Водяной

Я нашел тот ритм, который заставлял её дышать чаще. Чувствовал, как её бёдра начинают дрожать под моими ладонями. Я добавил пальцы — один, потом два. Вошёл осторожно, чувствуя, как она сжимается вокруг них. Она была горячей, скользкой, живой. Я двигал пальцами внутри, одновременно работая языком, и чувствовал, как её тело начинает отвечать иначе.

Она дрожала всё сильнее. Я не останавливался

Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Я ускорился, чувствуя, как она напрягается всем телом. Как её дыхание сбивается. Как она шепчет моё имя, а потом просто выдыхает — рвано, судорожно.

И она кончила с глухим стоном, который почти потерялся в шуме воды. Её тело дрожало. Я поднялся. Она повернулась ко мне, тяжело дыша, с блестящими глазами. Я поцеловал её. Она попробовала себя на моих губах и прижалась ко мне сильнее.

Но мне этого было мало. Я понял это внезапно и отчётливо. Мне хотелось не просто близости. Мне хотелось стать с ней одним целым. Слиться. Исчезнуть в ней. Я приподнял её — она была лёгкой, почти невесомой в моих руках, — и прижал спиной к кафелю. Катя обхватила меня ногами, руками вцепилась в плечи. Стена была холодной, но ей было всё равно. Мне тоже. Я держал её за бёдра, чувствуя, как ее мокрая кожа трется о мою. Я мог удерживать её так долго, не напрягаясь, и она это знала.

Я вошёл медленно. Катя выдохнула мне в шею и вцепилась пальцами в мои плечи. Я прижал её сильнее к стене — чтобы не скользила, чтобы чувствовать каждое движение. Вода лилась на нас сверху, стекала по её лицу, по моей спине. Я двигался глубоко, ровно, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Она прикусила губу. Я видел, как на её ресницах висят капли. Как вода собирается в уголках губ. Я наклонился и поцеловал её — прямо в эти капли, в приоткрытый рот, в её дыхание.

Она держалась за меня. Я держал её. Мы были чем-то одним — на несколько минут, на несколько движений, на несколько вдохов. Я закрыл глаза и позволил себе исчезнуть в этом. Мне хотелось, чтобы это длилось дольше. Я ускорился и ритм стал жёстче. Я чувствовал, как она дрожит. Как её тело отвечает мне.

Потом всё закончилось. Мы стояли, тяжело дыша, под остывающей водой. Катя повернулась ко мне. Её лицо было мокрым, глаза блестели.

— Ты сегодня… — начала она и не закончила.

— Что?

— Ничего. Хорошо.

Я поцеловал её в лоб. Мы все-таки нормально помылись, выключили воду и вышли. Она взяла полотенце, начала вытираться. Я стоял и смотрел на кафель, по которому стекали последние капли. Мне не хотелось уходить. Я чувствовал себя спокойно. Так, как не чувствовал уже давно.

— Ты идёшь? — спросила она.

— Да. Сейчас.

Я ещё постоял немного. Потом вытерся и пошёл за ней.

Мысли о том, что произошло в душе, ещё долго не отпускали меня. Я лежал рядом с Катей и думал о том, как всё было — её мокрое тело, вода, её дыхание, её руки на моих плечах. Мне хотелось повторить это. Не сейчас. Потом. Завтра. Послезавтра. Снова и снова.

Глава 7

Оно не помнило, как оказалось здесь.

Не помнило, чьи это руки, чьи это мысли. Оно — это просто оно. Не мужчина, не женщина, не человек. Просто голод, обёрнутый в плоть. Холодная, скользкая, чуждая.

Был только поток. Оно текло. Оно было водой, которая не имеет формы, но заполняет собой всё. Сознание было размытым, как рябь на поверхности.

Оно ощущало.

Оно чувствовало притяжение. Слабое, но настойчивое. Где-то там, наверху, в мире суеты и тепла, билось сердце. Горячее, полное жизни, полное той самой жидкости, которая была ему так необходима. Оно поднималось сквозь толщу, сквозь ил, сквозь холодные слои, не испытывая сопротивления. Вода помогала ему.

Оно чувствовало их. Всех. Они — как огоньки в темноте. Тёплые. Живые. Пульсирующие. Они пахнут. Потом. Страхом. Слезами. Кровью. И водой. Вода в них — самая вкусная. Она солёная, но не как море. Она — живая. Она — их суть.

Оно приближалось. Бесшумно. Как рябь на поверхности. Как тень под водой. Она обернулась. Слишком поздно. Глаза расширились. Рот открылся, чтобы закричать. Но оно уже рядом. Его рука — коснулась её шеи. Кожа тёплая. Пульс бьётся часто-часто. Оно чувствует его сквозь пальцы. Этот ритм. Этот страх. Это возбуждает.

Вот оно — дыхание. Прерывистое, влажное. Оно чувствовало, как воздух входит в лёгкие жертвы, и как оттуда выходит вода. Оно тянулось к этому теплу. Это не было голодом в человеческом понимании. Это была тоска. Тоска по целостности. Желание растворить это тепло в себе, сделать его частью своего бесконечного, холодного потока.

Оно не хотело причинять боль. Оно хотело слияния. Оно обвивало, сжимало, проникало в каждую пору. Оно чувствовало, как страх жертвы делает воду в её теле солёной. Это был особый вкус. Вкус жизни, которая угасает.

Она сопротивлялась. Царапалась. Но это неважно. Вода приняла их обоих. И вот здесь, в темноте, в холоде, начиналось главное. Оно не спешило. Оно наслаждалось. Каждым мгновением.

Это было не насилие, это был ритуал. Медленный, тягучий, как само течение реки. Оно чувствовало, как сознание жертвы гаснет, как её тело становится тяжелым и податливым. Оно напитывалось этой энергией, этим последним теплом.

А потом — тишина. Только вода. И оно. И чувство... удовлетворения

Оно довольно колыхалось в темноте. Вода вокруг него успокаивалась. Но это было лишь временное насыщение. Где-то в глубине снова начинало расти желание. И оно знало: скоро придёт время.

Я открыл глаза.

Телефон звонил. Я лежал в кровати, мокрый от пота, и смотрел в потолок. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Руки дрожали. Во рту пересохло. Катя спала рядом, не проснулась. Телефон звонил снова. Я взял его.

— Вадим. Труп. Цнянское водохранилище, точную геолокацию уже сбросил.

Я посмотрел на время. Половина пятого утра. Четвёртое июля.

— Еду.

К вечеру мы собрались в отделе.

Начальник собрал только тех, кто допущен к материалам. Нас было семеро.

В кабинете было душно. Кондиционер работал, но не справлялся. Жара стояла такая, что даже стены, казалось, дышали теплом. Я сидел у окна, пил воду и слушал. В голове всё ещё шумело.

Начальник развесил на доске фотографии с трёх мест преступления. Три женщины. Три водоёма. Три даты. Он взял маркер и обвёл третью фотографию.

— Что у нас нового? — спросил он.

Криминалист поднялся. Он был молодой, но уже усталый — как все мы в те дни. Он пролистал папку и заговорил ровно, без эмоций.

— Следы удушения на третьей жертве. У Романюк и у второй, Птичкиной, следы были на запястьях — характерные полосы, будто убийца держал руки. На третьей — следы на шее. Широкие. Давящие. Сдавливание сонной артерии. Смерть наступила быстрее. Он не держал её. Он её душил.

— Это меняет почерк? — спросил я.

— Не почерк. Механику. У первых двух он, возможно, не собирался убивать. Держал, чтобы не сопротивлялись. А тут — душил. Осознанно. Дольше. Может, ему понравилось.

В комнате стало тихо. Я откинулся на стуле и посмотрел на доску.

— Значит, он становится более жестоким, — сказал я. — От жертвы к жертве. Он не просто убивает. Он учится. Пробует. Ему нравится процесс. Первое убийство — май. Он ещё не уверен. Действует быстро, почти неумело. Второе — июнь. Уже увереннее. Третье — июль. Он уже знает, что делает. Следы на шее — это не случайность. Это выбор.

— Или он торопился, — сказал один из оперативников. — Может, кто-то мог помешать. Он услышал шаги и сжал сильнее.

— Нет, — возразил криминалист. — Если бы торопился, следы были бы неровные. Рваные. А тут — равномерное давление. Он не торопился.

Он прикрепил на доску крупный снимок. Шея третьей жертвы. Тёмные полосы. Широкие. Глубокие. Я смотрел на них дольше, чем нужно.

— И ещё, — продолжил криминалист. — Ни на одном из трёх мест нет следов борьбы. Ни на земле, ни в воде. Ни отпечатков, ни вмятин, ни волочения. Тела лежат ровно. Как будто их положили. Аккуратно. Без спешки.

Он помолчал.

— И это самое странное. Если убийца нападал на них где-то в другом месте, а потом приносил к воде, — на теле были бы следы переноски. Гематомы. Ссадины. Ничего этого нет. Если он убивал их у воды, должны быть следы борьбы. Их тоже нет.

— Что это значит? — спросил один из оперативников. - Не по воздуху же их перенесли.

— Это значит, что они сами пришли к воде. Добровольно. Или почти добровольно. Он не тащил их. Он ждал. Выбирал. Нападал. - высказался я.

— Вы проверяли круг знакомых? — спросил он. — Может, всех трёх жертв что-то связывает? Общий знакомый? Место работы? Клуб? Что угодно.

Оперативник, который вёл эту линию, поднял голову.

— Проверяли. У первой и второй — Романюк и Птичкиной— общих знакомых нет. Разные районы, разные работы, разные компании. Пересечений — ноль. Ни по школе, ни по университету, ни по соцсетям. Я лично проверял.

— А третья? — спросил начальник.

— У первой и третьей есть пара общих знакомых. Два человека. Оба — мужчины. Оба уже проверены. Алиби железное. Один был на смене в ночь убийства — есть записи с камер. Второй — в командировке, билеты, отель, всё подтверждено.

— А между второй и третьей? — спросил я.

— Ничего. Пока что.

— Значит, связи между жертвами пока нет, — сказал он. — Но убийца один. И он их как-то находит. Как-то выбирает.

— Он не ищет их через знакомых, — сказал я. — Он ищет их у воды. На набережных. У водохранилищ. У каналов. Он ходит туда. Смотрит. Выбирает. Ждёт. Они не знают его. Они просто оказываются в нужном месте в нужное время.

— Или он сам их приводит туда, — сказал криминалист. — Знакомится. Втирается в доверие. Предлагает прогуляться. У воды.

— Тогда были бы свидетели, — сказал я. — Кто-то бы видел, как они уходили с мужчиной. Но никто не видел. Ни на одной из трёх точек. Ни одного похожего описания.

— Значит, он умеет быть незаметным, — сказал начальник.

— Или он не человек, — сказал криминалист.

Все посмотрели на него. Он пожал плечами.

— Я не про мистику. Я про то, что он может быть кем-то, кого не замечают. Кем-то, кто всегда у воды. Кем-то, кто для всех — часть пейзажа. Уборщик. Сторож. Рыбак. Кто-то, на кого не смотрят дважды.

Я слушал и смотрел на карту. На три точки. На воду. И подумал, что он прав. Что убийца — часть пейзажа. Что он всегда там. Что его не замечают. Пока не поздно.

— Таким образом, мы ищем преступника.. — начальник встал, подошёл к доске и провёл ладонью по карте. — Мужчина. Возраст — от двадцати до сорока пяти. Физически сильный. Высокий. Спортивный. С крупными ладонями. Возможно, имеет отношение к воде — работает на воде, живёт у воды или просто проводит там много времени. Умеет плавать. Хорошо плавает. Может, даже профессионально.

Он посмотрел на криминалиста.

— Что там по экспертизе?

Криминалист пролистал папку.

– Мы брали заключение у психиатра. Он смотрел материалы, фотографии, протоколы. Его вывод — он не сумасшедший в чистом виде. Скорее всего он вменяем. Он не действует спонтанно. Он планирует. Выбирает. Ждёт. Он контролирует свои действия.

Дальше слова коллег и начальника смешались в один фоновый шум.

В голове что-то крутилось. Что-то, что я не мог ухватить. Я посмотрел на даты на доске. Шестое мая. Пятое июня. Четвёртое июля. Разница — ровно месяц. Всегда месяц. И даты сдвигаются. На день. На два. Я смотрел на них и чувствовал, что что-то упускаю. Что-то, что было прямо передо мной.

И тут всплыло. Просто. Неожиданно.

Катя. Два дня назад. Мы сидели на кухне, она листала телефон, что-то читала. Я мучался от жары и не слушал. А она говорила. Что-то про гороскоп. Про то, что у неё «луна в скорпионе» или что-то такое. Я не помнил точно. Но помнил слово. Новолуние. Она сказала что-то про новолуние. Что в новолуние нельзя начинать новое. Что-то такое. Я не придал значения. Просто кивнул.

Я нашел в телефоне лунный календарь. Открыл его. Начал листать. Май. Июнь. Июль. Я искал даты. Я не был уверен, что я ищу. Просто смотрел на цифры. И потом увидел.

Шестое мая — новолуние. Пятое июня — новолуние. Четвёртое июля — новолуние.

— Новолуние, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Что? — переспросил начальник.

— Шестое мая — новолуние. Пятое июня — новолуние. Четвёртое июля — новолуние. Все три убийства совпадают с новолунием. Разница — ровно лунный цикл.

В комнате стало тихо. Начальник нарушил молчание первым:

— Ты уверен?

— Да. Я проверил. Все три даты — новолуние. Это не совпадение.

Криминалист поднял голову.

— Это может быть ритуал, — сказал он. — Или цикличность, связанная с чем-то личным. Убийца привязан к лунному календарю. Это многое говорит о его личности.

— Или он связан с оккультизмом, — сказал я. — Эзотерикой. Чем-то, что мы не понимаем. Он не просто убивает. Он следует циклу. Лунному циклу. Он ждёт новолуния. И тогда действует.

Начальник помолчал.

— Значит, следующее — второе августа, — сказал я. — Тоже новолуние.

— Второе августа. Что ж, тогда у нас есть меньше месяца.

Я взял стакан. Вода казалась тёплой. Я выпил. Не почувствовал вкуса. Только жажду.

Глава 8

Мы топтались на месте, перебирая одни и те же версии, которые никуда не вели. Улики были, но они не складывались в картину. Следы на шее, вода в лёгких, отсутствие свидетелей. Мы знали почерк, знали цикл. Но не знали, кто он. И это сводило с ума.

Я работал больше обычного. Приходил в отдел раньше всех, уходил позже. Брал домой папки, которые не имел права брать. Сидел ночами над фотографиями и протоколами, искал связи там, где их не было. Катя уже привыкла к тому, что я не сплю. Она перестала спрашивать, когда я лягу. Просто оставляла на плите еду, которую я не ел, и уходила спать одна.

Я уставал так, что перестал чувствовать усталость. Тело работало на автомате: встал, умылся, оделся, поехал, сидел, смотрел, читал, писал, курил. Жажда сидела где-то в горле и не уходила.

В четверг я взял выходной. Первый за месяц. Катя ушла на работу рано утром. Я слышал, как она встала — тихо, стараясь не разбудить. Как прошла на кухню, включила чайник, загремела чашкой. Как вернулась в спальню и начала собираться. Я лежал с закрытыми глазами и делал вид, что сплю. Не потому, что не хотел с ней говорить. Просто не было сил. Всё, чего мне хотелось в тот момент, — это чтобы она ушла и оставила меня одного. В тишине. В покое. В жаре.

Она подошла к кровати. Я почувствовал её запах — гель для душа, крем, что-то ещё, лёгкое, цветочное. Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Губы были прохладными.

— Я ухожу, — сказала она тихо. — Отдыхай. Ты давно не отдыхал.

Я не ответил. Она постояла ещё секунду, потом выпрямилась. Шаги к двери. Звон ключей. Щелчок замка. Тишина.

Я открыл глаза. Посмотрел в потолок. В комнате было душно. Я полежал в кровати ещё час. Может, два. Не мог заставить себя встать. Потом все-таки встал. Открыл холодильник. Внутри было пусто: полбутылки молока, яйца, кусок сыра, вчерашняя гречка в контейнере. Ничего, что можно было бы назвать едой.

Я оделся и пошёл в магазин.

До магазина было пять минут пешком. Я знал этот путь наизусть — каждый поворот, каждый бордюр, каждую трещину в асфальте. Но в тот день он казался длиннее. Может, из-за жары. Может, из-за того, что я шёл медленно. Я не торопился. Мне всё равно было некуда спешить. Я смотрел на дома, на окна, на кондиционеры, из которых капала вода. Капли падали на жестяные откосы и шипели, испаряясь.

Жара стояла такая, что дышать было тяжело. Пару дней назад прошли ливни, короткие, но сильные, и вода не успела уйти. Она осталась в лужах, в трещинах асфальта, в подвалах, в земле. А потом её подхватило солнце и подняло в воздух. Каждый вдох давался с усилием. Рубашка прилипала к телу сразу, стоило выйти из дома. Пот не высыхал — он просто собирался на коже, стекал по спине, по вискам, по шее. Я вытирал лоб тыльной стороной ладони, но это не помогало.

Магазин был в конце улицы. Стеклянные двери, яркая вывеска, кондиционер над входом. Я подошёл, и двери разъехались сами. Внутри ударил холод. Я на секунду замер, вдыхая прохладу. Взял тележку. Пошёл по ряду.

Молоко. Хлеб. Яйца. Сыр. Что-то к чаю. Всё как обычно. Я почти дошёл до кассы, когда увидел рыбный отдел.

Он был в конце зала. Прилавок с витриной, за стеклом — рыба. Свежая, охлаждённая, замороженная. Форель, сёмга, скумбрия, сельдь, треска, карп, лещ. Креветки. Мидии. Кальмары. Всё это лежало на льду, блестело.

Я остановился. Тележка сама повернула. Я подошёл к прилавку и стал смотреть.

Продавщица, немолодая женщина в белом халате, подняла голову.

— Что-нибудь подсказать?

— Нет, — сказал я. — Я просто посмотрю.

Я смотрел. Долго. На рыбу. На её серебристую чешую, которая блестела под лампами, на тёмные глаза, на розовые жабры, на то, как она лежит на льду — свежая, холодная, идеальная. Я смотрел на сёмгу, оранжевую, с белыми прожилками жира, и представлял, как она будет таять во рту. На скумбрию, мясо которой так хорошо идёт с лимоном и чёрным перцем. На треску — белую, нежную, которая разваливается на слои, если её правильно приготовить. На карпа, крупного, с золотистой чешуёй, из которого получится отличная уха. На сельдь, солёную, жирную, с луком и маслом. На сардины в масле — маленькие, мягкие, которые можно есть прямо из банки, даже не разогревая. На креветки, розовые, скользкие, которые нужно чистить руками и обсасывать панцири. На мидии, тёмные раковины, внутри которых — нежное, солёное мясо. Я стоял и смотрел, и слюна собиралась во рту. Я хотел это. Всё сразу. Прямо сейчас..

— Мне вот эту, — сказал я.

— И эту. И вон ту. И ещё вот эту.

Продавщица кивнула. Начала взвешивать. Я смотрел, как она заворачивает рыбу в бумагу, кладёт в пакеты. Я не считал, сколько беру. Просто брал. Форель, скумбрию, треску, карпа. Креветки. Мидии. Всё, что видел.

— Вам хватит? — спросила она, когда я показал на ещё одну сёмгу.

— Да, — сказал я. — Наверное…

Я расплатился. Сумма была приличная — больше, чем я обычно тратил на продукты за неделю. Я взял пакеты и пошёл к выходу. На кассе кассир посмотрела на меня с удивлением: столько рыбы, а больше ничего. Я не обратил внимания.

Дома я разложил пакеты на кухне. Достал рыбу. Она была холодной, скользкой, пахла морем. Я достал сковороду, включил плиту. Пока грелось масло, я стоял и смотрел на рыбу. Мне не терпелось. Я взял кусок сёмги. Он был холодным, упругим, покрытым тонкой плёнкой жира. Я положил его на сковороду, и он зашипел, запел, — горячий, солёный, такой, что закружилась голова. Зашипело. Запах ударил в нос, и я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается. Голод. Настоящий. Такой, какого я давно не чувствовал.

Я съел первую порцию стоя, у плиты. Даже не сел за стол. Просто доставал рыбу со сковороды и ел. Горячую, сочную, солёную. Мясо было нежным, почти растворялось на языке, и я чувствовал, как оно проваливается в желудок, тёплое, тяжёлое. Я облизывал пальцы. Потом снова. И снова. Она была вкуснее всего, что я ел за последние месяцы. Я не помнил, когда последний раз получал такое удовольствие от еды.

Потом я сел. Посидел минуту. Выпил воды. Я пытался себя убедить, что наелся. Что хватит. Что рыбы было достаточно. Я выпил ещё стакан воды — жажда не ушла. Только усилилась. Я встал, прошёлся по кухне. Открыл холодильник, посмотрел на оставшуюся рыбу. Закрыл. Сел обратно. Посмотрел на часы. Прошло десять минут. Потом ещё пять. Я взял телефон, полистал, не понимая, что читаю. Отложил. Встал. Снова открыл холодильник. Стоял и смотрел на полку. Скумбрия. Треска. Карп. Сельдь. Сардины. Я знал, что не голоден. Но что-то внутри меня не соглашалось. Оно хотело ещё. Оно требовало. Я закрыл дверцу. Отошёл. Сел. Выпил воды. Прошло ещё десять минут. Я снова встал. Снова открыл холодильник. На этот раз не закрыл. Стоял и смотрел. Потом взял скумбрию.

Я встал и снова пошёл к холодильнику.

Достал скумбрию. Пожарил. Съел. На этот раз медленнее. Но всё равно быстро. Слишком быстро. Я не мог остановиться. Я ел и чувствовал, как что-то внутри меня успокаивается. Как будто я утолял голод, который сидел во мне неделями. Голод, о котором я не знал. Кожа скумбрии лопалась под ножом, обнажая бледное мясо. Я ел его руками. Масло стекало по подбородку, я вытирал его тыльной стороной ладони и продолжал. Руки были липкими от рыбьего жира. Я не мыл их. Не хотел тратить время. Я стоял у плиты и ел, как будто от этого зависела моя жизнь. Как будто если я остановлюсь, что-то случится. Что-то плохое.

Потом достал треску. К этому моменту я уже не думал о том, как правильно её готовить. Просто бросил кусок на сковороду, даже не дождавшись, пока она как следует разогреется. Масло шипело, брызгалось, но я не обращал внимания. Перевернул один раз, второй, снял. Съел стоя. Даже не стал солить.

Потом карпа. Я не стал чистить его. Не стал потрошить. Просто разрезал на куски — криво, неровно, — и бросил на сковороду. Кости, чешуя, плавники — всё осталось. Я ел его руками, выплёвывал кости на стол, но некоторые проглатывал. Они царапали горло. Я не обращал внимания. Мясо было горячим, сочным, и я жевал быстро, почти не чувствуя вкуса. Просто глотал. Один кусок. Второй. Третий.

Потом креветки. Я даже не стал их размораживать. Просто разорвал пакет, достал одну — твёрдую, холодную, покрытую изморозью. Панцирь был ледяным, пальцы сразу заныли от холода, но я не обратил внимания. Попытался очистить — не получилось. Панцирь не поддавался, и я раздавил его пальцами, чувствуя, как ледяные осколки впиваются в кожу. Мясо внутри было ещё замёрзшим, почти безвкусным, но я всё равно съел. Потом ещё одну. Потом ещё. Потом перестал чистить. Просто жевал целиком — с панцирем, с головой, с хвостом, с ледяной коркой. Хрустело на зубах. Холод обжигал язык, но я не останавливался. Я ел быстро, жадно, даже не чувствуя вкуса. Только холод. Только скользкое, твёрдое, чужое. Сок стекал по запястьям. Я не вытирал. Я просто ел. Быстрее. Ещё быстрее.

Одна порция, вторая, третья. Я возвращался к холодильнику, как будто что-то тянуло меня туда.

Меня начало мутить. Живот вздулся, стало тяжело дышать. Но я не остановился. Открыл холодильник, достал остатки. Ещё одна скумбрия. Ещё кусок трески.

Потом я открыл селёдку. Вакуумная упаковка поддалась с треском. Запах ударил в нос — резкий, солёный, знакомый. Я достал кусок руками. Мясо было холодным, упругим, скользким. Я съел его стоя, у раковины. Потом ещё. Потом ещё. Я не резал. Просто откусывал. Соль разъедала губы, но я не обращал внимания. Я ел селёдку, пока не остались только пустые упаковки. Потом открыл сардины. Прямо в масле, из банки. Я вылил масло в рот, потом достал рыбу. Мелкую, мягкую, почти растворяющуюся. Я глотал их целиком. Кости, хвосты, головы. Всё. Я не жевал. Просто глотал. Масло стекало по подбородку, капало на футболку. Я не вытирал.

Когда я наконец остановился, на кухне было темно. Я сидел за столом. Передо мной лежали пустые упаковки. Бумага, пакеты, кости, панцири, головы, пустые банки из-под сардин, вакуумная упаковка от селёдки. Всё, что осталось от рыбы. Я купил её слишком много. Гораздо больше, чем мог съесть. Но съел всё. Столешница была залита маслом и рыбьим соком. На полу валялась чешуя. Пальцы были липкими, в мелких костях, в чешуе. Под ногтями — грязь. Во рту стоял вкус — рыбий жир, соль, что-то металлическое. Я сглатывал, но вкус не уходил. Он был везде: на языке, на нёбе, в горле. Я чувствовал его даже в носу. Как будто я дышал рыбой.

Я посмотрел на свои руки. Они пахли рыбой. Не просто пахли. Они воняли. Я вымыл их. Долго. С мылом. Потом ещё раз. Потом пошёл в ванную и умылся. Посмотрел в зеркало. Лицо было серым. Глаза были пустыми. Я не узнал себя на секунду.

Мне стало плохо. Физически. Живот вздулся, подташнивало. Я сел на пол в ванной и прижался спиной к холодному кафелю. Закрыл глаза. В голове шумело. Вода. Я сидел и слушал, как она шумит. Кран был открыт. Это хоть немного отвлекало от отвратительного состояния.

Тошнота поднималась волнами — от живота к горлу, потом обратно. Я наклонялся вперёд, открывал рот, но ничего не выходило. Только сухой, тягучий спазм. Тело не хотело избавляться. Я сидел и чувствовал, как меня выворачивает наизнанку, но ничего не происходит. Только боль. Только тяжесть. Только это мерзкое, липкое ощущение внутри.

Я даже не пытался встать, просто ждал, пока отпустит. Я не понимал, что на меня нашло. Просто не понимал. Ещё утром я был нормальным человеком, который пошёл в магазин за продуктами. А теперь я сидел на полу в ванной, объевшийся рыбой. Я пытался вспомнить, как это произошло. Как я оказался здесь. Что я делал последние несколько часов. Но мысли путались. Они были как рыба в мутной воде — скользили, уходили, не давались в руки. Я хватал одну, но она выскальзывала, и я оставался ни с чем. Я не мог собрать их в цепочку. Не мог понять, где был, что делал, зачем. Просто сидел на холодном полу и чувствовал, как внутри меня всё сжалось в тугой ком.