Повелитель удачи

Он сказал это так, будто дело было не в обычном согласии, а в чём-то большем.

— Решать должна Сенра, — напомнил Лейтан, переведя взгляд с Корбина на Олдрика. — Это место для неё особенно важно.

Олдрик скрестил руки на груди, но ничего не сказал. Он был недоволен, но спорить не стал. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не самодовольство, а уважение к решению Сенры, которого от него никто не ожидал.

Сенра улыбнулась — уголки губ дрогнули, глаза потеплели, и впервые за утро в её лице не было напряжения.

— Спасибо. Пойдёмте, я покажу вам ручей. Там можно подойти к самой воде и спустить кораблики.

Они пошли дальше, оставив светящееся растение расти у корней старого дуба. И в этом решении, которое они приняли вместе, было что-то большее, чем сохранение цветка. Сенра перевела взгляд с Корбина на Лейтана, потом на Олдрика. Никто не спорил, никто не пытался её переубедить — все стояли рядом, и в этом молчании чувствовалась поддержка. Она не ожидала, что они отнесутся к её месту с таким уважением. А Олдрик, который всё утро хвастался своим обручением, теперь стоял, глядя в землю, словно впервые задумался о чём-то, что не касалось денег. Сенра заметила это — и что-то в ней дрогнуло.

Глава 17

Вечер опустился на Уэстенд — серый, тяжёлый, с влажным ветром, который задувал в щели окон. В доме мэра зажглись лампы, и их тёплый свет разогнал сумерки в гостиной, но не в душе Сенры. Она вернулась с прогулки, но не могла успокоиться — всё ещё чувствовала на коже прохладу рощи, слышала шелест травы под ногами. Увиденное не выходило у неё из головы — светящееся растение у корней старого дуба, тишина, которая висела в воздухе, будто само место ждало, когда она придёт.

Сенра разыскала мать в гостиной. Амелия Келл сидела в своём обычном кресле у окна — с книгой на коленях, но страницы не переворачивались уже давно, и пальцы её лежали на раскрытой книге неподвижно. Она смотрела в темноту за стеклом, где ветер качал ветви старого клёна, и в её лице была та особая усталость, которую Сенра замечала в последнее время всё чаще — усталость, которая не проходит после отдыха, потому что коренится не в теле, а где-то глубже.

Сенра опустилась на край дивана рядом с матерью и на мгновение задержала дыхание, собираясь с духом.

— Мам, — начала она тихо, — я сегодня была в роще...

Амелия оторвалась от книги, и в её взгляде появилась привычная тревога.

— Ты же знаешь, что ходить к лесу опасно?

— Конечно, — ответила Сенра, чуть подавшись вперёд. — Я про ту рощу, которая рядом с ручьём, с другой стороны города. И за нами присматривал Лейтан — ему поручил это наш дворецкий.

Амелия поморщилась — не столько от слов дочери, сколько от собственной тревоги, которая всегда просыпалась, когда Сенра выходила за пределы привычного.

— Я бы предпочла, чтобы ты сидела дома, — произнесла она сухо. — Но твой отец говорит, что в его городе безопасно, и дочь, которая ходит, где ей захочется, тому доказательство. — Она выдохнула, и в голосе её прорезалась усталость. — И всё же, тебе не стоит искать этих... как их там... приключений.

— Я ничего не ищу, мам, — возразила Сенра, и голос её дрогнул от волнения. — Но в роще расцвёл красивый цветок. Нам всем стоит сходить туда и посмотреть.

Амелия нахмурилась, не понимая, о чём речь.

— Кому это — нам?

— Тебе, мне и папе, — твёрдо уточнила Сенра.

Амелия сделала короткий отказывающий жест, не поднимая глаз от книги, хотя страницы по-прежнему не переворачивались.

— Растения бывают красивыми, Сенра, — ответила она с той снисходительностью, которая появлялась у неё, когда она хотела закрыть тему. — Но это не значит, что взрослые могут бросить все дела и пойти на них любоваться.

— Но это в той самой роще, — настаивала Сенра, глядя матери прямо в глаза. — В особенной.

Амелия нахмурилась и наконец закрыла книгу, положив её на колени.

— Что же в ней такого необычного?

Сенра помедлила, словно давая матери время подготовиться.

— Это та роща, где вы с папой встретились, — пояснила она осторожно.

Амелия вскинула глаза. На секунду её лицо дрогнуло — в нём мелькнуло что-то, что она тут же погасила. Она быстро взяла себя в руки, но пальцы её на мгновение сжали корешок книги сильнее, чем нужно.

— В той роще уже никогда ничего не расцветёт, — произнесла она глухо, будто говорила не о месте, а о чём-то внутри себя.

Сенра на мгновение растерялась, но тут же нашлась.

— Но я видела там цветок! — воскликнула она с такой убеждённостью, будто защищала не растение, а что-то важное, что пытались отрицать.

Амелия отрицательно повела плечами, и в этом жесте было что-то почти усталое, почти виноватое.

— Это я не буквально, — уточнила она тише. — Знаешь, лучше забудь, что я только что сказала. И особенно отцу не говори.

Она помолчала, собираясь с силами.

— Всё, я вспомнила, о чём ты. Та самая роща.

— Да, та самая, — подтвердила Сенра, и в голосе её появилась теплота, будто она перебирала дорогие сердцу детали. — Ты сама привела меня туда два года назад. Читала мне книжку под тем самым дубом — помнишь, ту, с картинками, где были птицы? — и рассказала, что вы с папой встретились там в первый раз.

Амелия посмотрела на дочь с удивлением, и в этом взгляде промелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

— И правда... — протянула она. — Надо же, какая у меня дочь внимательная.

Сенра посмотрела на мать с искренним недоумением.

— Как можно было забыть про эту рощу? — спросила она, и голос её чуть дрогнул. — Это же самое важное для нас место.

Амелия медленно перевела взгляд на тёмное окно. Ветер за стеклом стих, и на мгновение в комнате стало совсем тихо — только часы тикали на каминной полке.

Она не сразу ответила, собираясь с мыслями.

— Знаешь, Сенра, с этим местом связано кое-что неприятное, — призналась она тихо. — Некоторые мои мечты, скажем так, не сбылись. А надежды не оправдались.

Она выдохнула, и в голосе её появилась едва заметная горечь.

— И та встреча с твоим отцом... она в итоге оказалась куда более эмоциональной, чем всё, что произошло потом.

Сенра нахмурилась, пытаясь понять, что мать имеет в виду.

— Но ведь ты говорила, что он был обходителен... или что-то типа этого... — произнесла она осторожно.

— Верно, он был, — кивнула Амелия, и в голосе её появилась усталость человека, который повторяет эту историю самой себе уже много лет. — Но представь себе — что-то хорошее произошло, и у тебя появились некоторые надежды, с этим связанные. А потом все эти надежды не оправдались. И ты понимаешь, что никогда они не оправдаются.

Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно, как за окном снова зашевелился ветер.

— Тогда... — начала Сенра, затаив дыхание.

— Что? — переспросила Амелия, не поднимая глаз.

Амелия повернулась к дочери, и в её взгляде была та усталость, которую Сенра видела всё чаще в последнее время.

— Тогда не стоит ли забыть и про тот первый случай? — предложила она тихо, почти шёпотом. — Не лучше ли сделать вид, что и его не было?

Сенра смотрела на мать, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, протестное.

— Даже при том, что тогда тебе всё понравилось? — спросила она.

— Именно, — кивнула Амелия, и в голосе её прозвучала странная убеждённость человека, который сам в это верит, хотя и не до конца. — Забыть что-то нелегко, но, если не думать об этом, оно забудется само.

Сенра покачала головой — медленно, но твёрдо.

— Но я не хочу ни о чём забывать, — заявила она с той самой убеждённостью, которую так часто слышала от матери, но никогда не могла разделить.

Амелия смотрела куда-то в сторону, будто видела не стену гостиной, а тот самый день у дуба.

— Когда мы встретились, — начала она тихо, и голос её дрогнул, — я думала, что в нашем браке будет что-то большее, чем сделка. Твой отец тогда был другим.

Она взяла паузу.

— Он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в мире. Я поверила, что он сможет любить. Что я буду для него не женой, а кем-то важным.

Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно, как тикают часы на каминной полке.

— Я ошиблась, — призналась она наконец, и голос её дрогнул. — Брак стал тем, чем должен был стать по замыслу наших семей. Деловое партнёрство. Объединение капиталов. Он ушёл в свои проекты, а я... — она горько усмехнулась, — я осталась на втором плане.

Она выдохнула, и в её тоне появилась та особенная глухота, которая бывает у людей, когда они говорят о чём-то, с чем уже смирились.

— И эта роща... она была символом моей надежды. А теперь я не хочу на неё смотреть.

Сенра слушала, и в её сердце сжалось что-то — не гнев, а боль за мать.

— Но выходит так, что ты забыла и как мы вдвоём ходили туда, — заметила она тихо. — Как ты читала мне книгу. Тебе и это было неприятно?

Амелия вздрогнула, будто её застали врасплох.

— Не говори глупости, — оборвала она, и в голосе её мелькнула защитная резкость. — Твой отец...

Сенра покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, протестное.

— Папа не специально, — возразила она с той особенной твёрдостью, которая бывает, когда защищаешь кого-то, кто сам не может защититься. — Он занят. Он работает для нас.

Амелия встретилась с дочерью взглядом, и в её глазах была та усталость, которая бывает у людей, когда они устают даже от собственной боли.

— Я знаю, — ответила она тихо. — Я не виню его. Но это не значит, что мне не больно.

Сенра подалась вперёд, чувствуя, что сейчас, именно сейчас, она должна убедить мать.

— Тогда тем более стоит сходить, — настаивала она, и голос её стал твёрже. — И обязательно всем вместе.

Амелия усмехнулась — невесело, с той горечью, которая появлялась у неё, когда она говорила о муже.

— Послушай, — начала она, — если ты не предложишь отцу какой-то замечательный бизнес-проект, он вряд ли заинтересуется.

Она отрицательно повела плечами, и в голосе её появилась усталость.

— И вообще, лучше забудь всё, что я тебе про эту рощу говорила. Никакая она не особенная.

Сенра хотела возразить, но в этот момент в гостиную вошёл мэр.

Он появился в дверях, ещё в пальто, с усталым лицом человека, который не успел переключиться с деловых мыслей. Он остановился на пороге, заметив напряжённое выражение на лицах жены и дочери, и нахмурился.

— О чём спор? — спросил он, подходя ближе. В голосе его не было любопытства — скорее раздражение человека, которого отвлекли от важных дел.

Сенра повернулась к отцу, и в глазах её загорелась надежда.

— Пап, я сегодня была в той роще, за старым дубом, — сообщила она быстро, боясь, что он не даст ей договорить. — Там выросло красивое магическое растение. Оно светится голубым. Я хочу, чтобы мы все вместе пошли и посмотрели на него.

Мэр поднял брови — в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с теплотой.

— В той роще, у ручья, — повторил он, и голос его стал мягче. — Надо же, мы там как раз с твоей мамой впервые встретились.

Сенра чуть улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— А я уже знаю это, — отметила она.

Мэр криво улыбнулся, и в этой улыбке не было привычной деловой резкости — только тёплое воспоминание.

— Отличное было время, — задумчиво произнёс он. — Может, и правда стоит сходить посмотреть, что там.

Сенра подалась вперёд, не в силах сдержать восторг.

— Там цветок светится синим! — воскликнула она, и голос её звенел от нетерпения.

Мэр хмыкнул, и в его глазах появился тот самый деловой интерес, который всегда возникал у него при виде чего-то необычного.

— Занятно, должно быть, — согласился он. — Ещё некоторые жучки светиться умудряются. Толку от них никакого, но выглядит необычно.

Он пожал плечами, и голос его стал почти добродушным.

— Хотя бы раз взглянуть стоит.

Сенра переводила взгляд с отца на мать, боясь поверить, что всё действительно складывается так хорошо.

— Так мы идём? — спросила она, и голос её дрогнул от надежды.

Мэр улыбнулся — той редкой улыбкой, которая появлялась у него, когда он позволял себе отвлечься от дел.

— Почему бы и нет, в самом деле, — решил он. — Отличная идея. Я возьму завтра отгул, и мы сходим втроём.

Он перевёл взгляд на жену, и в голосе его появилась лёгкая вопросительная интонация.

— Будет этакое семейное мероприятие. Ты же не против, дорогая?

Амелия подняла на мужа глаза, и в них мелькнуло что-то новое — может быть, удивление, может быть, та самая надежда, которую она так боялась зажечь.

— Кто же откажется пройтись по твоему безопасному городу, дорогой, — ответила она, и в голосе её прозвучала лёгкая ирония, за которой чувствовалась теплота, — да так, чтобы все видели.

Мэр усмехнулся — добродушно, без привычной резкости.

— Ну что ты, всё время чем-то недовольна... — заметил он, но в голосе его не было обиды.

Сенра подбежала к отцу и обняла его, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Спасибо, пап, — выдохнула она, и голос её дрогнул от радости.

Мэр слегка смущённо потрепал её по плечу.

— Не за что, — ответил он. — Давно мы никуда не ходили вместе.

Амелия смотрела на них. Внутри неё что-то дрогнуло — стена, которую она так долго строила, дала первую трещину.

— Ты правда помнишь тот день? — спросила она тихо.

Мэр посмотрел на жену, и в его глазах появилось что-то тёплое.

— Помню, — подтвердил он. — Ты стояла у того дуба, и солнце играло в твоих волосах. Я тогда подумал, что готов смотреть на тебя вечность.

Амелия не нашлась, что ответить. Она смотрела на мужа и видела, что он действительно помнит. Что он не забыл.

Сенра переводила взгляд с отца на мать. Она видела, как мать замерла, как в её глазах зажёгся тот самый огонёк, который она так боялась раздуть.

— Значит, завтра идём? — уточнила Сенра.

— Идём, — ответил мэр. — Бодрым шагом, можно сказать, самым бодрым.

Амелия слабо улыбнулась.

— Тогда я схожу на кухню, скажу, чтобы приготовили что-нибудь с собой, — решила она, поднимаясь.

Она направилась к двери, но у порога остановилась и обернулась. Посмотрела на дочь, и в её взгляде было что-то новое. Может быть, удивление. Может быть, благодарность.

Когда она вышла, Сенра посмотрела на отца.

— Пап, ты правда помнишь, как прошел тот ваш день в роще? — спросила она тихо.

Мэр усмехнулся.

— Правда. И не только это. Я помню, что она принесла какую-то книгу и читала ее, пока я не достал бутылку вина, забавное было время, — он покачал головой. — Странно, как всё меняется.

Сенра хотела спросить ещё что-то, но отец уже направился к двери.

— Ладно, мне нужно ещё кое-что доделать, — сообщил он. — Завтра так завтра.

Он вышел, и Сенра осталась одна в гостиной.

Она сидела на диване, глядя на огонь в камине, и в груди у неё разливалось что-то тёплое. Она не знала, что принесёт завтрашний день. Но она знала одно — сегодня она сделала то, что должна была.

Глава 18

Низкие тучи висели над городом, едва пропуская тусклый свет сквозь мутные окна кабинета. В воздухе смешались запахи остывшего с вечера кофе, старой бумаги и воска, которым натирали дубовый стол.

Сайлас сидел за своим столом у стены, склонившись над стопкой счетов, — перо скрипело по бумаге, выводя ровные строчки цифр. Эдгар Келл стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на просыпающийся Уэстенд. Его плечи были напряжены, пальцы чуть заметно постукивали по рукаву, выдавая нетерпение, которое помощник научился распознавать за годы службы.

Наконец мэр повернулся от окна и встретился с помощником взглядом. В его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку — редкость для человека, привыкшего смотреть на мир исключительно через призму прибыли и убытков.

— Сайлас, у меня к тебе одно дело, — произнёс он голосом, в котором звучала особая лёгкость, появляющаяся только при сообщении чего-то необычного. — Завтра я беру отгул.

Сайлас поднял брови и замер с пером в руке. За все годы работы он ни разу не видел, чтобы мэр брал выходной. Это казалось таким же невероятным событием, как если бы сам помощник вдруг предложил урезать городской бюджет. Он аккуратно положил перо на край чернильницы и поднял глаза на начальника, ожидая объяснений.

— Моя дочь нашла в роще какое-то светящееся растение, — ответил мэр со снисходительностью взрослого, рассказывающего о детских находках. — Мы решили сходить всей семьёй, посмотреть. Но правила требуют регистрировать любую магическую находку.

Он подошёл к столу и небрежно бросил на него несколько заполненных бланков.

— Отправь это в гильдию, пусть маги проверят, — добавил он, поясняя свою мысль так, будто речь шла о пустяке. — Наверняка ничего серьёзного, какая-то светящаяся трава. Но бюрократия есть бюрократия.

Сайлас кивнул, стараясь сохранить внешнее спокойствие, но внутри всё сжалось от привычной тревоги, возникающей всякий раз, когда речь заходила о магии. Он слишком хорошо изучил мэра за время совместной работы и знал, что как только члены гильдии заинтересуются находкой, Эдгар Келл неизбежно увидит в этом новую возможность. И тогда фраза «ничего серьёзного» быстро превратится в очередной проект, новые городские кредиты на строительство рафинерии и очередные безумные идеи, грозящие разорением. Сайлас уже наблюдал этот сценарий десятки раз.

— Я передам информацию, господин мэр, — ответил он ровно, хотя пальцы под столешницей непроизвольно сжались в тугой кулак.

Он взял бланки и отложил их подальше, изо всех сил стараясь не показывать, насколько сильно эта ситуация выбила его из колеи.

Мэр уже поднялся и направился к двери, но на самом пороге остановился и обернулся. В его взгляде промелькнула та особая беспечность, которая всегда появлялась, когда он перекладывал ответственность на чужие плечи.

— Да, и вот ещё что, — добавил он, чуть прищурившись. — Завтра я буду в роще с семьёй, так что не стоит отвлекать меня по мелочам. Если маги начнут задавать вопросы, разберись с ними самостоятельно. Решай, как вести с ними дело и что им говорить, пока я не вернусь.

Когда дверь закрылась, в кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь монотонным тиканьем старых часов на стене и шумом дождя за окном. Сайлас остался сидеть, глядя на сиротливо лежащие на краю стола бланки. Цифры в других документах словно смотрели на него с укором, напоминая о том, что он до сих пор не принял никакого решения. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлое, давящее чувство бессилия.

«Легко сказать», — горько подумал он. Мэр произнёс это так, словно речь шла о выборе сорта чая к завтраку. Но Сайлас знал реальную цену этих слов — за ними скрывалась финансовая пропасть.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, пытаясь отгородиться от внешнего мира. Дождь барабанил по стеклу, крупные капли стекали вниз, размывая очертания серого города. В голове непрерывно качалась одна мысль — туда, обратно, туда, обратно. Можно не отправлять этот запрос. Мысль пришла первой — тихая, соблазнительная, почти ласковая. Он представил, как это будет — он не отправит бланки в гильдию, а оставит их лежать в дальнем ящике стола.

Мэр спокойно сходит в рощу с семьей, посмотрит на необычный цветок вместе с дочерью и женой, может быть, даже искренне улыбнётся чему-то своему. Роща останется нетронутым тихим местом для их семейной прогулки. Городская казна не потратит ни копейки. Ничто не нарушит того хрупкого равновесия, что установилось в мэрии после недавнего прихода кредиторов. Никто не узнает об этой находке. Даже тот человек.

Эта мысль вернулась следом, и от неё внутри всё болезненно сжалось. Феликс. Тот самый маг-эксперт, с которым Сайлас заключил негласный договор всего пару недель назад. Феликс поверил ему, открылся так, как не открывался никому другому в городе. Они договорились искать аномалии сообща, а не прятать их друг от друга. Устный договор, но от этого не менее настоящий. Но ведь Феликс не всевидящий. Пусть они называют себя волшебниками, но читать мысли они не умеют. Иначе не просили бы все эти отчеты.

Феликс узнает только то, что ему кто-то придет и доложит. А если не доложат — он и не узнает. Голос внутри зазвучал пугающе убедительно, почти разумно. Это не предательство, убеждал себя Сайлас. Это разумная осторожность ради общего блага. Феликс физически не может знать абсолютно всего, что происходит в каждом закоулке Уэстенда. Сайлас не станет сообщать об этой конкретной мелочи. И тогда что? Тогда всё сложится наилучшим образом. Мэр с семьёй проведут прекрасный день на природе.

Сенра покажет родителям свою удивительную находку, госпожа Келл наверняка улыбнётся в ответ — возможно, впервые за долгое время счастливо. Роща останется нетронутым тихим местом для их прогулок. Что по какой-то пока не понятной причине волновало Сайласа куда сильнее, чем он ожидал. Городские деньги останутся в сохранности.

Сайлас почти поверил в эту идиллическую картину. Почти. И именно это короткое слово «почти» заставило его остановиться. Потому что следом, тихо, но совершенно неотвратимо, всплыла другая мысль — та самая, которую он пытался заглушить с самого начала разговора у окна. Я дал слово. Не громко. Не с театральным пафосом. Всего лишь сухой факт. Он дал слово Феликсу. Устное, без подписей, печатей и свидетелей, но от этого не менее надежное.

И если он сейчас задвинет эти бланки в тёмный ящик — он нарушит своё обещание. Нарушит не потому, что кто-то уличит его во лжи. А потому что он сам будет точно знать о своём поступке. Слово важно. Сайлас никогда не спорил с этим фактом. Но оно не существует в вакууме само по себе. За каждым данным словом стоят живые люди. Стоит целый город. Стоит пустая городская казна, которая и без того трещит по швам от прошлых кредитов на бессмысленные проекты мэра.

И тут мысли начали ветвиться, одна цеплялась за другую, и каждая казалась логически безупречной. Если отправить бланки прямо сейчас — дежурный маг-приемщик получит официальный запрос. Феликс обязательно прочитает его одним из первых. И если он решит, что странное светящееся растение — это не всего лишь «трава», как легкомысленно заявил мэр, а нечто большее — он немедленно начнёт задавать уточняющие вопросы. Он лично придёт в мэрию. Попросит организовать ему срочный доступ к закрытой частной роще высокопоставленного чиновника. И тогда мэр очень быстро узнает, что официальные представители Гильдии магов всерьез заинтересовались случайной находкой.

А дальше откроется два пути. Либо мэр, уже настроенный на семейный отдых, отмахнется от заключения магов — он ведь уже решил для себя, что это ерунда, и не захочет менять планы ради каких-то научных изысканий. Тогда роща останется тихим местом для их прогулки, а городская казна — нетронутой. Но надеяться на это весьма наивно.

Вероятнее всего, Феликс найдет нечто настолько убедительное, что мэр не сможет проигнорировать это — намёк на богатую магическую жилу, древние следы запрещённого ритуала, что-то уникальное, что можно немедленно монетизировать. И тогда он мгновенно забудет про рощу как место для сентиментальной встречи с женой. Он вспомнит исключительно про огромную прибыль. Про доступные кредитные линии. Про какую-нибудь «жемчужину Уэстенда» в рекламных буклетах. Значит, если я сознательно промолчу и уберу бланки подальше — я хотя бы гарантированно не дам этому разрушительному сценарию запуститься.

Мысль звучала настолько убедительно, что он почти поверил в спасительность своего молчания. Он спасёт многострадальный город от банкротства. Он защитит обычных людей от новых поборов. Он сделает именно то, ради чего изначально согласился стать главным помощником мэра — чтобы мягко сдерживать его безумные прожекты, чтобы любой ценой не давать ему окончательно разорить Уэстенд. Но ведь я заключил договор с Феликсом именно ради этого. Чтобы у города появился надежный союзник среди непредсказуемой Гильдии магов. Чтобы кто-то независимый извне постоянно следил за опасными аномалиями и помогал мне держать неуёмного мэра в строгих рамках бюджета.

И тут он резко замер на месте. Потому что внезапно увидел зияющую логическую ловушку в собственных рассуждениях. Договор был заключен вовсе не о физической защите города стенами. Договор был об обычной человеческой правде. О том, что Сайлас обязуется честно сообщать обо всём подозрительном, а Феликс взамен — оценивает факты трезвым профессиональным взглядом, без лишней паники, но и без замалчивания фактов.

Защита города была лишь той высокой целью, на которую Сайлас искренне надеялся. Но юридическое и моральное содержание договора заключалось исключительно в честности. И если он осознанно нарушит принцип честности прямо сейчас — Феликс перестанет ему доверять. А полностью потеряв доверие единственного мага-союзника, Сайлас останется один на один с неуемными идеями и властью мэра. Без критического внешнего голоса, который мог бы вовремя сказать твёрдое «стоп», когда глава города загорится очередной финансово опасной авантюрой.