осколки, кресло у медных гнёзд и мою руку под плащом. Сначала проверила меня, только потом поклонилась Тарену.

Наследник заговорил с ней. Его речь была простой и медленной, вероятно, ради меня. Я различал отдельные опоры: «кера», «сур», «арам», «това», «Арк». Сая отвечала резко. Дважды указала на меня, один раз — на кресло. Тарен выслушал и коснулся ожога на ладони.

Он уже знал цену.

Это открытие испугало меня сильнее, чем если бы он считал древние комнаты безопасными. Тарен не был глупцом, который случайно играл с устройством непонятного назначения. Он обжёгся — возможно, буквально — и продолжал собирать.

Орен принёс две деревянные дощечки. На одной нарисовал крепость и Матвея. На другой — мастерскую и Саю. Между ними провёл линию. Затем положил на каждую по монете.

Двор платит мне за работу, Саина мастерская получает заказ. Я живу у Кернов и прихожу в крепость. Таков был договор, насколько я мог понять.

Сая взяла обе монеты, взвесила на ладони и вернула одну Орену. Потом добавила что-то, указав на жаровни.

Орен нарисовал зачёркнутый огонь.

Без нагрева при Матвее, пока Сая не проверит сборку.

Тарен посмотрел на рисунок, затем на меня. Его пальцы легли на плитку с третьим местом.

— Матвей Горин, — произнёс он. — Шен кера.

Речь плит. Или тот, кто даёт плитам речь.

Я коснулся дощечки с линией между крепостью и мастерской.

— Матвей тава Сая. Тава Керн.

Я вместе с Саей. Вместе с Кернами.

Наследник понял требование. Улыбка у него стала тоньше.

— Керн кен, — сказал он.

Керны остаются. Или Кернов не тронут. Слишком короткая фраза для обещания, от которого зависела семья, но другого получить я не мог.

Мы коснулись пальцами одной дощечки. Не ладонями и не древним жестом. Обычным человеческим движением, которое придумали здесь и сейчас.

Тарен встал и ушёл. Вместе с ним исчезло напряжение, но не опасность.

Орен велел писцам собрать плитки в новом порядке. Я остановил их. Если панель обозначала рассадку, важно было не только соседство фрагментов, но расстояния между ними. Деревянная рама уже исказила исходную комнату. Я показал на щели, на края раствора и развёл руками.

Орен понял не сразу. Потом принёс план помещения — настоящий, начерченный на коже. На нём стояли размеры стен, отмеченные местными числами. Я не мог их прочитать, зато видел пропорции. Белая панель занимала стену длиной в пять сидений. В нынешней раме её сжали почти вдвое.

Я расставил табуреты шире.

Плитки перестали быть рассказом о победе. Они стали инструкцией для собрания: кто где сидит, какой предмет держит, в каком порядке вступает в общее действие.

Что это было за действие, мы ещё не знали.

На одном из обломков сохранилась рука над ступенями. Теперь, когда плитка заняла правильное место, ступени оказались не под рукой, а перед ней. Это мог быть не знак власти. Человек протягивал ладонь к людям, сидевшим ниже.

Или приказывал им.

Орен хотел вернуть медную табличку в ящик. Я забрал её, нашёл обугленную палочку и перечеркнул всадника. На обратной стороне нарисовал пять стульев.

Писец с линейкой поморщился, но не возразил.

Сая ждала у двери. Когда работа закончилась, она осмотрела мою схему, затем повернула одну плитку на толщину пальца. Край совпал с соседним по слою глазури. Я этого не заметил.

Она победно посмотрела на меня.

— Сая кера, — сказала она.

Сая знает плиты.

Я поклонился:

— Матвей шен.

Матвей болтает.

Она рассмеялась. Впервые.

Орен выдал мне деревянную бляху с выжженной раскрытой ладонью и тремя ступенями. Я не хотел носить знак Арков. Но без него стража могла снова решить, что меня ведут учить цветам. Я повесил бляху под плащ, рядом с кожаным мешочком, который дала Сая. Внутри лежала холодная глина.

На обратном пути город выглядел иначе. Вчера я видел семь ярусов, сложенных друг на друга. Сегодня заметил движение между ними. Наверх шли корзины с белыми плитами. Вниз несли новые деревянные рамы и мешки раствора. У ворот крепости писец отмечал каждую корзину на дощечке.

Тарен собирал не сокровища. Он собирал порядок.

В мастерской нас ждали за общим столом. Брен выслушал Саю, Лис перебивал, Маира раскладывала передо мной предметы и требовала называть их местными словами. К вечеру я знал ложку, дверь, хлеб, печь, руку, стул и несколько ругательств, которые Лис выдавал за названия домашней утвари.

Потом я нарисовал на большой дощечке пять мест и рассказал без языка, что произошло в крепости.

Пять табуретов. Пять предметов. Ошибочная картинка победы. Правильный порядок рассадки. Рука Тарена над столом. Моя рука, которая почти ответила.

Маира перестала улыбаться. Она взяла дощечку и поставила шестое место в стороне от остальных. На нём нарисовала круг.

Сая спросила её о чём-то. Старуха повторила круг, затем указала вверх, на крепость, и назвала слово, которого я ещё не слышал:

— Итар.

Все четверо замолчали.

Я повторил вопросительно:

— Итар?

Маира коснулась своей груди, потом груди Саи, Брена и Лиса. После этого провела пальцем по горлу нарисованного человека на шестом месте.

Тот, кто остаётся один, когда остальные заканчивают действие. Свидетель? Судья? Жертва?

На дворцовом плане шестого места не было.

Я открыл блокнот и записал новые слова. Рядом со словом «переводчик» поставил вопросительный знак. Двор дал мне должность не потому, что я понимал древнюю речь. Двору нужен был человек, который поможет поставить осколки на верные места.

А потом кто-то должен был сесть на эти места.

В конце страницы я написал:

«Три черты — не три побеждённых врага. Это третье кресло».

И ниже:

«Самая опасная ошибка здесь — та, которая нравится власти».

За стеной остывала печь. Сая запирала инструменты, Брен чинил коромысло, Лис спорил с Маирой из-за последнего куска хлеба. Обычный вечер держался на множестве мелких действий, которые никто не приказывал повторять.

Я посмотрел на них и понял, почему настоял на линии между крепостью и мастерской.

Должность при дворе давала мне право войти туда, где собирали прошлое. Но возвращаться мне было нужно сюда — в дом, где каждый мог встать из-за стола по собственной воле.

Глава 4. Дом Кернов

Утром я обнаружил, что угол в доме тоже может быть договором.

Накануне я уснул возле печи, завернувшись в плащ, который дал Брен. Моя толстовка осталась за замазанной дверью древней комнаты, а местная одежда ещё пахла чужим телом, дымом и той травой, которой Маира отпугивала насекомых. Я считал место у печи временным: сегодня пустили, завтра попросят уйти, послезавтра забудут, что я здесь лежал.

Но, когда я проснулся, лежанка исчезла.

На её месте стояли три корзины с глиной. Мой плащ, блокнот и мешочек с холодной глиной Сая перенесла к дальней стене мастерской. Там прежде громоздились ящики с битыми плитками. Теперь ящики были разобраны. Из их досок Брен сколотил настил, достаточно широкий, чтобы я не сваливался во сне. Над настилом Лис вбил два крюка и повесил верёвку. На ней сушилась моя выстиранная рубаха.

Я потрогал ткань. Она была влажной, но чистой.

— Кен, — сказала Сая у меня за спиной.

Она ткнула пальцем в настил, затем в меня.

Вчера Тарен произнёс: «Керн кен». Я решил, что это значит: Керны остаются, их не тронут. Теперь слово получало другой оттенок. Оставаться. Иметь место. Быть там, откуда тебя не выгоняют до рассвета.

— Матвей кен? — спросил я.

Сая кивнула, но тут же поставила передо мной деревянное ведро с серой водой и сунула щётку.

— Матвей това.

Я остаюсь и работаю.

Честная оговорка.

Моим первым постоянным занятием в новом мире стало оттирать глину с пола. Сая показала, как вести щётку вдоль щелей, чтобы не забить их крошкой. Вода быстро побелела. Лис прошёл мимо, посмотрел на результат и молча переставил ведро: я выливал грязную воду в чан, где замачивали хорошую глину.

— Можно было сказать раньше, — проворчал я.

Он указал на себя, на рот и загнул пальцы, перечисляя все слова, которых я не понимал. Потом указал на меня и развёл руками.

Спорить было трудно. Я вытащил из чана плавающий комок и начал сначала.

Дом Кернов состоял не из комнат, а из занятий. Передняя половина принадлежала мастерской: низкие столы, чан, полки с чашками красителей, две печи. За занавесью стоял общий стол и сундуки. Над ними тянулся узкий помост, где спали Сая и Маира. Брен устраивался возле двери, Лис — на мешках с сухой соломой под лестницей. Мой новый настил находился между полкой с негодными осколками и стеной, на которой мелом отмечали заказы.

Если бы я описывал это место для отчёта о раскопках, написал бы: жилище совмещено с ремесленным помещением, личное пространство почти отсутствует. Такие фразы делают чужую жизнь плоской. В действительности у каждого здесь была граница. Маирину красную кружку никто не брал. К ножу Саи прикасались только после разрешения. Брен, входя ночью, дважды стучал в косяк, хотя дверь не запирали. Лис мог спать где угодно, но его свёрнутую куртку не перекладывали даже ради срочного заказа.

Теперь появилась и моя граница: две доски настила и крюк над ними.

Плата за неё лежала на столе.

Сая принесла корзину керамических меток. Не древних глазурованных плит — обычных черепков величиной с ладонь. На каждом были процарапаны знаки. Некоторые покрывал копотный налёт, другие блестели от жира. Я решил, что это обломки посуды, пока Сая не приложила один к глиняному кувшину. Отверстие в метке пришлось точно на петлю под ручкой.

Бирки.

Кувшины, чаши, блюда и строительные плитки помечали до обжига. Знак говорил, кому предназначалась вещь, какую глазурь требовалось нанести или кто отвечал за работу. Сая знала современные метки. Но среди заказов, которые двор прислал вместе с монетой, лежали старые образцы.

Она выложила передо мной семь черепков. На трёх повторялся знак ступеней. На двух — открытая ладонь. Ещё на одном были пять коротких черт. Последний оставался почти пустым: только круг возле края.

Я потянулся к ним и остановился.

Холодные. Разрозненные. Без комнаты и жара они не должны были действовать. И всё же моя рука помнила белый ожог Тарена и желание сложить три пальца.

Сая заметила паузу. Взяла первый черепок сама и положила мне на ладонь.

Ничего не произошло.

Шершавый край царапнул кожу. На обороте остались волны от пальцев древнего гончара. Человек держал сырой кусок так же, как Сая держала свои метки: большим пальцем сверху, двумя снизу. Между его работой и нашей ладонью лежали сотни лет, но это было обычное сходство ремесла, не приказ.

Я выдохнул.

— Нер, — сказал я. Спит.

— Нер, — подтвердила Сая.

Она пододвинула дощечку и обугленную палочку. Я нарисовал семь черепков в их нынешнем порядке. Потом попросил у неё кувшин, чашу и строительную плитку. Слова заменял жестами. Лис, наблюдавший с лестницы, нарочно подал мне ложку. Я вернул ложку и показал кувшин ещё раз. Он принёс башмак.

Сая бросила в него комком глины.

Брен, вернувшийся с двумя полными вёдрами, посмотрел на нас и принёс всё, что я просил. Он двигался медленнее остальных, но угадывал смысл до того, как я заканчивал жест. За несколько дней я привык считать его молчание осторожностью. Теперь увидел в нём другой навык: водонос каждый день входил в десятки домов и замечал, чего люди хотят, прежде чем они начинали объяснять.

Мы примерили метки к вещам. Отверстия отличались. У двух край был стёрт верёвкой, у трёх — проволочной петлёй. На метке с кругом след крепления отсутствовал. Её не подвешивали к готовой вещи. Её вдавливали в сырую поверхность.

Сая принесла ком глины и показала, как это делали. Круг оказался не знаком, а краем маленькой печати. Остальная часть рисунка была утрачена вместе с черепком.

Я провёл черту на дощечке, отделяя её от прочих.

Пять коротких черт тоже не обязательно означали пятое место. На дворцовых плитах они находились на уровне спинок и шли рядом с предметными знаками. Здесь их процарапали возле отверстия, после обжига. Я повернул метку и увидел, что две черты глубже остальных.

Счёт исправляли.

— Пять, — сказал я по-русски и показал ладонь.

Лис назвал местное слово. Не «седар», которое я спутал вчера с порядком, а «севар». Он загибал пальцы и повторял числа. Я записал первые десять. Потом показал на глубокие черты, на три мелкие и изобразил, как кто-то добавляет отметки.

Брен понял первым. Он поставил перед нами два кувшина, затем ещё три. Пять штук в заказе. Не место участника, не поверженные враги и не магический приказ. Обычная долговая отметка мастерской.

Сая взяла мою деревянную придворную бляху, перевернула и постучала пальцем по древней ладони над ступенями. Затем указала на метку с тем же рисунком.

Я сравнил их. На бляхе ладонь парила над ступенями. На черепке линии продолжались по бокам. Если мысленно восстановить утраченные края, ступени могли быть полками, а ладонь — вовсе не ладонью. Пять зубцов гребня над сушильным стеллажом.

— Кера? — спросил я.

Сая подошла к стене и показала на деревянную решётку, где сохли плитки.

Метка мастерской. Не знак власти Арков.

Она назвала старое слово. Маира, месившая тесто за занавесью, поправила произношение. Сая повторила, и между ними начался быстрый спор. Я улавливал только «Арк», «кера» и «шен». Лис перестал улыбаться.

Открытая ладонь над ступенями, которой двор отмечал стражу, писцов и мой пропуск, когда-то могла обозначать мастерскую с сушильными полками. Род Арк присвоил древний знак или ошибочно понял его. Возможно, основатель действительно был гончаром. Возможно, его потомки предпочли руку, простёртую над подданными.

Я хотел записать вывод, но Маира ударила ладонью по столу.

— Нер шен, — сказала она.

Спящее слово.

Сначала я подумал, что она запрещает будить древние знаки. Потом понял: мы знаем слишком мало. Знак мог означать мастерскую в одном помещении и власть в другом. Без стены, высоты, соседних рисунков и назначения комнаты любой перевод оставался удобной сказкой.

И моя версия тоже.

Я зачеркнул слово «гончар» в блокноте и написал: «похоже на метку сушильной мастерской; не доказано».

Маира заглянула через плечо. Кириллица ничего ей не говорила, но зачёркивание она одобрила.

К полудню мы разобрали корзину на четыре группы. Современные заказы Сая унесла к печи. Старые метки без места происхождения сложила обратно. Три черепка, снятые с одной стены, остались на столе. Их края совпадали не друг с другом, а по одинаковому слою копоти. Я нарисовал предполагаемую высоту. Сая проверила глазурь каплей уксуса и отвергла одну метку: иной состав, иной обжиг, похожий цвет.

Мы впервые работали не как спасительница и найденный ею чужак. У каждого была половина ответа. Я видел положение вещи. Она видела материал. По отдельности мы могли придумать убедительную ошибку. Вместе — хотя бы вовремя остановиться.

Лис следил за нами всё утро. Когда Сая ушла принимать заказчика, он подсел к столу и забрал черепок с пятью отметками.

— Матвей, — сказал он. Потом показал на древние метки, на мою придворную бляху и вверх, в сторону крепости. — Арк.

Он провёл пальцем от меня к крепости, затем обратно к дому. После этого сжал кулак, будто что-то уносил.

Я понял без перевода. Ты пойдёшь к Аркам и отнесёшь им то, что узнаешь здесь.

Я положил бляху на стол. Рядом — мешочек с холодной глиной, который дала Сая. Потом вынул блокнот. На одной странице были слова, на другой — планы комнат, увиденные в крепости. Я раскрыл его посередине и подвинул к Лису.

Он мог вырвать страницы, бросить в печь или отдать Маире. Вместо этого полистал, не понимая ни строки. Рисунки он понимал. Нашёл схему пяти мест и шестой круг, добавленный Маирой.

Лис ткнул в шестое место, провёл пальцем по горлу и сказал:

— Итар.

Затем указал на себя.

Я резко покачал головой.

Он повторил: на себя, на круг, по горлу. Вчера я решил, что итар — свидетель, судья или жертва после общего действия. Теперь Лис говорил, что итаром был он? Или что он может им стать?

Я позвал Маиру. Лис попытался закрыть блокнот, но я удержал страницу. Старуха пришла, увидела жест и долго смотрела на племянника. Потом посадила нас напротив друг друга.

Она принесла шесть чашек. Пять целых поставила тесным полукругом, шестую, со сколотым краем, — в стороне. В пять налила воду. Шестая осталась пустой. Затем по очереди коснулась полных чашек и назвала одно и то же слово: «арам». Сохранённое действие. Коснулась пустой: «итар».

Я показал на глаза. Свидетель?

Маира покачала головой. Показала на пять чашек, затем на пустую и сделала движение, будто переливает в неё содержимое остальных.

Тот, кто принимает действие? Замыкает его? Несёт остаток после других?

Она взяла пустую чашку и прижала к груди Лиса.

Сая вернулась как раз в этот момент. Увидев чашки, выругалась одним из тех слов, которые Лис выдавал мне за кухонную утварь. Она выбила сколотую чашку из руки Маиры. Та упала на пол и разбилась.

Дальше они кричали все сразу. Даже Брен повысил голос. Я различал обрывки: Лис, итар, отец, печь, шестой ярус. Сая схватила племянника за плечи и встряхнула. Лис вырвался. Брен встал между ними. Маира не оправдывалась.

Мне хотелось исчезнуть в своём новом углу, но спор начался из-за вопроса, который задал я. Я поднял обе руки и произнёс единственную фразу, на которую хватало языка:

— Матвей не шен. Сая шен. Медленно.

Матвей не понимает. Сая говорит. Медленно.

Это прозвучало настолько жалко, что Лис фыркнул. Крик оборвался.