Под городом лежит война

Она постучала по ним ногтем.

— Кен, — сказала она.

Остаются не стены. Остаётся уговор.

Я хотел ей поверить. Но слово Тарена уже показало свою двойную сторону. «Керн кен» могло означать защиту дома, а могло — разрешение жить, пока мы полезны.

Лис принёс из задней комнаты вчерашнюю плитку итара. За ночь она остыла. Маира держала её в глиняном горшке, засыпанном песком, отдельно от других обломков. На белой глазури был один знак: круг, разомкнутый возле нижнего края. Я зарисовал его, не касаясь.

При холоде плитка выглядела невинно. Обычный кусок стены, чуть выпуклый, с царапиной на краю. Именно такие вещи историки любят помещать под стекло и называть свидетельствами быта. За стеклом предмет безопасен. Он не заставит смотрителя музея четыре часа передавать невидимые таблички пустому человеку.

Я написал в блокноте: «Рабочий. Имя?»

Сая поняла вопрос и назвала два слога:

— Эвран.

Я записал. До этого он был для меня просто молодым рабочим. Это было удобно двору и опасно мне. Безымянного пострадавшего легко превратить в случай, помеху, ошибку при кладке. Эвран был человеком, которого вечером ждали дома.

Маира добавила несколько слов. Брен перевёл жестами: Эвран с пятого яруса, живёт с сестрой, работает в крепости третий сезон. Не древний писец и не добровольный участник великого восстановления.

Я нарисовал кровать лекаря и вопросительный знак.

— Орен, — сказала Сая.

Хранитель обещал сообщить.

Снаружи ударили в дверь тыльной стороной копья. Не стражники — дворцовый посыльный. Он протянул Сае узкую деревянную планку с шестью зарубками. Вчера было семь дней. Сегодня оставалось шесть.

К планке привязали кусок голубой нити.

Сая потянула за неё и нахмурилась. Цвет означал холод. Двор сообщал, что комната остыла и готова к разбору. По договору мы должны были прийти.

Маира взяла со стены связку обычных нитей. Брен — два кожаных ведра. Лис шагнул к двери, но Сая преградила ему путь.

Он показал на круг и на себя. Ред назвал его итаром; значит, Лис считал, что имеет право увидеть опасное место.

Сая ответила коротко. Я не знал всех слов, но услышал имя Реда и отрицание. Брат однажды пошёл туда потому, что двор убедил его в особом праве. Сая не собиралась повторять эту ошибку с племянником.

Лис покраснел. Он схватил обугленную дощечку, написал на ней пять имён — местными знаками, которые я пока не умел читать, — и шестым поставил мой неровный русский росчерк. Потом ткнул пальцем в последний.

Если я вернусь чужим, он хочет знать это сразу.

Я зачеркнул свой росчерк и написал снова. Медленно, так, как подписывался дома: Матвей Горин. Под ним нарисовал пять линий Кернов.

— Матвей кен, — сказал Лис, не глядя на меня.

— Матвей кен, — согласился я.

Мы пошли втроём: Сая, Маира и я. Брен отправился следом с водой, хотя в договоре его имени не было. На третьем ярусе он свернул к своей будке и поднял ведро. Обычная работа давала ему право пройти почти куда угодно. Иногда водонос свободнее придворного переводчика.

У входа в печной комплекс нас ждал Орен. Под глазами у него залегли серые тени. Я сразу спросил об Эвране.

Он ответил, выбирая знакомые мне слова: жив, спит, руки связаны мягкой тканью, лекарь не разрешает посетителей. Потом добавил новое слово и показал на собственную ладонь.

— Тов.

Я повторил вопросительно.

Орен согнул пальцы, будто писал стилом. Рука Эврана продолжала двигаться даже во сне.

Не просто перенос предметов. Письмо.

Я открыл блокнот и нарисовал плитку с кругом. Рядом — руку со стилом. Орен кивнул.

Маира вынула из сумки вчерашнюю нить, уже разрезанную, и сунула ему под нос. Потом показала на договор. Никаких людей в комнате, пока мы не решим, что это безопасно.

Орен поднял ладони. Сегодня мы должны были работать только в собрании осколков, наверху. Печной комплекс закрыт. Каналы остывают. Тарен условий не нарушал.

Слова прозвучали правильно. Поэтому я насторожился.

Нас привели в зал, где я впервые раскладывал фрагменты. Окна были распахнуты. На столах лежали холодные куски глазури, каждый отдельно на войлоке. Ни печи, ни жаровни. Возле стены стояли три писца, знакомые по прошлому посещению. Перед каждым лежали чистые восковые дощечки.

Пятерых участников не было. Только трое писцов, Орен, Сая, Маира и я. Если считать всех, получалось семь, но за столами сидели лишь трое. Формально договор снова соблюдался.

Тарен появился из боковой двери. Его ладонь была перевязана новой тканью. Он поприветствовал Саю как мастерицу, Маиру — как старшую дома, меня — как шен кера. Вежливость не меняла того, что у выхода встали стражники.

На центральном столе лежала медная рама из командной комнаты. Вчера мы вынесли её в холодный коридор. За ночь осколки укрепили тонкими полосками свежей глины. Рама оставалась холодной на вид.

Сая проверила её ладонью, затем приложила к глазури маленькую чашку с водой. Вода не дрогнула и не запотела. Она позволила мне подойти.

Я разложил копию вчерашней схемы. Пять групп знаков, пять мест, пять предметов. Но теперь рядом с каждой группой лежала отдельная восковая дощечка. Тарен объяснил через Орена: писцы будут копировать мои рисунки. Никакого чтения ролей, никакого нагрева. Только запись.

— Эвран, — сказал я.

Наследник не отвёл глаз. Он произнёс фразу, из которой я понял лишь «ошибка стены» и «лекарь». Ошибка кладки, а не замысла. Несчастье, которое уже учли.

Я показал на трёх писцов. Затем на дверь. Пусть копируют снаружи.

Тарен отказал. По его словам, свет в зале лучше, а осколки нельзя выносить. Сая указала на окна: свет тот же в соседнем дворе. Орен предложил поставить писцов в разных концах комнаты.

Так спорят люди, когда опасность ещё можно измерять шагами.

Маира прошлась по залу. Проверила стены костяшками пальцев, заглянула под столы, поднесла нить к щелям пола. Нить нигде не шевельнулась от тёплого воздуха. Тогда она указала на обувь каждого писца. Те сняли сапоги. В подошвах не было древних вставок.

Сая осмотрела чернильницы, восковые дощечки и стили. Всё новое. Холодное.

Оставалась рама.

Я приблизил лицо к глазури. В свежей глине между осколками блестели крупинки древней крошки. Сая заметила их одновременно со мной. Она поскребла шов ногтем и показала Орену.

Он ответил, что крошка нужна для прочности. Сая резко рассмеялась. Для прочности мастера использовали песок и толчёный кирпич. Древнюю глазурь добавляли, когда хотели, чтобы новые швы держали память.

Тарен не стал притворяться удивлённым. Он напомнил, что рама холодна.

Холодные отдельные плиты безопасны — так я сам говорил вчера. Но теперь они были не отдельными. Их соединили в порядке, который я предложил во время экзамена.

Я указал на свежие швы и перечеркнул работу.

Тарен поставил передо мной договор. На нём были запрещены огонь, каналы и полный нагрев. Про древнюю крошку в холодной глине мы не написали ничего.

Формальная лазейка.

Сая взяла раму за край, намереваясь разобрать её. Двое стражников шагнули вперёд. Тарен остановил их движением обожжённой руки, но раму не отдал. Вместо этого предложил короткую проверку: один знак, один писец, одна дощечка. Если рука поведёт себя странно, работу прекратят.

Я посмотрел на Орена. Он был хранителем, человеком, который знал историю Реда и видел Эврана за стеной. Он мог отказаться.

Орен сел первым.

Не по приказу. Или приказ уже звучал для него как собственное решение.

Маира привязала нить к его запястью. Другой конец вручила Сае. Я убрал четыре группы осколков под толстый войлок, оставив открытой первую. Тарен поставил возле Орена чистую дощечку.

— Один знак, — сказал я по-русски и поднял палец.

Орен понял.

Он коснулся стилом воска.

Сначала ничего не случилось. Писец провёл короткую черту, сверился с осколком, добавил вторую. Его рука двигалась спокойно. Сая не спускала глаз с нити.

Третью черту Орен вывел быстрее. Четвёртую — не глядя на образец.

— Стой, — сказал я.

Он остановился.

На воске был знак предмета перед первым участником. Не точная копия: нижняя линия уходила дальше, чем на осколке. Возможно, древний вариант. Возможно, обычная ошибка.

Орен отложил стиль и улыбнулся с облегчением.

В ту же секунду второй писец, сидевший в другом конце зала, поднял руку.

Его стиль ещё не касался воска. Пальцы двигались в воздухе, повторяя четыре черты Орена.

Третий писец повернул дощечку боком.

Так Орен повернул свою, хотя никто не просил.

Сая дёрнула нить. Орен вскочил. Второй писец опустил руку. Третий вернул дощечку прямо. Все трое выглядели растерянными.

Комната запомнила не знак. Она собирала совместную работу.

Тарен что-то быстро приказал. Стражники закрыли окна.

Я не сразу понял зачем. Потом почувствовал тёплый воздух, поднявшийся от пола.

Под залом проходил дымовой канал.

Не тот, что мы перечеркнули на договоре. Не канал печного комплекса. Обычное отопление дворцового собрания, которым зимой сушили архив. Тарен снова не нарушал нарисованного запрета. Он просто выбрал другую комнату с другим источником жара.

Сая бросилась к окну. Стражник перегородил путь. Маира обмотала нить вокруг ножки стола и потянула на себя раму. Та сдвинулась на ладонь.

Орен закричал Тарену, чтобы тот открыл окна. Наследник ответил спокойно. Ещё мгновение. Нужно увидеть порядок.

Воск перед первым писцом блеснул. Рука Орена легла на стол. Второй писец повернулся к нему. Третий придвинул дощечку.

Моя правая ладонь раскрылась сама.

Я стоял, но тело знало, где должно быть кресло. Слева от Орена, ближе к закрытому окну. Я сделал шаг.

Сая схватила меня за рукав.

— Матвей.

Собственное имя помогло меньше, чем я надеялся. Комната не забирала память. Я помнил Саю, мастерскую, кухню общежития в моём мире, преподавателя, который ругал меня за слишком смелую датировку слоя. Просто всё это стало менее срочным, чем пустая строка на воске.

Я должен был поставить знак после трёх писцов.

Почему — не знал. Но необходимость была такой же простой, как закрыть дверь зимой.

Маира ударила молотком по краю рамы. Глазурь зазвенела. На секунду моя рука замерла.

Тарен велел ей прекратить. Старуха ударила снова.

Один из стражников двинулся к ней. Сая плеснула ему в лицо воду из проверочной чашки. Не обожгла, не ранила — просто заставила закрыть глаза. Затем перевернула стол.

Рама ударилась о каменный пол, но не распалась. Свежая глина оказалась прочной. Открытая группа осколков теперь стояла вертикально, лицом ко мне.

Роль усилилась.

Я сел на перевёрнутую скамью. Не в то место, которое выбирал сам, а туда, где древняя комната ожидала четвёртого участника. Орен подал мне стиль.

В его лице на мгновение проступило выражение человека, которого здесь не было. Не чужое лицо, не дух — привычка мышц. Поджатые губы писца, спешившего завершить знакомую работу.

Я взял стиль.

Первый писец начертил знак места. Второй — знак предмета. Третий — три короткие черты порядка. Их руки двигались одна за другой. Никто не смотрел на осколки.

На моей дощечке уже была строка. Я не помнил, как написал её начало.

Символы казались понятными. Не словами — действиями. Первый участник называл помещение. Второй перечислял принесённое. Третий подтверждал число. Четвёртый должен был принять.

Не перевести. Подписать.

Чужая рука вывела знак раскрытой ладони над ступенями.

Тот самый, который двор называл гербом основателя, а Маира — знаком мастерской.

Теперь я понял ещё одно значение. Не власть и не ремесло. «Принято на хранение». Ладонь принимала то, что поднимали по ступеням.

Белые панели со следами людей, державших свёртки. Итар за стеной, бесконечно перекладывающий невидимые предметы. Пятеро писцов не планировали поход. Они принимали груз.

Какой — я ещё не знал.

Стиль дошёл до конца строки. Там оставалось место для имени.

В голове возникла последовательность движений. Дуга, две черты, точка в середине. Имя человека, чью должность я занимал. Я не слышал его голоса и не видел его памяти. Тело лишь знало подпись, повторённую сотни раз.

Я начал дугу.

— Матвей Горин! — крикнул кто-то от двери.

Брен.

Он стоял между стражниками с коромыслом на плечах. Одно ведро уже лежало на полу. Второе он швырнул в решётку отопительного канала.

Вода хлынула вниз. Из щели ударил пар. Все отшатнулись. Жар на мгновение стал сильнее, и моя рука рванулась завершить подпись.

Брен опустил коромысло поперёк решётки и сорвал её. Второе ведро ушло прямо в канал. Под полом зашипело. Потом стало темнее и холоднее.

Сая вцепилась в моё запястье обеими руками.

— Матвей кен.

Я увидел на её рукаве пять неровных линий, вышитых вчера. Рядом не было круга. Круг Лис добавил только на настенной дощечке как предупреждение, не как место среди нас.

Моя подпись была не древней должностью.

Матвей Горин. Неровный росчерк в блокноте. Студент, который однажды завалил доклад, потому что перепутал две карты раскопа. Человек, взявший долю хлеба у Кернов и обещавший не отдавать выводы без проверки.

Я вогнал стиль в воск остриём вниз.

Он прошёл до дерева и застрял. Древняя подпись осталась незаконченной: дуга и одна черта.

Орен рухнул на колени. Второй писец продолжал водить пальцем по столу, пока Маира не хлопнула его по ладони. Третий прижимал дощечку к груди и повторял одно слово:

— Тов. Тов. Тов.

Письмо.

Тарен стоял у рамы. Его обожжённая ладонь раскрывалась и сжималась. Он тоже попал в действие, хотя не сел за стол. Но вместо подписи его роль требовала получить написанное.

Он протянул руку к моей дощечке.

Я выдернул стиль и перечеркнул строку целиком.

Наследник ударил меня тыльной стороной ладони. Не сильно, словно хотел отогнать помеху. Потом замер, увидев собственную руку.

Это был первый поступок, которого он, возможно, не выбирал.

И первый раз, когда страх на его лице оказался сильнее любопытства.

— Окна, — сказал он.

Стражники распахнули ставни. Холодный воздух вошёл в зал. Брен вылил остатки воды на свежие швы рамы. Глина потемнела. Сая поддела медную полосу клином. На этот раз соединение треснуло.

Один осколок выпал.

Сразу ничего не прекратилось. Роль угасала медленно, как звон после удара. Орен ещё несколько раз складывал пальцы вокруг отсутствующего стиля. Писцы смотрели на свои руки с отвращением. Я чувствовал незавершённую подпись в мышцах, будто остановил чихание.

Маира собрала дощечки и разложила их на полу не по порядку. Потом заставила каждого написать собственное имя.

Первый писец справился сразу. Второй дважды начинал древний знак и лишь с третьей попытки написал себя. Третий не смог. Он назвал имя вслух, но рука выводила слово «тов».

Орен написал своё имя мелко, в углу. Затем протянул дощечку мне.

Я написал по-русски: «Матвей Горин».

Буква «й» получилась кривой. Никогда ещё ошибка не радовала меня так сильно.

Тарен отказался писать. Он велел вынести раму в открытый двор и разбить свежие швы. Сая ответила, что сделает это сама. Наследник согласился.

Когда стражники подняли раму, из-под неё выпала тонкая медная пластинка. На ней были процарапаны пять ладоней вокруг закрытого ящика. С краю стоял разомкнутый круг и линия, уходящая за рамку.

Маира наступила на пластинку раньше, чем Тарен успел её взять.

Она указала на него, затем на договор. Нарушение было очевидным, пусть способ и не попал в рисунки: холодные осколки соединили древней крошкой, людей посадили в подходящем порядке, зал нагрели снизу.

Орен сказал что-то долгим, усталым голосом. Я различил слова «Арк», «севар» и «шен». Арки дали слово пятерым. Или слово пяти условий. Нарушивший его не мог требовать продолжения работы.

Тарен посмотрел на красную полосу, которой была отмечена дощечка договора. Потом на мою незаконченную подпись.

Он мог приказать запереть нас. Вместо этого снял с пояса ключ и отдал Сае. Ключ открывал дверь печного комплекса.

— Шесть, — сказал он, показав зарубки срока.

Срок не изменился. Но теперь мы могли входить без него.

Это не было извинением. Это была новая ставка. Тарен увидел, что собранные роли действуют, и хотел продолжения ещё сильнее. Страх не остановил его; страх убедил, что сила настоящая.

Я поднял медную пластинку. Маира позволила, потому что она остыла. Пять ладоней не держали оружие. Они передавали закрытый ящик. Линия от круга уходила туда, где на целом плане должна была находиться скрытая комната итара.

— Не поход, — сказал я.

Орен понял русское отрицание. Я нарисовал на воске людей, идущих вниз, и перечеркнул. Потом нарисовал ящик, который передавали вверх по ступеням.

Не армия спускалась к врагу. Что-то поднимали из нижнего города, принимали пятеро, записывали, а шестой человек за стеной уносил дальше или скрывал остаток.

Тарен коснулся знака ладони. Его собственная рука дрожала.

Он произнёс слово, которого я не знал:

— Варен.

Орен перевёл жестом: вынесенное с поля после битвы. Трофей или тело.

Маира покачала головой и показала, как укрывают ребёнка одеялом.

Груз мог быть не добычей. Люди у белых стен держали свёртки на уровне груди. Погребальные помещения шестого яруса. Ред, ушедший туда после нагрева. Итар, принимающий остаток общего действия.

У нас появилось две версии, и обе были опаснее торжественного похода.

Во дворе Сая разбирала раму. Каждый осколок она клала в отдельную корзину и пересыпала холодным песком. Брен носил воду. Писцы сидели у открытой стены и по очереди называли свои имена.

Я подошёл к третьему. Он всё ещё не мог написать себя. Тогда я показал свой русский росчерк и специально повторил кривую букву. Писец посмотрел, взял чистую дощечку и вместо имени нарисовал дом с двумя окнами.

Потом добавил возле него маленькую фигуру.

Собственная вещь. Не древняя роль.

Его пальцы перестали дрожать.

Я понял, зачем в мастерской помогли пять линий Кернов. Не потому, что знак обладал силой. Он напоминал о действиях, которые мы выбрали сами: Сая дала мне место, Брен назначил долю, Лис потребовал честности, Маира остановила поспешный вывод. Комната хранила согласованное действие мёртвых. Противостоять ему могло согласованное действие живых.

Перед уходом я вырезал незаконченную древнюю подпись из воска и завернул стружку в ткань. Не как реликвию. Как образец движения, которое моё тело уже знало.

Орен спросил, зачем.

Я показал на голову, потом на руку. Память могла солгать. Мышцы — тоже. Нам нужен внешний след того, где я остановился.

В мастерскую мы вернулись к полудню. Красная краска на дощечке так и не отмылась. Лис встретил нас с собственной восковой табличкой.

Сначала он потребовал, чтобы каждый написал имя.

Сая написала. Маира вместо букв оставила знакомые три линии рубца. Брен нарисовал коромысло. Я вывел «Матвей Горин», снова с кривой буквой.

Лис сравнил надпись с утренней и только тогда пропустил меня внутрь.

Я рассказал о раме, трёх писцах и отопительном канале. Когда дошёл до удара Тарена, Сая коснулась покрасневшей щеки. Пальцы задержались на одно мгновение и сразу отступили. В её взгляде было больше злости, чем жалости, и я был ей за это благодарен.

Мы положили медную пластинку рядом с планом семи ярусов. Лис повернул её несколькими способами. В одном положении линия от разомкнутого круга указывала вниз. В другом — к центру города. Без исходной стены решить было нельзя.

Маира принесла старую карту водяных ходов. На шестом ярусе один туннель проходил за белыми помещениями и поднимался к третьему. Брен провёл по нему мокрым пальцем. Тот заканчивался под бывшей мастерской, давно заложенной после обвала.

Там когда-то работал Ред.

Я написал два вопроса. Что пятеро принимали? Куда итар уносил остаток?

Лис добавил третий: почему его отец после четырёх дней пошёл именно на шестой ярус?

До праздника оставалось шесть дней. Тарен дал нам ключ от печного комплекса, но не свободу. Каждая найденная нами часть помогала ему собрать силу, которую он собирался обратить против города.

Я повесил рядом с испорченным знаком новую дощечку. На ней написал своё имя и оставил место для следующих проверок.

Чужая рука уже знала древнюю подпись.

Теперь нам предстояло научиться замечать её раньше, чем она снова возьмёт стиль.

Глава 7. Стена из похорон

Ключ Тарена не открывал путь на шестой ярус.

Он открывал только двери, за которыми Арки хранили то, что уже вынесли оттуда.

Сая проверила это до рассвета. Мы вернулись к крепости, спустились в печной комплекс и прошли все помещения, куда подходил медный ключ. За первой дверью лежал уголь. За второй — новые рамы. За третьей стояли корзины с обломками, пересыпанными золой. Последний замок открыл узкую кладовую с белыми плитами.

Маира вошла туда одна.

Она не позволила зажечь жаровню. Мы держали два холодных светильника с маслом, а дверь оставили распахнутой. На полу лежала наша нить: один конец снаружи, другой обмотан вокруг её запястья.

Белые панели стояли рядами, как книги без названий. На каждой сохранились узкие вертикальные потёртости. Вчера Маира показала, что люди прижимались к ним спиной и держали свёртки. Теперь она выбрала одну плиту, опустилась перед ней на колени и приложила ладонь к нижнему краю.

Там, почти у пола, шла полоса синей глазури.

В ложной командной комнате её скрывал новый раствор.

Маира вынула из сумки щепку, отмерила высоту полосы и передала Сае. Потом показала на дверной косяк кладовой. Сая провела такую же отметку на дереве. Синяя линия находилась ниже колена взрослого человека.

Не украшение для дворца. В жилом помещении её бы закрыли лавки и сундуки. В мастерской — мусор и глина. Такая полоса могла обозначать уровень, по которому собирали целую стену, или границу пола после перестройки.

Маира покачала головой на обе мои догадки. Она легла на камень боком, согнула руки на груди и коснулась синей отметки плечом.

Линия шла на уровне лежащего человека.

— Похороны? — спросил я.

Русского слова никто не понял, но жест сложенных рук был понятен.

Маира кивнула.

Сая закрыла глаза. Она знала это раньше или боялась знать. Белые плиты, которые Тарен выдавал за стены командного зала, были облицовкой мест, где лежали мёртвые.

Мы осмотрели склад. На обороте панелей сохранился старый раствор разных оттенков. Серый — на большей части. Красноватый — возле краёв. На нескольких плитах к раствору прилипли тонкие тёмные щепки.

Я принял их за дерево. Сая растёрла одну между пальцами и дала понюхать. Запах был слабым, землистым. Не дерево — ткань, пропитанная смолой или маслом.

Маира показала, как заворачивают тело.

На белой глазури не было имён. Только повторяющиеся группы: круг, две линии, знак ладони, иногда маленькая птица. Двор считал их должностями участников. Но для склепа больше подходили метки семей, возрастов или порядка захоронения.

Я зарисовал двадцать панелей. На одиннадцати круг был разомкнут снизу, как знак итара. На остальных круг замыкался полностью.

Разница могла означать что угодно. Пустое место. Незавершённый обряд. Тело, которое вынесли. Я не стал выбирать красивый ответ.

В дальнем углу Сая нашла свежий скол. Плита треснула при снятии, и рабочие оставили половину. На поперечном краю виднелось отверстие толщиной с палец. Внутри застрял обрывок шнура.

Маира достала свою нить и пропустила через отверстие. Шнур уходил бы вдоль всей стены, соединяя панели.

Не магическая сеть. Простой способ удержать облицовку или опечатать ниши. Но если древняя комната помнила совместное действие, такая нить могла быть частью движения: потянуть, открыть, передать.

Снаружи послышались шаги. Сая быстро завернула обрывок шнура, я спрятал рисунки под рубаху. В кладовую вошёл Орен.

Он принёс известие об Эвране. Рабочий проснулся и назвал сестру, но правая рука всё ещё пыталась писать на одеяле. Лекарь привязал к его пальцам деревянную ложку. Когда Эвран вспоминал, что держит ложку для еды, движение прекращалось.

Ещё одно нынешнее действие против древнего.

Орен увидел Маиру на полу возле белой плиты и остановился. Она указала на синюю полосу, потом легла рядом, повторяя объяснение.

Хранитель долго молчал. Затем назвал слово, которое Тарен употребил вчера:

— Варен.

Он всё ещё думал о вынесенном с поля боя.

Маира схватила его за рукав и потащила к плите с тканью в растворе. Положила ему обрывок на ладонь. Орен узнал материал. Он назвал шестой ярус и ещё слово.

Сая перевела жестом: общий дом мёртвых.