Под городом лежит война

Ниже воздух стал влажнее. Дома уже не нависали, а теснились один за другим вдоль широкой площадки. По её середине тянулся открытый желоб. Вода бежала мутная, с шелухой и щепками, однако люди несли кувшины к каменной будке в дальнем конце. Над будкой висел знак: три белые волнистые черты.

Брен коснулся груди.

— Брен. Вар.

Он показал на воду.

— Вар.

Водонос. Или просто вода. Возможно, его имя значило что-нибудь вроде «тот, кто тащит проклятые кувшины», но спрашивать было нечем.

У будки нас ждала очередь. Брен поставил сосуды и занял место. Я повторил. Никто не смотрел на меня дольше секунды: серый плащ, глиняный кувшин, человек рядом с известным водоносом. В городе, где все были заняты грузом и лестницами, правдоподобная ноша заменяла документы.

На стене будки я заметил семь горизонтальных зарубок. Верхняя была окрашена красным, следующая охрой, третья белым. Ниже шли синяя, серая, зелёная и чёрная. Рядом висели семь деревянных жетонов тех же цветов. Люди отдавали смотрителю разные жетоны, и он открывал одну из семи труб.

Я дотронулся до зарубок и вопросительно посмотрел на Брена.

Он счёл на пальцах от одного до семи. Для каждого числа коснулся своей зарубки, а затем показал: наверх, прямо, ниже, ещё ниже. Потом обеими ладонями изобразил слои, положенные друг на друга.

Семь.

Я повторил местное слово за ним:

— Седар.

Брен постучал по четвёртой, синей зарубке и показал на площадку вокруг нас.

Мы находились на четвёртом ярусе.

Красная крепость, которую я видел от мастерской, стояла на первом — самом верхнем. Мастерская Кернов, судя по жестам, располагалась на третьем. Вода приходила откуда-то снизу, но право открыть трубу подтверждал цветной жетон каждого яруса. Брен носил её вверх тем, кто не мог или не хотел спускаться.

Когда подошла наша очередь, смотритель увидел меня. Его рука осталась на задвижке. Он спросил Брена и прищурился под мой капюшон.

Брен вытащил медную бляху Саи. На ней была выдавлена печь и три плитки. Смотритель потер знак большим пальцем, перевернул, снова посмотрел на меня.

Я понял: мастерская отвечала за меня своим именем.

Брен сказал длинную фразу, в которой я различил «Сая», «кера» и «това» — возможно, работа. Смотритель хмыкнул и открыл синюю трубу. Вода ударила в кувшин с такой силой, что Брену пришлось придерживать его коленом.

Мой сосуд остался пустым.

Я показал на него. Брен покачал головой, указал вниз и сказал:

— Вар. Мур.

Чёрная вода? Нижняя вода? Он поднял заполненные кувшины на коромысло, мой взял под мышку и направился к лестнице, ведущей ещё глубже.

Там не было дерева. Ступени вырубили в толще древней стены. По правую руку кладка была чёрной и ровной, по левую — сложенной из разномастных кирпичей. На каждом пролёте старый город проступал сильнее. Из стены торчала запаянная труба толщиной с мою руку. Ниже мы прошли под аркой, покрытой изображениями рыб, хотя воды вокруг не было. Ещё ниже лестница разрезала помещение пополам: с одной стороны семья сушила лук, с другой за занавеской кто-то спал.

Я начал различать ярусы не по цвету меток, а по тому, как люди обращались с прошлым.

Наверху его выставляли напоказ. Древние чёрные блоки в основании крепости были очищены, швы подведены красной краской, у лестниц стояли стражники.

У Кернов прошлое было материалом. Сая отбирала плитки, дробила негодные, смешивала крошку с глиной и знала, какие стены опасно греть.

На четвёртом ярусе древность стала хозяйством. По трубам пускали воду, в чашах держали зерно, на колоннах разделывали рыбу.

На пятом она была жильём.

Здесь современные дома почти исчезли. Люди перекрывали древние коридоры занавесями, вставляли двери в проломы и разводили маленькие очаги в каменных нишах. Потолки были низкими, улицы — крытыми. Свет проникал через колодцы между этажами. В одном таком колодце висели десятки зеркал из полированного металла; солнечный луч прыгал с одного на другое и рассыпался по подземной площади тусклыми золотыми пятнами.

Дети гоняли тряпичный мяч по мозаике, изображавшей строй людей с копьями. Каждое попадание мяча в щит вызывало смех.

Брен отвёл меня к стене, где краска сохранилась лучше. Семь фигур стояли плечом к плечу. За ними поднимались семь зубчатых линий. Перед ними не было врага — только пустое поле из синей глазури.

Я наклонился ближе. У каждой фигуры одна рука лежала на плече соседа. Вторая была вытянута вперёд. Я уже видел согнутые пальцы, слишком похожие на жест из комнаты без двери.

Правая кисть дрогнула.

Холодная глина на запястье треснула.

Я отступил, но позади оказался ребёнок. Чтобы не сбить его, шагнул вбок — точно на светлую полосу мозаики. Нога замерла. Плечо потянулось к пустому месту слева, где когда-то должен был стоять ещё один человек.

Не воспоминание. Привычка, которой у меня никогда не было.

Я стиснул кувшин двумя руками. Край впился в ладони. Боль помогла, но не освободила. По стене шёл тёплый воздух от соседней кухни. Совсем слабый жар, однако несколько синих кусочков уже блестели глубже остальных.

— Брен.

Он обернулся сразу.

Я не мог объяснить. Показал глазами на стену, затем на руку. Брен поставил воду и рывком стащил меня с полосы. После этого снял плащ и набросил его на мозаику. Свет исчез. Тяга в плече оборвалась.

Дети возмущённо закричали: им закрыли ворота для мяча. Из соседней двери вышла женщина с половником. Брен бросил ей монету и что-то сказал, указывая на кухонный очаг. Женщина перестала сердиться. Она затушила угли крышкой.

Я сел прямо на пол.

Брен присел напротив. Он взял мою кисть, разжал пальцы и осмотрел следы, оставленные кувшином. Потом спросил:

— Арам?

Я кивнул.

Он указал на стену:

— Арам.

Затем на меня:

— Арам?

Вопрос был страшнее, чем звучал. Действие находилось в стене или уже во мне?

Я приложил палец к стене, потом к своей груди.

— Арам. Тава.

Вместе.

Брен долго смотрел на меня. Затем поднялся, отдал женщине ещё одну монету и попросил о чём-то. Она принесла мокрую тряпку. Он обмотал мне запястье поверх глины и завязал узел зубами.

Мы продолжили путь.

Пятый ярус кончился у круглого провала. По его стенам спускалась винтовая лестница без перил. Далеко внизу горели зелёные огни. Я заглянул через край и невольно отшатнулся.

Брен усмехнулся впервые с нашего выхода. Показал на меня, на провал и развёл руками: испугался?

— Я высоты не боюсь, — сказал я. — Я боюсь лестниц, которые строил человек, ненавидевший перила.

Он ничего не понял, но мой тон ему понравился. Брен хлопнул меня по плечу и начал спускаться.

На шестом ярусе пахло мокрой землёй и известью. Здесь почти не жили. В длинных помещениях стояли каменные ящики, некоторые закрытые, другие превращённые в лари и скамьи. По стенам тянулись белые плитки с простыми изображениями: ладонь, чаша, свёрнутая ткань, закрытый глаз.

Склепы, подумал я.

И сразу усомнился. Слишком много бытовых вещей. Может быть, больница. Приют. Место омовения. Я заставил себя не решать раньше времени. Один красивый ответ уже стоил археологии слишком многих ошибок.

Брен здесь не шутил. Он коснулся лба, груди и пола. Затем показал мне идти по середине коридора и не трогать стены.

Мы миновали людей в белых передниках. Двое замазывали пролом известью, третий записывал что-то на узкой дощечке. У их ног лежала куча снятых плиток. Не разбитых — аккуратно отделённых.

Один рабочий окликнул Брена. Они обменялись словами. Брен показал медную бляху Саи, рабочий — на кучу. Я услышал «кера», «сур» и ещё одно слово, повторённое с раздражением: «арк».

Арк.

Так могла называться крепость, правитель или сам город. Рабочий ткнул пальцем вверх и сжал кулак. Брен ответил спокойно, но его плечи напряглись. Потом он забрал из кучи маленький белый осколок и получил удар по пальцам.

Рабочий указал на дощечку. Учтено. Забрать нельзя.

Брен вернул обломок. Когда мы отошли, он тихо произнёс несколько слов и сплюнул в сухой желоб.

Власть собирала плиты шестого яруса. Не мусор, который можно было купить у сапожника, а целые части комнат.

Я вспомнил людей у ворот мастерской. Они спрашивали о «кера». Комната открылась, прозвенел колокол, и кто-то сразу пришёл проверять находку. Значит, охотились не только за белыми плитами здесь. Искали всё, что могло хранить действие.

Брен повёл меня дальше, но я остановился у стены. Между изображениями чаши и ткани сохранилась тонкая полоса знаков. Не буквы — я уже научился не называть буквами всё подряд. Повторялись группы из коротких черт, и каждая стояла напротив углубления в полу. Таких углублений было двенадцать.

Я поставил пустой кувшин в одно.

Брен схватил меня за плечо, но ничего не произошло. Здесь было холодно. Я переставил сосуд во второе углубление. Его дно совпало с кругом точнее. На плитке напротив виднелась чаша.

Не могила. Не обязательно.

Я показал Брену: кувшин, углубление, изображение. Потом на белые плиты в куче и на людей в передниках. Он понял хотя бы вопрос. Ответил медленно, пользуясь жестами. Ладонь у щеки — сон или ребёнок. Руки, несущие кого-то. Палец вверх. Затем раскрыл пустые ладони.

Людей уносили отсюда наверх? Или души? Он не знал.

Я нарисовал в пыли двенадцать кругов и поставил кувшин в один из них. Брен добавил рядом маленькую фигурку. Потом перечеркнул её.

Умершие.

Склеп всё-таки был хорошей версией, но чаши и ткани оставались. Я записал вопрос в памяти, потому что блокнот доставать не решился.

Седьмой ярус начинался за решёткой.

Она была новой, железной, с замком размером с мой кулак. За ней вниз уходила широкая улица. Не коридор — настоящая улица с фасадами домов, фонтаном и деревьями из зелёной глазури. Каменные ветви тянулись под потолком. На мостовой лежала пыль, не тронутая следами.

В темноте далеко впереди что-то мерцало медью.

Брен поставил воду. Из-за пояса он достал не ключ, а тонкий крюк. Я вопросительно поднял брови.

Он показал на мой пустой кувшин, потом за решётку. Чёрная вода была там.

Замок открылся после третьего движения. В нашем мире я счёл бы Брена человеком с полезным, но подозрительным талантом. Здесь я лишь подхватил кувшин и вошёл следом.

За решёткой стало тихо. Гул города остался наверху, будто семь ярусов были не расстоянием, а толщиной закрытой двери. Наши шаги расходились эхом. На стенах сохранилась глазурь: зелёные полосы внизу, синие над ними, чёрные у потолка. Я коснулся зелёной — холодная.

Брен отвёл мою руку.

Мы дошли до фонтана. Вода поднималась из трещины между камнями и стекала в древнюю чашу. Совсем тонкая струйка, прозрачная даже в полумраке. Брен наполнил мой кувшин, потом зачерпнул воду ладонью и выпил.

— Вар мур, — сказал он.

Вода нижнего, чёрного яруса.

Я попробовал. Она была холодной, с привкусом железа, но чистой.

На краю чаши шли знакомые предметные знаки. Сосуд. Ладонь. Палка. Круг. Пять мест, только теперь они располагались не в комнате, а вокруг фонтана.

Я отшатнулся так резко, что расплескал воду.

Брен увидел знаки. Его лицо изменилось. Он оглянулся на решётку, затем на тёмную улицу. Мы пришли сюда не ради урока и не ради прогулки. Он хотел проверить, отзовусь ли я на другое древнее место.

— Ты знал, — сказал я.

Он не понял слов, но понял обвинение. Не стал отпираться. Коснулся медной бляхи Саи, затем указал на меня и на фонтан. Сая послала его. Или разрешила.

Я поставил кувшин на землю и отступил от чаши.

Правая рука оставалась моей.

Жара не было. Расстановка не была полной. Фонтан спал.

Я показал на знаки, на свой глиняный браслет, потом сложил руки у щеки.

— Арам кен. Спит.

Брен повторил моё движение и произнёс слово:

— Нер.

Спит.

Он указал на фонтан:

— Арам нер.

Я кивнул. Взял его за запястье, приложил ладонь к холодной чаше, а затем показал на далёкое медное мерцание. Там, глубже по улице, мог находиться источник жара. Или ещё одна активная комната.

Брен снял мою руку и отрицательно мотнул головой.

Мы спорили жестами. Я хотел хотя бы подойти ближе и увидеть, что светится. Он показывал вверх, на воду, на воображаемое солнце: пора возвращаться. Я рисовал в пыли пять мест. Он стирал рисунок сапогом. Наконец Брен ткнул пальцем мне в грудь, потом в сторону мастерской и сказал:

— Сая. Кен.

Теперь смысл был яснее. Сая ждёт. Или Сая велела вернуть меня.

Я уступил. Не потому, что перестал хотеть узнать, что было внизу. Я слишком хорошо помнил, как желание закончить чужое движение казалось моей собственной мыслью. Любопытство тоже могло быть не только моим.

У решётки я оглянулся.

Медный свет стал ярче. На одно мгновение мне показалось, что по пустой улице движутся люди. Они шли без звука вдоль фасадов, каждый нёс на плече длинный предмет. Копьё или трубу. Впереди шагал человек с поднятой рукой.

Я моргнул. Улица снова была пуста.

Брен захлопнул решётку и запер её. Крюк вернулся за пояс.

Подъём оказался тяжелее спуска. Теперь я нёс полный кувшин, и каждый пролёт напоминал, сколько города лежит у нас над головой. На шестом ярусе рабочие продолжали снимать белые плиты. На пятом дети убрали плащ с мозаики и снова играли. Брен проверил стену ладонью: она остыла. На четвёртом мы отдали воду женщине, которая ждала у лестницы с двумя малышами. Она расплатилась хлебной лепёшкой. Половину Брен вручил мне.

Я ел на ходу. Лепёшка была кислой, горячей и лучшей едой в моей жизни.

На третьем ярусе нас остановили двое в красных накидках. Те самые или другие — я не мог определить. Один носил на груди знак раскрытой ладони над тремя ступенями. Он посмотрел на меня, на пустое место на коромысле, затем потребовал что-то у Брена.

Брен поставил кувшины. Показал медную бляху Саи.

Человек в красном её не взял. Он откинул мой капюшон.

Я увидел узнавание. Не моего лица — чужой одежды, волос, всего несоответствия сразу.

Он произнёс слово «арк» и указал вверх, к крепости.

Брен встал между нами.

Второй страж положил руку на рукоять короткого меча. Прохожие ускорили шаг. В окнах исчезли лица. Я держал кувшин обеими руками и лихорадочно искал хоть одну фразу, которой можно было объяснить себя.

Из переулка вылетел Лис.

Он нёс корзину с обломками плит. Подбежал к нам, поскользнулся — слишком красиво, чтобы случайно, — и рассыпал керамику под ноги стражникам. Один выругался. Лис начал собирать осколки, непрерывно тараторя. Он показывал на меня, на Брена, на плитки, на мастерскую. Потом схватил голубой обломок и громко произнёс:

— Сай!

Красный:

— Рат!

Белый:

— Эль!

Чёрный:

— Мур!

Стражники расхохотались.

Лис представлял меня немым или бестолковым учеником, которого Брен водил учить цвета. Это было унизительно и спасительно.

Я послушно повторил:

— Сай. Рат. Эль. Мур.

Первый страж сказал что-то насмешливое. Я услышал знакомое «това». Работа. Брен кивнул, поднял коромысло и потащил меня прочь. Лис собрал корзину и пошёл следом, продолжая изображать наставника. Только за двумя поворотами он замолчал.

Брен отвесил ему подзатыльник.

Лис возмутился, но довольно. Я протянул ему остаток лепёшки. Он взял, подумал, отломил треть и вернул мне. Это было первым соглашением между нами, не потребовавшим перевода.

В мастерскую мы вернулись перед сумерками. Сая встретила нас у ворот. Она проверила кувшины, пересчитала нас, заметила мокрую повязку на моём запястье и замерла.

Брен рассказал всё. Я не понимал фраз, но узнавал места по его движениям: мозаика, белые комнаты, решётка, фонтан. Когда он изобразил пять мест вокруг чаши, Сая ударила его ладонью в грудь. Не сильно, но так, что он отступил. Потом показала на Лиса и Маиру, на дом и на себя. На нас всех. Брен опустил голову.

Он рисковал не только мной. Если бы нижняя комната проснулась, последствия могли подняться по трубам, стенам или по нему самому.

Я вытащил из-под плаща голубой обломок, купленный у сапожника. Сая взяла его щипцами, хотя плитка была холодной. Осмотрела край, лизнула скол, постучала о кирпич. Затем отнесла к маленькой чаше и соскребла крупинку глазури в воду.

Вода окрасилась зелёным.

Сая произнесла два слова:

— Кера седар.

Плита седьмого яруса.

Но сапожник нашёл её гораздо выше.

Я сел у стены и наконец открыл блокнот. Нарисовал семь полос. На первой — крепость. На третьей — печь Кернов. На четвёртой — трубы. На пятой — мозаику. На шестой — белые комнаты. На седьмой — фонтан и тёмную улицу. Рядом с голубым обломком провёл стрелку снизу вверх.

Сая следила за карандашом. Потом забрала его и добавила свои стрелки. Много стрелок. От шестого и седьмого ярусов к крепости.

Внизу разбирали комнаты. Наверху собирали их заново.

Маира принесла лампу и поставила рядом. В её свете Сая нарисовала красную крепость, а внутри — пять мест, похожих на те, из которых я выбрался. В центре поставила знак раскрытой ладони. Тот же знак носил стражник.

Затем назвала имя:

— Тарен Арк.

Я повторил.

Сая коснулась рисунка крепости, сложила пальцы в жест древней стены и медленно опустила ладонь на воображаемый стол.

Мне стало холодно, хотя печь рядом ещё не остыла.

Наследник — если я правильно понял её жесты — собирал комнату. Для чего, мы пока сказать друг другу не могли. Но по всему городу уже поднимали плиты из старых ярусов. И люди власти пришли к Кернам сразу после того, как открылась новая дверь.

Я дописал под схемой:

«Аркат стоит не на семи мёртвых городах. Все семь ещё действуют».

Подумал и добавил:

«Кто-то наверху собирает их действия в одном месте».

Правая рука дрогнула. На этот раз не к древней стене, а к нарисованной крепости.

Я накрыл её левой ладонью.

За день я увидел весь Аркат сверху вниз и не нашёл ни одного пустого слоя. В каждом жили, торговали, хоронили, таскали воду, играли дети. Если Тарен Арк действительно хотел разбудить прошлое, он собирался разбудить его не под городом.

Он собирался сделать это внутри города, полного живых людей.

Глава 3. Переводчик осколков

Утром крепость прислала за мной кресло.

Не стражу, не телегу и не человека с приказом. Четверо носильщиков внесли во двор мастерской высокое кресло из красного дерева, поставили перед печью и отошли. На сиденье лежала белая плитка величиной с ладонь. На спинке был вырезан знак раскрытой руки над тремя ступенями.

Тот же знак я видел на груди стражника.

Сая не притронулась к креслу. Брен поставил коромысло у стены и тоже остановился. Лис обошёл подарок кругом, заглянул снизу, нашёл что-то на задней ножке и показал Маире. Старуха сплюнула через левое плечо.

Носильщики ждали.

Старший произнёс длинную заученную фразу. Я различил имя Тарена Арка, слово «кера» и ещё одно, которое вчера слышал у водяной будки: «това», работа. Потом он указал на меня, на кресло и вверх, к красной крепости.

— Приглашение, — сказал я. — Очень удобное. Даже отказать нельзя, потому что они уже принесли место, на котором я должен согласиться.

Лис фыркнул, не поняв слов, но уловив тон.

Сая подошла к белой плитке. Не взяла — наклонилась и понюхала глазурь. Потом поднесла к ней тыльную сторону ладони, проверяя тепло. Плитка была холодной. Сая посмотрела на меня и спросила:

— Матвей кен?

Теперь я знал достаточно, чтобы не отвечать кивком на незнакомое окончание. Показал на себя, на крепость, затем вопросительно развёл руками.

Она повторила медленнее. Показала на дом, сжала кулак, прижала к груди. Потом на кресло и раскрыла ладонь.

Остаться или идти — выбор за мной.

Так, по крайней мере, она хотела сказать. Кресло во дворе и четверо крепких носильщиков подсказывали другое.

Я посмотрел на замазанную дверь комнаты. За ней лежали мои бутылка, толстовка, нож и монета — четыре вещи, которыми я подменил четырёх отсутствующих людей. В крепости собирали такие же комнаты из обломков, поднятых со всего города. Если я останусь, люди Тарена всё равно вернутся. Тогда выбирать придётся уже Кернам.

Я коснулся груди, указал вверх и сказал:

— Матвей. Тарен. Тава.

Вместе прозвучало неуместно. Лис скорчил лицо. Брен поправил меня, произнеся новое слово:

— Дар.

Идти.

— Матвей дар Тарен.

Сая поняла. Схватила меня за край плаща и резко произнесла несколько фраз. Потом ткнула пальцем в глиняный браслет на моём запястье, в кресло и в печь. Я выловил два знакомых слова: «сур» и «арам».

Не греть. Не садиться туда, где могли сохранить действие. Не доверять красивой мебели из крепости.

Я обошёл кресло и присел на корточки рядом с Лисом. На задней ножке виднелась свежая полоска серой глины. Под ней была выемка, куда мог вставляться небольшой обломок. Кресло собрали или починили недавно. Возможно, оно было обычным. Возможно, ему не хватало одной детали, чтобы перестать быть обычным.

Я поднялся и показал носильщикам, что пойду пешком.

Старший пожал плечами. Двое снова подхватили кресло. Значит, оно предназначалось не для дороги.

Сая вытерла руки о фартук, сняла с крюка кожаную сумку с инструментами и встала рядом со мной.

Носильщик возразил. Она подняла медную бляху мастерской и назвала себя так, словно одного имени было достаточно для любого пропуска:

— Сая Керн. Кера тава.

Плиточная работа. Мастер нужен при плитах.

Её взяли. Брен и Лис остались во дворе. Маира подошла ко мне перед самым выходом, обеими руками сжала мою правую кисть и медленно разогнула пальцы. Потом вложила в ладонь кусочек хлеба.

Я решил, что это напутствие. Лис немедленно откусил от своего куска и показал, что хлеб надо просто съесть.

Дорога наверх оказалась короче, чем вчерашний спуск, но тяжелее. Нижние лестницы были общими: по ним шли водоносы, торговцы, дети, люди с корзинами угля. К крепости вела отдельная лестница, прямая и широкая. По её середине поднимались те, у кого не было груза. Носильщики с креслом держались края. Сая тоже ушла вправо и потянула меня за собой.

На каждом пролёте стояла медная чаша с углями. Жар был слабым, но я всё равно следил за рукой. Она не дёргалась. Ступени, стены и чаши не складывались в знакомую расстановку.

Первый двор крепости был вымощен красными плитами. Второй — белыми. В третьем лежала чёрная глазурь, такая гладкая, что в ней отражались ноги. Цвета я уже знал и шептал их про себя: рат, эль, мур. Слово давало вещи имя, а имя немного уменьшало страх.

Нас провели не в башню, а в длинное низкое здание, пристроенное к древней стене. У дверей Саю остановили. Она спорила, показала бляху и сумку. Стражник выслушал, затем указал на скамью снаружи.

Я не хотел входить один. Сая тоже этого не хотела. Но отступить значило показать людям крепости, что без неё я бесполезен. Возможно, так и было, только сообщать об этом заранее не следовало.

Я коснулся холодной глины на запястье и сказал:

— Матвей дар. Сая кен.

Она сердито поправила узел повязки, будто я был учеником, который неправильно держит щипцы. Затем вложила мне в руку короткую деревянную палочку. Один конец был обуглен.

Рисовать.

Внутри пахло пылью, маслом и горячим металлом. Комната тянулась вдоль стены. На полках стояли сотни обломков, разложенных по цвету. Красные отдельно, белые отдельно, голубые в дальнем углу. У каждого лежала деревянная бирка. Трое писцов за столами переписывали знаки с глазури на длинные полосы тонкой кожи.

Я остановился у первого же стола.

Писец держал плитку боком. Знак, который в правильном положении напоминал чашу на подставке, превратился у него в лодку. На коже он уже нарисовал мачту.

Я повернул обломок.

Писец ударил меня по пальцам линейкой.

— И тебе доброе утро, — сказал я.

Он поднялся, возмущённо позвал стражу, но из глубины помещения раздался спокойный голос. Писец сел так быстро, что опрокинул чернильницу.

К нам шёл высокий мужчина лет пятидесяти в тёмно-зелёной одежде. На его поясе висели семь узких дощечек, каждая другого цвета. Волосы были выбриты над ушами, оставшаяся седая полоса собрана на затылке. Он посмотрел на меня, на перевёрнутую плитку и произнёс:

— Матвей Горин.

Моё имя прозвучало почти правильно.

Я коснулся груди.

— Матвей.

Он назвал себя:

— Орен Вал.

Потом указал на полки, на писцов и снова на себя. Хранитель? Начальник собрания? Я повторил имя. Орен остался доволен хотя бы тем, что я не назвал его голубым.

Он повёл меня между столами. Говорил медленно, показывая на вещи. Некоторые слова заставлял повторять. «Тар» — знак или черта. «Шен» — слово, возможно, речь вообще. «Кел» — место. «Ор» — человек. Я записывал звуки обугленной палочкой на маленькой дощечке, которую он мне выдал. Письма моего он не знал, поэтому не мог проверить ошибки.