Водяной

Мэри Новак

Водяной

Пролог

Минск, 0:57

Вода была черной.

Не темной — темной бывает ночь, темным бывает небо, темной бывает тень от дома на асфальте. Нет. Вода была черной так, как бывает черной только кровь, если смотреть на нее в темноте. Густая. Непроницаемая. Живая.

Оно плыло.

Оно не думало словами. Слова ему не были нужны — они остались где-то там, наверху, в мире воздуха и света, в мире, который Оно помнило смутно, как человек помнит вкус детства. Оно думало ощущениями. Давление толщи на спине. Холод, который не был холодом. Течение, которое скользило по бокам, как чужая рука.

Оно двигалось вдоль дна.

Канал тянулся вперед, прямой и бесконечный, и Оно знало его наизусть — каждый камень, каждую покрышку, каждый ржавый ободок трубы, торчащий из бетона. Оно знало этот канал лучше, чем знало собственное тело. Потому что это и было его тело. Канал. Река. Озеро. Вода.

Наверху горели фонари.

Сквозь толщу они выглядели как мутные луны — желтые пятна, расплывающиеся в черноте, дрожащие, как отражения в разбитом зеркале. Оно замедлило ход. Оно любило смотреть на них. Свет сверху был единственной связью с тем миром, который оно почти забыло, и иногда — редко — от этого света в нем что-то отзывалось.

Что-то человеческое.

Но не сегодня.

Сегодня Оно чувствовало голод.

Голод был не в животе — живота оно не ощущало. Голод был глубже. Он был в самой его сути, в той темной сердцевине, вокруг которой когда-то наросло что-то похожее на душу. Голод был старым.

Оно поднялось выше.

Поверхность была близко. Всего несколько метров. Оно чувствовало ее по-другому — по тому, как свет становился резче, по тому, как вода делалась теплее, по тому, как где-то там, на границе двух миров, воздух касался воды и оставлял на ней тонкую дрожащую пленку.

Голоса.

Оно услышало их раньше, чем увидело. Два голоса. Женские. Смех. Легкий, чуть пьяный, тот самый смех, от которого у людей в груди становится тепло.

Женщины были счастливы.

Оно поплыло медленнее.

Оно поднималось почти вертикально, едва шевеля руками — если то, что у него было, можно было назвать руками. Длинные. Сильные. С перепонками между пальцами. Оно остановилось почти у самой поверхности — так близко, что чёрная вода над ним сделалась тоньше плёнки, и сквозь неё уже пробивался свет фонаря, дрожащий, размытый, живой.

Фонарь.

Две женщины.

Они шли по набережной, держась под руки, и их тени длинно тянулись по бетону, спотыкаясь друг о друга. Одна что-то говорила, вторая смеялась, запрокидывая голову. Каблуки стучали по парапету — нестройно, вразнобой, как стук дождя по жестяному карнизу. Они остановились у поворота, там, где набережная расходилась в две стороны, и Оно увидело, как они обнялись.

Долго. Крепко. Так, как обнимаются люди, которые не хотят прощаться.

Потом одна пошла налево. Вторая — направо.

Оно смотрело.

Та, что пошла направо, двигалась медленнее. Ее шаги были неуверенными, она то и дело поправляла лямку сумки, сползавшую с плеча. В свете фонаря ее волосы блестели, как темная вода. Она что-то напевала себе под нос — тихо, без слов, просто мелодию. Она была красивая.

В какой-то момент она стала важнее всего остального мира. Важнее фонарей. Важнее дна. Важнее тишины, в которой оно жило.

Её тепло. Её шаги. Её дыхание — оно слышало его сквозь бетон и воду, тихое, живое, ритмичное. Оно хотело это тепло. Не так, как хотят люди — с сомнением, с оглядкой, с вопросом «а можно ли». Оно хотело просто. Целиком. Без остатка. Хотело почувствовать, как это тепло окажется рядом, совсем близко, ближе, чем что-либо другое за долгие годы. Хотело, чтобы оно стало его — не на время, не на минуту, а так, как становится своим всё, что уходит под воду.

Была черная вода. Был свет фонаря где-то далеко наверху. Было тепло — чужое, живое тепло, которое вдруг оказалось совсем рядом, а потом начало уходить. Медленно. Как уходит воздух из проколотого мяча. Как уходит свет из комнаты, когда закрываешь дверь.

Был звук. Один короткий звук, который тут же растворился в плеске воды.

А потом не стало ничего.

Только вода. Только глубина. Только дом.

Оно уходило вниз, в черноту, в холод, и в этом не было ничего страшного — только покой. Только тишина. Только та пустота, которая была его единственным настоящим воспоминанием.

Оно не думало о том, что будет утром.

Оно вообще не думало о будущем. Будущего для него не существовало.

А потом наступила тишина.

Глава 1

Набережная была оцеплена.

Красная лента тянулась вдоль дорожки, перехватывая проход к воде, и на фоне раннего майского утра выглядела особенно неуместно. Здесь ещё не успел начаться обычный городской день: редкие прохожие шли молча, кто-то выгуливал собаку, издалека доносился шум первых машин. Над Серебрянкой висел холодный серый свет, вода казалась почти чёрной, а голые местами деревья отбрасывали на дорожку длинные тени.

Сам район не располагал к долгим прогулкам, особенно в такое время. Здесь всегда чувствовалась какая-то тяжёлая, неприветливая атмосфера: старые дома, тёмные дворы, гаражи и хозяйственные постройки, спрятанные за деревьями, редкие фонари, которые днём уже почти не замечаешь, а ранним утром они только подчёркивают пустоту улиц. В некоторых окнах ещё горел свет, но большая часть домов казалась совершенно сонной. За спиной тянулись дворы, где по ночам лучше было не задерживаться без причины, а ближе к воде становилось совсем тихо.

Серебрянка давно имела репутацию района, где можно было столкнуться с чем угодно. Здесь хватало мест, в которых после наступления темноты не хотелось оказываться одному.

Подъезды со старыми металлическими дверями, плохо освещённые проходы между домами, пустыри, заброшенные уголки у воды — всё это создавало ощущение, будто город здесь немного отступает и оставляет после себя что-то своё, не слишком приятное.

Для большинства минчан Серебрянка была просто одним из спальных районов. Для тех, кто работал в уголовном розыске и следствии, у неё имелась совсем другая сторона.

И сейчас эта сторона была передо мной.

Я приехал около шести.

Я вышел из машины и на секунду задержался, чтобы поправить воротник. Рубашка была выглажена ещё с вечера — ни единой складки, ни одной морщинки у манжет. Я всегда одевался так, будто ехал не на место происшествия, а на важную встречу. Отчасти это была привычка, отчасти — что-то вроде защиты. В моей работе слишком многое выходило из-под контроля, и одежда была одной из немногих вещей, которые я мог держать в порядке.

Ботинки были начищены до блеска. Даже сейчас, когда я шёл по влажной дорожке, на них не оседало ни пылинки — я машинально обходил лужи, не задумываясь об этом. Тёмные брюки сидели по фигуре, ремень был затянут ровно, без перекоса.

Оперативная группа уже была на месте. Машины стояли у края дороги, одна из них мигала проблесковыми маячками, хотя необходимости в этом уже не было. Возле оцепления разговаривали двое сотрудников, чуть дальше работал криминалист. Труп в воде мог означать что угодно: несчастный случай, самоубийство, убийство, пьяную компанию, случайное падение.

Когда я подошёл, один из оперативников, которого я звал просто Лешкой, сразу заметил меня и поднял руку.

— Вадим.

— Что у нас?

— Женщина. Обнаружили час назад. Тело лежало у самой воды. Мужчина шёл на работу, увидел и позвонил.

— Где он сейчас?

— В машине. Его пока опрашивают.

Я кивнул и прошёл за ленту.

На фоне остальных сотрудников я всегда выглядел немного нелепо. При моих ста девяноста четырёх сантиметрах я выделялся даже там, где никто специально не обращал внимания на рост. Сейчас это было особенно заметно: набережная была пустой, и любой человек здесь сразу бросался в глаза.

Я подошёл ближе к телу.

От меня пахло дорогим парфюмом. Не резким, не навязчивым — скорее холодным и чистым, с лёгкой древесной нотой. Он не соответствовал этому месту. Здесь пахло сыростью, тиной и чем-то тяжёлым, что ещё не успело развеяться в утреннем воздухе. Мой запах был из другого мира — из мира, где вещи лежат на своих местах, где время подчинено расписанию, а смерть если и случается, то хотя бы выглядит прилично.

Женщина лежала на влажной траве, почти у самого бетонного края. Одна нога была слегка согнута, волосы спутались и прилипли к лицу. — тёмные, мокрые, они закрывали почти всю левую щёку и часть лба. Кожа была мертвенно-бледной, с сероватым оттенком.

На лице застыло выражение, которое я видел десятки раз: не страх, не боль, а что-то среднее между удивлением и полной отрешённостью. Губы слегка приоткрыты, глаза закрыты не до конца — узкая полоска белков поблёскивала в утреннем свете.

Она была совершенно голой.

Ни куртки, ни платья, ни даже нижнего белья. Ничего. Только мокрое тело на мокрой траве, открытое холодному воздуху и чужим взглядам.

Тело выглядело молодым и сильным. Кожа была гладкой, без следов возраста или болезни, и только мертвенная бледность выдавала, что это уже не человек, а тело. Ни следов болезни, ни истощения, ни долгой борьбы с чем-то, что разрушало бы её изнутри. Это было тело человека, который ещё утром или вечером жил обычной жизнью: ходил, дышал, смеялся, строил планы. Смерть забрала его внезапно, не оставив времени на угасание.

Вокруг работали сотрудники, фотографировали место, отмечали положение вещей, старались не наступать туда, где могли остаться следы.

Я отошёл от тела на несколько шагов — достаточно, чтобы оказаться в стороне от работающих криминалистов, но всё ещё видеть происходящее. Остановился у самого края бетонного парапета.

И только тогда посмотрел на воду.

Я видел достаточно трупов, чтобы давно перестать воспринимать их как что-то необычное. В моей работе смерть была частью обычного рабочего дня. Но к воде у меня было отдельное отношение.

Я умел плавать, но сама мысль об утоплении всегда вызывала у меня неприятное чувство, которое трудно было объяснить. Наверное, потому что это одна из тех смертей, где человек до последнего понимает, что происходит.

Ты ещё жив.

Ещё можешь дышать, думать, пытаться выбраться.

Но вода уже вокруг тебя, и с каждой секундой воздуха становится меньше.

Сначала ты не понимаешь, насколько всё серьёзно. Тело ещё слушается, руки ещё двигаются, мозг ещё уверен, что это временно. Ты гребёшь, ты рвёшься наверх, ты видишь свет — далёкий, дрожащий, искажённый толщей воды. Ты тянешься к нему. И почти достаёшь.

А потом лёгкие начинают гореть.

Не больно — хуже. Как будто внутри что-то сжимается, сжимается всё сильнее, и этот спазм не отпускает. Ты хочешь вдохнуть, но знаешь, что нельзя. Инстинкт требует вдоха, а разум кричит: нет, нет, не сейчас. И ты держишься. Секунду. Две. Три.

А потом сдаёшься.

И в тот момент, когда рот открывается, вода входит внутрь — быстро, тяжело, безжалостно. Она заливает горло, трахею, лёгкие. Ты пытаешься кашлять, но под водой это невозможно. Ты пытаешься вытолкнуть её, но она уже внутри. И тогда приходит то самое чувство, от которого у меня до сих пор сводит живот.

Беспомощность.

Момент, когда человек понимает, что больше не контролирует собственное тело. Руки ещё двигаются, но уже не слушаются. Ноги ещё бьют по воде, но это уже не плавание, а судорога. Ты больше не плывёшь — ты тонешь. И каждая секунда уносит тебя глубже.

На земле можно остановиться. Можно отступить. Можно ухватиться за что-нибудь. Можно просто встать.

В воде всё иначе.

Если человек начинает тонуть, ему уже некуда отступать.

Он пытается вдохнуть, но вместо воздуха получает воду. Хватается руками за пустоту, пытается подняться, а тело уже не слушается. Мышцы сводит, в груди что-то рвётся, и ты чувствуешь, как темнота подступает не снаружи, а изнутри. Последнее, что остаётся, — это не боль. Последнее — это понимание. Ты знаешь, что происходит. Знаешь, что это конец. И ничего не можешь сделать.

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Горло пересохло, хотя я не сказал ни слова. Я сглотнул — машинально, проверяя, что могу. Что воздух проходит. Что я стою на земле, а не там.

На секунду мне показалось, что я чувствую вкус воды. Холодной, тяжёлой, с привкусом тины и чего-то металлического. Я сжал челюсть и заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох.

Я заставил себя перестать смотреть на воду и сосредоточился на работе. Я начал осматривать участок вокруг тела.

Мокрый бетон, следы спасателей, несколько отпечатков обуви сотрудников, которые успели подойти раньше меня. Ничего очевидного.

Я посмотрел на край реки.

— Кто-нибудь спускался сюда до приезда группы?

— Только мужчина, который обнаружил тело. Но он говорит, что к воде не подходил.

— Проверим.

Я достал блокнот.

— Что-нибудь при ней нашли? Украшения, часы, телефон?

— Ничего.

— Сумка? Что-нибудь из одежды?

— Тоже нет.

Я посмотрел на тело ещё раз.

— Хорошо. Ничего не трогать без фиксации.

— Уже поняли.

Я присел рядом, когда криминалист закончил фотографировать положение тела.

На правом запястье погибшей были следы. Несколько тёмных отметин шли почти параллельно друг другу. Это не выглядело обычным синяком. Скорее следами сильного захвата.

Я посмотрел на вторую руку. Там ничего похожего не было.

— Только на правой?

— Да.

Я снова посмотрел на отметины.

— На следы пальцев похоже.

— Я тоже так подумал.

— Но пока ничего не утверждаем.

— Понял.

Я поднялся.

— Камеры?

— Есть одна на доме напротив. Ещё одна смотрит на дорогу.

— Проверить обе. Не только момент обнаружения. Нужен нормальный промежуток до него.

— Хорошо.

Записал в блокнот.

Дата. Время. Место. Положение тела. Обнаруженные следы.

Потом попросил Лешку показать материалы, которые они уже успели собрать. Он передал мне первый лист. Я пробежал глазами по фамилии обнаружившего тело, времени звонка, адресу. Затем посмотрел фотографии на телефоне сотрудника.

— Здесь время отличается.

— Где?

— В записи пять сорок семь. На фотографии метка пять сорок девять.

Лешка посмотрел на экран.

— Точно.

— Исправь. И потом проверьте, чтобы в протоколе не осталось другой цифры.

Я вернулся к телу.

Вокруг было тихо. Слишком тихо для места преступления.

И тогда я почувствовал запах.

Слабый, но отчётливый.

Сначала мне показалось, что пахнет самой водой. Влажной травой, сыростью, тиной. Но через несколько секунд я понял, что запах идёт от тела.

Я вдохнул ещё раз.

Что-то тяжёлое, сырое, немного сладковатое. Неприятное, но не настолько, чтобы сразу отшатнуться.

Я нахмурился.

— Что-то не так? — спросил оперативник.

— Нет.

Я не стал объяснять.

Возможно, обычный запах воды и человеческого тела. В подобных местах легко убедить себя в чём угодно, особенно если спал всего несколько часов.

Я поднялся и ещё раз посмотрел на женщину.

Передо мной была обычная картина места преступления: парапет, бетон, мокрые следы, тело, вода.

Но чем дольше я смотрел, тем меньше мне нравилось отсутствие вещей.

Если женщина оказалась здесь случайно, где её одежда?

Если это было самоубийство, почему ничего не нашли?

Если её убили, что произошло до того, как тело оказалось в воде?

И главное — кто был рядом?

Я достал телефон, проверил уведомления.

— Нужно установить личность как можно быстрее. Проверить камеры, ближайшие остановки, дворы. Кто она, откуда пришла и почему оказалась здесь. Поднимем заявления о пропавших за последние сутки, — сказал я. — Женщины подходящего возраста. Отдельно проверить тех, кто живёт или работает в этом районе.

— Сделаем.

— Больницы тоже. Если кто-нибудь обращался ночью после драки или нападения.

— Понял.

Я убрал телефон.

— И ещё раз поговорите с тем, кто её обнаружил. Пусть подробно восстановит маршрут. Откуда шёл, во сколько вышел, кого видел.

— Сделаем.

Я кивнул.

На работе мне не нравилось оставлять что-либо в подвешенном состоянии. Один забытый лист, одна неуточнённая цифра, один человек, которого решили не опрашивать второй раз, — всё это потом превращалось в проблему. Поэтому я предпочитал проверять даже то, что казалось мелочью.

Особенно мелочь.

Потому что иногда именно она оказывалась единственным, что связывало всё остальное.

Я снова посмотрел на следы на запястье женщины.

Я пока не знал, что они означают.

Не знал, кто эта женщина.

Не знал, как она оказалась здесь.

И уж точно не знал, что это только начало.

Я отошёл от оцепления, достал сигареты и закурил.

Дело мне не нравилось.

С первого взгляда — обычный труп в воде. Такое случается. Люди падают, люди прыгают, люди тонут по пьяни. Но здесь было слишком много того, что не складывалось в простую картину.

Голая женщина. Без одежды. Без документов. Без сумки. Следы захвата на правом запястье. Молодая, здоровая — такие просто так не оказываются у воды в пять утра.

Если это убийство, то оно могло быть хорошо спланированным. Или наоборот — спонтанным, грязным, сделанным наспех. И тогда убийца где-то рядом. Может быть, в этом же районе. Может быть, среди тех, кто сейчас стоит за лентой и курит, отводя глаза.

Если это самоубийство, то почему она голая? Почему нет вещей? Почему следы на руке?

Если несчастный случай — то где одежда? Где всё остальное?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Такие дела я не любил. Они не раскрываются быстро. Они тянутся месяцами, обрастают бумагами, версиями, людьми, которые что-то видели, но не помнят что. А потом уходят в архив. Висяк. Одна из тех папок, которые ты перекладываешь с места на место, надеясь, что однажды появится зацепка. Но зацепки не появляются. И ты просто перестаёшь открывать эту папку.

Дым смешался с холодным утренним воздухом. Я несколько секунд просто стоял, глядя на реку.

Она была совершенно спокойной. Слишком спокойной для места, ещё хранящего память о недавно найденном теле.

И от этого мне почему-то стало ещё неуютнее.

Я выбросил сигарету в урну и убрал руки в карманы.

— Ладно, — сказал я. — Работаем.

Глава 2

Около десяти утра я приехал в управление. За окном уже давно начался обычный рабочий день: по улицам шёл транспорт, возле остановок собирались люди, город постепенно избавлялся от ранней утренней тишины. В отделе было привычно шумно — звонили телефоны, хлопали двери, кто-то спорил из-за принтера, из соседнего кабинета доносился приглушённый разговор.

Я снял куртку, повесил её на спинку стула и сел за компьютер. Передо мной лежала папка с материалами по делу, но я пока не стал её открывать. Первым делом нужно было просмотреть камеры.

Я открыл систему видеонаблюдения и начал искать нужные.

Телефон зазвонил раньше, чем я успел посмотреть первую запись.

— Да?

— Вадим, это я.

Я сразу узнал голос Лешки.

— Слушаю.

— Личность установили.

Я отложил мышку и взял блокнот.

— Кто?

— Романюк Марина Юрьевна. Двадцать три года.

Я записал имя и возраст.

— Родителям сообщили?

— Да. Уже сообщили. Отец приезжал, мать пока дома.

Я на секунду замолчал.

Теперь у нее было имя. Для нас это означало новую стадию работы, а для её родителей — окончательное подтверждение того, чего они, наверное, до последнего не хотели слышать.

— Что ещё?

— Водолазы утром прошли участок. Нашли вещи. Телефон и сумку выловили из реки чуть ниже по течению.

— Всё?

— Пока да. Ещё выяснили, что она возвращалась из клуба с подругой. Лера её звали. Подруга уже едет к нам. Скоро должна быть.

— Хорошо. Как приедет — сразу ко мне.

— Понял.

Я положил трубку и посмотрел на экран.

Если вещи нашли в воде, версия с обычным ограблением уже начинала разваливаться. Конечно, нельзя было исключать, что убийца сначала забрал их, а потом выбросил вместе с телом. Но теперь у нас хотя бы было то, чего не хватало утром, — возможность восстановить содержимое сумки и проверить телефон.

Я снова вернулся к камерам.

Первую запись нашёл быстро.

23:46.

Клуб.

Из дверей вышли две девушки.

Я остановил видео.

Одна была выше, с тёмными волосами. Вторая — заметно ниже и светлее. Она что-то рассказывала подруге, активно жестикулировала, потом обе засмеялись. Я приблизил изображение. Лицо разглядеть было трудно, но по описанию, которое мне уже дали, всё сходилось.

Светловолосая и невысокая — Лера.

Вторая — Марина.

Я продолжил просмотр.

Они шли рядом, не торопились. Несколько раз останавливались, разговаривали. Никаких конфликтов, никакого преследования, рядом не было подозрительных машин или людей, которые держались бы слишком близко.

23:58.

Они переходят улицу.

00:17.

Продолжают идти вместе.

00:31.

Снова попадают в объектив камеры.

Я перематывал запись небольшими отрезками, пока наконец не дошёл до нужного участка.

00:39.

Девушки вышли к дороге, которая шла рядом с каналом. Здесь их маршрут расходился. Лера остановилась, что-то сказала Марине и пошла в сторону домов. Марина некоторое время стояла на месте, потом продолжила движение вдоль дороги.

Я несколько раз прокрутил этот момент.

Ничего необычного.

Никакой ссоры. Никакого человека, который подошёл к ним. Марина не выглядела испуганной. Она просто пошла дальше.

После этого она исчезла.

Я переключился на следующую камеру. Потом на следующую. На одном участке изображение перекрывало деревья, на другом нужная часть дороги вообще не попадала в объектив. Я просмотрел несколько маршрутов, но Марина больше нигде не появилась.

Значит, после 00:39 мы теряли её из поля зрения.

Через несколько минут дверь кабинета открылась.

— Здравствуйте…

Я поднял голову.

В дверях стояла девушка.

Невысокая, светловолосая. На ней была тёмная куртка, волосы собраны в небрежный хвост. Лицо выглядело измученным, под глазами залегли тени.

— Лера?

Она кивнула.

— Да.

— Проходите. Садитесь.

Она вошла и осторожно села напротив меня. Руки держала на коленях, пальцы постоянно двигались, будто она не знала, куда их деть.

Я представился, хотя она наверняка уже знала, зачем её вызвали.

— Я следователь, Вадим Александрович. Нам нужно подробно восстановить вчерашний вечер.

— Хорошо.

— Полное имя, дата рождения.

Она назвала данные.

Я записал.

— Марина была вашей подругой?

— Да.

— Близкой?

Девушка кивнула.

— Очень.

Она посмотрела вниз.

— Мы пять лет знакомы.

— Вчера вы вместе приехали в клуб?

— Да.

— Во сколько?

— Где-то в девять вечера. Может, чуть раньше.

— В котором часу вы оттуда ушли?

— Примерно в 12 ночи.

— До этого вы были вместе всё время?

— Да.

— Марина с кем-нибудь знакомилась?

Лера нахмурилась.

— Вроде нет.

— Вроде?

— Ну... к ней подходили люди. Как обычно в клубе. Кто-то познакомиться пытался. Она могла пару слов сказать, но ни с кем не уходила.

— Она пила?

— Да.

— Много?

— Нет. Я бы не сказала. Два коктейля, может быть.

— Вы уверены?

— Да.

Я отметил это в протоколе.

— После выхода из клуба вы сразу пошли домой?

— Да.

— Вместе?

— Да.

— О чём разговаривали?

Лера пожала плечами.

— О всяком. О работе. О Паше.

Я поднял взгляд.

— О каком Паше?

Она замолчала.

— Её парень.

— Марина состояла с ним в отношениях?

— Да.

— Давно?

— Они вместе жили уже какое-то время.

Я сделал пометку.

— Где?

Лера назвала адрес.

— Они хорошо ладили?

На лице девушки появилось выражение, которое я заметил сразу.

— Не очень.

— Что значит «не очень»?

— Они постоянно то ссорились, то мирились. Последние недели вообще всё было странно.

— Из-за чего?

— Я не знаю точно...

— Но вы знали, что между ними напряжённые отношения?

— Да.

— Они собирались расставаться?

— Марина говорила, что устала.

Я отложил ручку.

— Когда она вам это сказала?

— Несколько дней назад.

— Дословно помните, что она говорила?

— Что больше не хочет так жить. Что Паша её достал.

— Он её бил?

Лера резко подняла голову.

— Нет. Я не знаю. Она никогда не говорила, что бил.

— Угрожал?

— Не знаю.

— Ревновал?