Повелитель удачи

Без компетентного союзника, который способен видеть реальное положение дел в городе не изнутри замкнутой системы, а объективно — со стороны. Получался жестокий парадокс — отчаянно пытаясь спасти город от долгов обычным умолчанием, он собственными руками лишит этот город единственного реального защитника, который у него вообще есть.

Но Феликс может и не узнать. Эта навязчивая мысль вернулась снова. Та же самая, что и раньше — тихая, ласковая, притворяющаяся предельно разумной. Сайлас узнал её интонацию и невольно поморщился от досады на самого себя. Он уже мысленно проходил этот мучительный круг. Уже убедил себя минуту назад, что потеря доверия Феликса равносильна потере главного защитника для всего города.

Липкая мысль никуда не уходила. Она цеплялась за сознание, как репейник к шерстяному пальто. Никто ничего не расскажет. Феликс не станет врываться в мэрию с расспросами о событиях в какой-то там роще — у него не возникнет такого повода. Отсутствие официальной бумаги означает отсутствие самого события; для внешнего мира того, о чём не написано в отчёте, попросту не существует. И что с того, что ты сам будешь всё помнить? Он попытался отогнать эту мысль, но она лишь глубже въелась под кожу.

Он будет знать.

Каждое утро эта память будет встречать его вместе с рассветом — вот он, собственной рукой задвигает ящик стола. Каждый раз, сталкиваясь с Феликсом на улице или в коридорах ратуши, он будет смотреть в эти спокойные, ясные глаза и физически ощущать вес несказанного. Эта недосказанность навсегда застрянет между ними холодной стеклянной стеной. Глядя на мэра, он поймет, что незаметно стал точной копией оригинала — человеком, который профессионально прячет неудобную правду глубоко под сукно.

Но ведь цель-то благая, — поспешно подумал он, и эта мысль показалась ему удивительно тёплой, почти домашней. — Я спасаю утопающего от самого себя. Я делаю это не ради выгоды. Ради тех бедолаг, которые платят налоги. Он почти поверил в это самооправдание. Почти. А потом — словно кто-то невидимый резко повернул его голову на пол-оборота и заставил взглянуть на себя со стороны — он вдруг услышал собственные слова чужими ушами. Не смысл фраз. Именно эту мягкую, бархатную, лживую интонацию, которой обычно произносят прописные истины, чтобы оправдать любую подлость. И от этого внезапного узнавания внутри всё буквально похолодело. Пальцы рук мгновенно заледенели, потеряв чувствительность.

От этой мысли его буквально вывернуло наизнанку. К горлу подступил едкий ком желчи, ладони мгновенно стали ледяными и липкими от пота. Потому что он вдруг увидел себя со стороны — глазами постороннего наблюдателя. Не героя, не спасителя. А обычного трусливого чиновника, который убеждает себя, что он — исключение. Единственный здравый человек среди безумцев. Какая удобная ложь. Грань исчезла. Он даже не заметил момента, когда переступил её, решив, что цель оправдывает средства.

Я однажды дал слово. И не нарушу его. Эта короткая мысль пришла совсем тихо, но поразительно твёрдо, отсекая любые торги. Даже если это спровоцирует мэра взять губительный кредит. Даже если приведет к банкротству. Потому что преступить базовое слово сейчас — значит медленно, необратимо превратиться в точную копию того, кого он презирал всю свою сознательную жизнь. Стать тем, кто ищет оправдания своим слабостям. Он категорически не хотел становиться таким человеком.

Он решительно открыл глаза и посмотрел строго вперёд, фокусируя взгляд на дальней стене. Сильный дождь за окном постепенно стих, но низкое небо оставалось тяжелым, свинцовым. В гудящей голове настойчиво звучал один главный вопрос, уже лишенный всякого философского тумана. Что важнее прямо сейчас — спасти цифры в отчётах или сохранить остатки самоуважения?

Теперь он знал ответ. Честность. Потеряв её, он потеряет единственное, что у него действительно осталось — возможность честно смотреть на свое отражение. А без этого всё остальное теряет смысл.

Сайлас с трудом заставил себя встать из-за стула. От долгого сидения ноги казались ватными и чужими, а спину ломило так, словно он весь вечер таскал камни. Он механически толкнул тяжелую дубовую дверь и шагнул в гулкий коридор пустой вечерней мэрии. Мимо проходили мелкие служащие департамента сборов — кто-то подобострастно кланялся, кто-то здоровался, но Сайлас не замечал их, глядя сквозь людей невидящим взглядом.

В звенящей голове звучал только один ритмичный звук — его собственные шаги, твёрдые и размеренные, отсчитывающие путь к пропасти. На улице дождь уже закончился, сменившись ледяной сыростью. Сайлас натянул капюшон плаща и зашагал по мокрой брусчатке навстречу зданию Гильдии.

Он шагал уверенно, чеканя шаг, и лишь одна ядовитая мыслишка копошилась на дне сознания, отравляя мнимое спокойствие — только полный болван может вот так, собственными руками сдать единственную козырную карту врагу, свято веря при этом, что совершает величайший акт добродетели в истории города.

Глава 19

Солнечный свет заливал столовую Келлов, ложась тёплыми пятнами на дубовый паркет. Вчерашняя буря, всю ночь хлеставшая по окнам холодным дождём, казалась теперь далёким воспоминанием. Город просыпался ясным и свежим, обещая идеальный день для семейной прогулки.

За столом было непривычно многолюдно. Обычно мэр завтракал в ратуше, на бегу проглядывая сводки, но сегодня отгул позволил ему остаться дома. Эдгар Келл сидел во главе стола, рассеянно глядя в окно поверх стопки бумаг, которые он прихватил с собой по привычке. Рядом — Амелия в простом утреннем платье. Напротив — Сенра, сжимающая плетёную корзинку так крепко, что побелели костяшки пальцев. Внутри лежали сыр, яблоки, кувшин с водой и чистая салфетка, которой она особенно гордилась.

— Ты уверена, что ничего не забыла? — спросила Амелия, и в голосе её звучала та редкая лёгкость, которая появлялась только в такие дни.

Сенра лишь вздохнула, расправляя складку на скатерти.

— Даже платок взяла. И нитяные перчатки. Ты всегда говорила, что земля после дождя пачкает манжеты.

Мэр усмехнулся, но взгляд его был пустым — он смотрел сквозь дочь, за стекло, где сиял солнечный город. Он не умел быть отцом в выходной. Не привык сидеть за общим столом, слушая шелест ткани; пальцы сами тянулись к документам.

Завтрак прервал стук в дверь — короткий, требовательный. Все трое замерли.

— Кого принесло... — пробормотал мэр, откладывая вилку.

В столовую вошёл дворецкий, бесшумно ступая по доскам.

— Господин мэр, к вам посетитель. Маг из Гильдии. Говорит, дело срочное.

Мэр нахмурился. По лицу скользнула едва заметная тень раздражения.

— Я же сказал, у меня отгул, — ответил он, но голос прозвучал неуверенно. — Передайте, пусть приходит завтра.

— Я передал, — дворецкий оставался невозмутим, — маг настаивает.

Мэр недовольно вздохнул. Посмотрел на жену, на дочь, на корзину у двери. Затем отодвинул стул и поднялся, даже не доев завтрак.

— Я ненадолго. Поговорю и вернусь.

Он вышел, оставив за собой тишину. Амелия и Сенра переглянулись. Солнце всё так же заливало стол, но воздух словно загустел, стал тяжелее. Амелия машинально оправила складки своего платья — парадное, приготовленное для прогулки, сегодня утром так и осталось висеть в шкафу.

— Скоро вернётся, — тихо произнесла она, но в голосе не было уверенности. Только надежда, которую она отчаянно пыталась сохранить.

Сенра кивнула. Но в груди уже разрасталось знакомое болезненное предчувствие. Словно первый холодный сквозняк перед грозой.

Мэр вернулся через четыре часа. И Сенра поняла, что прогулка отменяется, ещё до того, как он открыл рот. Он шагнул в столовую той пружинистой походкой, которая появлялась у него только перед запуском нового проекта. Глаза горели, пальцы выбивали дробь по дверному косяку — он был возбуждён до предела. За ним дворецкий нёс несколько свитков, которые мэр даже не заметил, что забрал.

— Отличные новости! — объявил он с порога. — Невероятные новости!

Он подошёл к столу, опёрся руками о столешницу и, не глядя на корзину с едой, начал говорить быстро, сбивчиво.

— Маг, который приходил утром... Он осмотрел то растение, которое нашла Сенра. И знаете, что он сообщил? Растение не светится само по себе. Оно впитывает магию! А откуда? Из-под земли! Где-то там, под рощей, проходит жила. Магическая жила.

Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Маги хотели исследовать рощу, собирались утыкать там всё какими-то приборами. Я дал им разрешение. Но я пошёл дальше! — он почти светился. — Я предложил им бизнес. Мы вкладываемся в раскопки, находим жилу, маги её покупают. Город получает новый источник дохода. Я получаю процент. Это гениально!

Он замолчал, переводя дыхание. Амелия и Сенра молчали.

— Это… — начала Амелия, — это значит, что мы не пойдём в рощу?

Мэр махнул рукой так, будто она спросила о чём-то совершенно неважном.

— В рощу? Сенра, милая, роща теперь стройплощадка. Там уже копают. Рабочие начали с утра.

Сенра почувствовала, как внутри всё обрывается. Пальцы сами собой сжались в кулак, впиваясь в ткань юбки.

— Но ты обещал, — напомнила она. Голос дрогнул, но она заставила себя смотреть отцу прямо в глаза.

— Я знаю, — мэр даже не взглянул на неё, разворачивая один из свитков и разглядывая план. — Но появились более важные дела. Я не могу упустить такой проект. Ты же понимаешь.

Она не понимала.

— Может быть... мы могли бы пойти куда-нибудь все вместе? — тихо предложила Амелия. — Хотя бы пройтись вдоль реки. Вместе.

Мэр поднял голову. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то похожее на неловкость, но тут же погасло.

— Амелия, — заговорил он голосом, которым привык убеждать избирателей, — я бы с радостью. Но сегодня мне нужно нанять подрядчиков. Масштабировать проект. Маги заинтересованы, время не терпит. Мне нужно лично всё контролировать.

Он перевёл взгляд на Сенру.

— Вы же можете развлечься и без меня. Сходи куда-нибудь с друзьями. Погода прекрасная. Мама тоже с вами, если хочет.

Амелия смотрела на мужа. Её улыбка застыла, превратившись в натянутую маску. Сенра отвела взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть. Она посмотрела на отца — на его горящие глаза, на его план, на новые сапоги, блестевшие слишком ярко для лесных тропинок. И вдруг отчётливо поняла, что он уже ушёл от них. Ещё до того, как встал из-за стола.

— Хорошо, — ответила Сенра ровным голосом. — Отлично, — мэр уже смотрел в бумаги. — Прекрасно. Я пойду кое-куда, — добавила она, делая намеренную паузу.

Мэр поднял голову. Сенра на мгновение задержала дыхание — сейчас, сейчас он спросит, сейчас он хотя бы заметит, что она сказала что-то важное. Но он лишь скользнул по ней взглядом, потом повернулся к окну — там собирались рабочие, которых он нанял для раскопок, — и промолчал. Вопрос так и не прозвучал.

Амелия тоже поднялась, поправляя воротник.

— И я тоже пойду сегодня кое-куда.

Она произнесла это с той же интонацией, что и дочь. И замерла на мгновение, ожидая вопроса, ожидая интереса. Мэр посмотрел на жену, потом на дочь. Улыбнулся машинально.

— Отлично. Идите, развейтесь. А я займусь делами.

Он не спросил, куда они идут. Не проявил ни малейшего любопытства. Он был рад, что ему не нужно организовывать их досуг. Сенра и Амелия переглянулись. В этом коротком взгляде было понимание, которого слова не требовали. Дверь за мэром захлопнулась. Он ушёл на раскопки, не оглядываясь.

Сенра шла по пыльной дороге к роще. Лейтан, Корбин и Олдрик шагали рядом, держась чуть позади. Никто не спрашивал, куда они идут. Они знали без слов.

Когда она вышла из дома, ноги сами понесли её прочь от парка и людных улиц — туда, где билось сердце боли. Ей нужно было увидеть всё своими глазами. Дорога заняла полчаса. Солнце поднялось высоко, но полуденный зной почти не ощущался — его глушил запах остывшей после бури пыли и солярки. Сенра была слишком занята тем, что пыталась унять дрожь в пальцах.

— Ты уверена, что хочешь это видеть? — спросил Лейтан, когда они остановились у границы рощи.

Она лишь кивнула, не в силах разжать сведённые челюсти.

Поляна встретила их запахом сырой земли, машинного масла и прелой листвы. Место, где Сенра впервые увидела светящийся цветок, превратилось в строительную площадку. Земля была перекопана вдоль и поперёк, глубокие траншеи рассекли мягкую почву. Трава была вытоптана в жидкую грязь. Вдоль северной границы высилась бесформенная гора выкорчеванных деревьев — тонкие стволы, ещё живые утром, теперь лежали мёртвой грудой, ощетинившись оборванными корнями.

Сенра смотрела на эту кучу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой ледяной узел. Они спрятались за этой же горой веток — поваленные деревья стали их укрытием. От запаха мокрой коры и свежей щепы перехватило дыхание.

Выглянув из-за кучи, они увидели четверых рабочих в грязи. Один стоял на краю траншеи, трое копали внизу.

— Да нет тут ничего, — раздражённо бросил один, выбрасывая лопату земли.

— Я землю насквозь чую. Только корни да глина.

— Мэр сказал копать, вот и копаем, — отозвался бригадир сверху. — Пока не скажут стоп — будем махать.

— Да он сам не знает, чего ищет, — хмыкнул третий. — Маг ему наплёл про жилу, уши развесил. А мы тут лопатами машем который час.

— Начальник приедет сегодня, будет проверять каждый шаг, — буркнул бригадир, сплёвывая на землю. — Пока жилу не вскроем, не уедет. Копайте, ребята, не расслабляйтесь, нам всё равно платят за часы.

— Вот и возьмём плату, — пробормотал первый рабочий себе под нос. — А найдём или нет — дело десятое. Мэру деньги девать некуда. Он заказчик.

Сенра слушала. Рабочие ненавидели её отца. Считали дураком. И собирались обманывать его, получая деньги за пустую работу. Она опустила глаза и увидела прямо под ногами тонкий молодой ствол. На нём ещё сохранились маленькие увядшие листья. Ещё зелёные.

— Они ведь даже не знают, что ищут, — тихо проговорила Сенра, глядя на изрытую землю. — Копают яму посреди рощи.

— Для них это обычная канава, — отозвался Лейтан. — А заплатить им кому-то придётся.

Она не ответила. Только смотрела на эту груду вывороченных с корнем стволов и свежевырытую грязь, понимая, сколько труда уйдёт на то, чтобы здесь снова хоть что-то выросло.

Рабочий, стоявший наверху, споткнулся о корни, торчащие из земли. Раздражённо выругавшись, он шагнул в сторону и рывком выдернул из земли тонкое молодое деревце, которое мешало ему пройти. Ствол сломался с сухим треском, и рабочий, не глядя, швырнул его в общую кучу, туда, где уже лежали десятки таких же.

Сенра смотрела на это дерево. Оно упало, оставляя за собой тонкую струйку земли. И внутри неё что-то оборвалось. Сначала она почувствовала, как глаза начинает жечь. Слёзы подступали к горлу, горячие, непрошеные. Она знала, что сейчас заплачет, что не сможет сдержаться, и ненавидела себя за это. Ненавидела, что отец сделал это с ними. Что роща, её тайное убежище, превратилась в строительный мусор.

— Сенра, — тихо позвал Олдрик, коснувшись её плеча. — Пойдём отсюда.

Она покачала головой. Она не могла уйти. Должна была увидеть это до конца.

Рабочий подошёл к другому дереву. Схватил за ствол. Дёрнул. Сломалась половинка. Он бросил обломок в кучу, даже не взглянув на неё.

— Проклятый кустарник, — пробормотал он. — Мешает только.

Сенра смотрела на обломанное дерево, которое торчало из земли, как шрам. На его рваный край. На то, как быстро и равнодушно его убили. Слёзы тихо потекли по её щекам. Она не вытирала их. Она стояла и смотрела, чувствуя, как внутри неё разрастается пустота.

А потом она вдруг заметила Корбина. Тот стоял у самой кучи дров, куда рабочие скидывали вырубленный молодняк, и смотрел наверх. В руках он машинально мял свой собственный кораблик — тот самый, который так бережно нёс утром, боясь повредить. И тут её прорвало.

Тихий смешок вырвался первым — сухой, царапающий горло. Лейтан нахмурился. Корбин и Олдрик переглянулись, не понимая.

— Сенра? — осторожно спросил Олдрик.

Она зажала рот рукой, пытаясь остановиться, но плечи продолжали трястись.

— Если бы я сама не заставила вас сюда прийти, — нервно хихикнула она, закрывая лицо ладонью. — Со своей дурацкой затеей! «Смотрите, мои родители тут встретились!» Показала вам секретное место! А потом ещё и родителям рассказала об этом цветке... И где он сейчас? В какой из этих куч?!

Лейтан моргнул, осознавая масштаб иронии.

— То есть...

— Именно! — выдохнула Сенра, давясь смехом вперемешку со слезами. — А теперь мой неуёмный отец прислал бригаду! Заплатил им золотом города! Чтобы они свезли нашу рощу в одну большую кучу мусора... Ради чего?! Потому что какой-то маг посмотрел на цветочек и заявил, что здесь может быть жила!

Она согнулась пополам, держась за живот. Это был не счастливый смех. Это был звук лопнувшей пружины.

— Он ищет мифическую жилу там, где мама читала мне сказки! — почти выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. — Он думает, что нашёл клад! А эти ребята, — она махнула в сторону траншей, — копают ямы в грязи с самого утра, потому что папе нужны очередные проценты к бюджету! Там нет жилы! Там никогда её не было! Мой упрямый отец решил, что любое важное для семьи место должно приносить прибыль!

Она замолчала, пытаясь перевести дыхание, но смех всё ещё сотрясал её тело. Она выглядела пугающе — со следами слёз на щеках, с припухшими глазами и этой безумной улыбкой, которая никак не вязалась с ужасом разрушений. Друзья смотрели на неё в замешательстве.

— Сенра, — осторожно позвал Лейтан, подходя ближе. — Ты в порядке?

Она подняла голову. Глаза блестели — то ли от слёз, то ли от смеха, никто не мог понять.

— В порядке? — переспросила она, и уголок её рта дернулся вверх в горькой усмешке. — Конечно, нет. Но ты посмотри на это! Посмотри, во что он превратил наш дуб! В стройматериалы! Наверное, это самое эффективное использование бюджета в истории Уэстенда.

Она снова коротко хохотнула, качая головой. Впервые за весь день в её лице не было страха. Только едкая, взрослая усталость.

Корбин подошёл ближе и мягко взял её за плечи.

— Сенра, — прошептал он. — Мы запомнили, как всё тут было раньше. Можешь не сомневаться.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула благодарность.

— Я знаю, — ответила она хрипло. — Спасибо. Я знаю.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и поднялась на ноги. Друзья смотрели на неё с беспокойством. Её смех, такой неожиданный и неуместный, заставил их чувствовать себя неловко. Они не знали, как реагировать.

Сенра заметила их замешательство. Она смутилась, но не стала ничего объяснять. Смех был её, и он помог ей продержаться прямо сейчас. Может быть, им не обязательно понимать.

Она оглянулась на рощу в последний раз. На кучу мёртвых деревьев, на траншеи, на рабочих, которые всё ещё копали в грязи, не замечая ничего вокруг.

— Пойдёмте, — сказала она хрипло. — Смотреть тут больше не на что.

Она пошла вперёд, и остальные последовали за ней, всё ещё переглядываясь в недоумении. Они не понимали, что заставило её смеяться, но они были рядом. Этого было достаточно. Сзади оставалась роща. Не та, которую помнила Сенра, а та, которую создал её отец.

Глава 20

Бар на углу улицы Гилберт пах пролитым элем, мокрой шерстью и дешёвым табаком — запах въедался в одежду намертво. Сайлас сидел в самом тёмном углу, там, где свет керосиновой лампы едва касался края стойки, оставляя лицо в густой тени. Второй бокал он допивал медленно, без всякого удовольствия, скорее по привычке. Домой идти не хотелось — там ждали только пустые комнаты и тишина, в которой слышно было, как скрипят половицы.

Дверь с грохотом распахнулась, впуская порыв ледяного ветра и женскую фигуру в дорогом, но помятом платье. Женщина двигалась быстро, почти резко — так ходят люди, которые убегают от чего-то или кого-то. Шаль полетела на ближайший стул, даже не зацепившись за спинку; она не стала её поправлять, словно ей было плевать, как она выглядит.

Сайлас узнал её по осанке ещё до того, как она вошла в круг света. Амелия Келл. Жена мэра. Она подошла к стойке, бросила бармену пару монет и заказала вино. Только когда повернулась, чтобы осмотреть зал в поисках свободного угла, её взгляд наткнулся на Сайласа. На лице мелькнуло откровенное раздражение — выражение человека, который нашёл тихий угол, а там уже сидит нежеланный свидетель.

— Вы, — произнесла она вместо приветствия, подходя ближе. В голосе прозвучало то же глухое раздражение, которое сейчас испытывал сам Сайлас. — Я не думала, что вы бываете в таких местах.

Он не поднял головы, продолжая водить пальцем по ободку пустого бокала.

— Я тоже не думал, что встречу вас здесь. Но, видимо, мы оба любим одни и те же места.

Амелия замерла, разглядывая его с холодным любопытством. Она могла бы уйти. Могла бы сесть за другой столик, подальше от него. Но она устала быть одна — даже если собеседник был последним, кого она хотела видеть. Вместо этого она поставила свой бокал прямо на его бумаги, выдержала короткую паузу, проверяя, возразит ли он, и села напротив.

— Вы выглядите так, — она обвела его взглядом, останавливаясь на потухших глазах и чуть опущенных плечах, — будто только что похоронили кого-то. Или это обычный вторник?

— Я пытаюсь выпить в тишине, — ровно ответил он. — Кажется, у вас та же цель. Но почему-то именно вы заняли мой стол, а не я ваш.

— Потому что вы — единственный человек в этом баре, который не смотрит на меня с жалостью, — произнесла она, садясь напротив. Голос звучал ровно, но в нём звенела натянутая струна. — Вы смотрите сквозь меня. Как на предмет интерьера.

Сайлас усмехнулся краем губ, даже не поднимая головы.

— Может быть, потому что я устал смотреть на людей, которые ждут, что я решу их проблемы. У меня своих хватает.

— У вас хватает своих проблем, — медленно повторила она, словно пробуя слова на вкус. В голосе слышалась горечь женщины, которая давно привыкла защищаться. — Поэтому вы сидите здесь, в углу, с пустым бокалом, и смотрите в стену?

Он поднял на неё глаза. Впервые за вечер во взгляде не было дежурной вежливости чиновника.

— Разве у вас другая причина?

Она не ответила сразу. Покрутила ножку бокала, глядя, как вино оставляет маслянистые следы на стекле.

— Я устала, — сказала она наконец, и голос дрогнул. — Устала притворяться мебелью. Устала от того, что моя жизнь превратилась в приложение к его рабочему графику. Его работа, его встречи, его планы... А моё место — сидеть дома и ждать, когда ему снова захочется тепла. Которого нет.

Сайлас смотрел на неё, чувствуя, как внутри разрастается холодное узнавание. Он мог бы сказать те же самые слова о себе самом.

— Мы оба устали, — тихо произнёс он. — Но признаться в этом вслух почему-то сложнее, чем тащить всё на себе.

— Да, — она кивнула, машинально поправляя выбившуюся прядь волос. — Но мы сидим здесь и пьём в одиночестве. Каждый со своим грузом. И это, наверное, самое грустное, что я видела сегодня.

Они замолчали. За стойкой кто-то громко засмеялся, где-то звякнула посуда. Бар гудел своей обычной пьяной жизнью, а они сидели в своём углу, будто в другой комнате.

Амелия допила вино одним глотком и поставила бокал на стол. Звук получился неожиданно резким.

— Я не думала, что этот вечер закончится философскими беседами, — сказала она, пытаясь вернуть привычную отстранённость.

— Я тоже, — отозвался Сайлас, вертя в пальцах пустой бокал. — Видимо, нам обоим не суждено сегодня остаться в одиночестве.

Между ними легла тяжёлая тишина, но это была уже не неловкая пауза незнакомцев. Скорее, звенящее напряжение людей, которые только что обнажили оружие. Амелия медленно крутила в пальцах пустой бокал, и Сайлас видел, как напряглись сухожилия на её запястье — она взвешивала слова.

— Знаете, — начала она наконец, и в голосе зазвенела сталь, — я всегда считала вас частью этой машины. Вы — его броня. Всегда рядом, всегда молчите, с этим вашим выражением лица... Будто вы единственный разумный человек среди безумцев. Но ваша мудрость ничего не стоит, потому что вы стоите и смотрите, как всё рушится. Вы его прикрываете.

Сайлас усмехнулся — коротко, без тени веселья. Она попала в точку, и он это почувствовал.

— А вы? По-вашему, лучше? Вы носите платья, которые он купил. Живёте в доме, который он выбрал. Тратите деньги, которые он достаёт из карманов горожан. И жалуетесь, что он вас не замечает. Может быть, мэр считает, что должен открывать по одному делу в день, именно потому что вы сидите дома и ждёте мужа с подарками?

Амелия сжала ножку бокала так сильно, что пальцы впились в стекло до боли. Она подалась вперёд, опираясь локтями о стол, сокращая дистанцию.