Сингуреальность: Золотой след

Несмотря на отчаянное сопротивление Финка, союзнические силы взяли его в кольцо и, не считаясь с жертвами, транспортировали к панорамному окну, где очень долго и основательно показывали ему каждую деталь, по мнению Джуда неимоверно преображавшуюся при взгляде с большой высоты.

— А там статуя Свободы, видите? Да, я тоже, впервые увидев ее, запрокинул голову от восхищения, но все виды внизу, а не там, куда вы уставились… Луиджи, у человека разве может быть так сильно запрокинута голова и выпучены глаза?

— Не знаю, босс. Наверно, синдром Стендаля.

— Не иначе.

Спасло Мариуса то, что Голдмана ждали в Комитете по СМИ.

На пути к вертолетной площадке, когда практически бездыханного Финка уже тащили к лифту в подвал с заветным золотом, господин председатель банка крикнул своему ассистенту:

— В самом медленном лифте, понятно? Нечего тягать гостя, как мешок с картошкой. Еще уши заложит от скорости.

* * *

Офисы Комитета по СМИ располагались во многих городах мира, но в данный момент действия разворачивались в нью-йоркской штаб-квартире, что ютилась по соседству со зданием ООН, утопая в его тени. Комитет согласовывал интересы ведущих мировых корпораций, входящих в его совет, чтобы в нежные уши общества и уж тем более в его затуманенные мозги не попала ненужная информация. Секретарем этой организации был Киавелли — высокий поджарый мужчина смутного возраста между сорока и шестьюдесятью, решающий, каким новостям любезно открыть дорогу в эфир, а какие лучше отогнать на запасной путь истории или вовсе списать в утиль. Его длинные полуседые волосы гармонировали с белой рубашкой с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. Стильные джинсы и строгие туфли лишь дополняли образ неподвластного возрасту человека… по крайней мере возраст его не поддавался определению. Играя на противоречиях и желаниях ведущих консорциумов, Киавелли смог оседлать их всех и управлял самым главным — тем, что попадет в головы потребителей. Само собой, хороший человек в большую власть не попадет, но из попавших в нее Киавелли был меньшим из зол. Относительно. Миру еще повезло. Наверное. Нельзя это полностью исключать. Его усилиями каждая из корпораций находилась в узде, не имея шансов окончательно поработить всё и вся.

Впрочем, иногда приходилось решать очень сложные даже для такого мастера интриг, как Киавелли, вопросы.

— Плевать, что пространства не существует, — гневался он, — это я как-нибудь переживу. Но почему два года об этом никто не знал?

Киавелли сидел в своем кабинете с не самой оригинальной табличкой «Генеральный Секретарь», а через стол от него, ближе к дверям, стояла помощница Лидия — высокая женщина средних лет в свободном офисном костюме, с черными волосами, заколотыми карандашом. Из-за волнения ей очень хотелось кусать хоть что-нибудь, пусть даже свой карандаш, но она не помнила, куда его дела. Поэтому кусала то, что всегда оставалось под рукой, — ногти.

— Никто не пытался расшифровать нобелевский отчет, — кротко сказала она. — Их же никто не понимает. Поэтому просто сообщают короткой заумной фразой, за что вручают награду, и всё.

— Уже представляю, какой хаос начнется на заседании. Главы входящих в Комитет корпораций уже слетаются сюда. Чую в конференц-зале бойню и запах напалма.

— Попшикать там освежителем?

— Лучше зарином.

— Хорошо, записала.

— Нет, Лидия, стой. Последнее зачеркни.

— Освежитель?

— Зарин.

— А это что-то действенное? А то я готовила канапе с чесноком, и весь дом пропах…

— Лучше не налегать.

— На зарин или канапе?

Киавелли принюхался.

— Очевидно, на канапе. Ты что, принесла их сюда?

— Конечно. Коллеги просили.

— Ладно. Учитывая, сколько кровопийц к нам сейчас приедет, может и пригодиться.

Он поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. При безграничных финансовых возможностях Комитета Секретарь не стремился к демонстрации роскоши. Он и премии себе не выписывал. И взятки не брал. Его целью была сама власть, а компасом — совесть. Каждый вечер он хорошо засыпал с чувством выполненного долга и осознанием, что еще на сутки удержал абсолютную власть над миром, удержал ее подальше от форменных психопатов, коими кишело все его высокое окружение, ну за вычетом Лидии. Что поделать, ей очень шли каблуки.

— Перед началом собрания с вами хотел встретиться один… эм… робот. В смысле — бот.

— Бот? — удивился Секретарь, мерно вышагивая по кабинету, как делал каждый раз перед собранием Комитета.

— Он так себя назвал. Но сразу исправился на человека.

— Зачем же человеку называть себя роботом? В смысле ботом. — Киавелли задумчиво почесал седеющую щетину.

— Я навела справки. Подкидыш. Еще младенцем попал к ботам, в их нижний мир — как мы называем промышленные районы вокруг городов, куда человеку с тонким душевным устройством лучше не совать нос.

— И они его воспитали? Как Маугли в каменных джунглях?

— Ну почти… — Лидия попыталась вспомнить этот древний сюжет. — Все-таки боты относительно образованы и не отрезаны от остального мира. Он уже ждет в приемной.

— Иными словами: мимо него на собрание мне не пройти?

Лидия помотала головой, и пучок волос распался, высвободив из своих недр карандаш, который упал на ковер перед ней. Это важное событие уберегло остатки ее ногтей от полного истребления.

Выйдя из кабинета, Секретарь сразу уткнулся в крепкого парня двадцати с лишним лет, с короткими светлыми волосами, в футболке и брюках, без малейших признаков роботости на коже. В глазах тоже не было никаких намеков на компьюктивит, тем не менее он поприветствовал Киавелли как бот — поклоном.

— Приветствую. Мое имя Глум Фримен, я прибыл наниматься на работу, — отрапортовал он.

— Фримен — это фамилия роботов, — поморщился Секретарь. — А вы…

— Вырос в их семье. В анкете всё написано. Над ключами шифрования моих родителей. — Он потянулся рукой к лежащим на столе Лидии документам. — Вон там, на месте подписи. И лучше не называйте их роботами. Это дискриминационное слово, напоминает о старых временах рабства…

«Когда роботы делали то, для чего были созданы», — с теплой грустью подумал Киавелли.

— Значит, у тебя нет личной подписи? — спросил он.

— Только ключ шифрования. Вот он. — Глум достал из-под майки флешку, которую носил на цепочке, подобно тому, как христиане носят кресты.

Киавелли нахмурился. Он знал, до каких пределов безумия можно довести человека — как-никак он возглавлял Комитет по СМИ.

— Ну и зачем тебе мы? — в порядке вежливости выдавил из себя измученный подготовкой к собранию Секретарь.

— Хочу нести людям правду! Быть светочем истины!

— И ТЫ ПРИШЕЛ В КОМИТЕТ СМИ?! — Удивлению Киавелли не было предела.

— Ну да… — уязвленно протянул Глум и быстро попытался исправиться. — Я знаю, что у вас высокие стандарты, но я сделаю все, чтобы им соответствовать.

Секретарь осмотрелся в поисках места, куда можно сбагрить заблудшую душу, но никаких утилизаторов ботов поблизости не оказалось; да и после Глума этот утилизатор наверняка бы основательно засорился. Краем глаза Секретарь видел уходящий вдаль коридор, по которому уже шествовали главы, директора и председатели корпораций, собравшиеся в одном месте по совсем не праздной повестке дня.

* * *

В сторону зала для совещаний наперерез друг другу двигались главный банкир, председатель «МорганМани» Джуд Голдман, и главный технократ, директор «Райского Плода» Бен Борман. Понимая, что их фарватеры ведут к неизбежной встрече, банкир попытался повернуть (что было не так просто в прямом коридоре), чтобы лишний раз не видеть самодовольную физиономию правнука основателя инновационной компании, которую этот моральный вырожденец превратил в мировой конвейер по вытягиванию денег у желающих осчастливить себя людей. Но технократ не просто так свернул в этот коридор — он хотел поговорить с Голдманом кулуарно, до начала собрания.

Не сумев проскользнуть сквозь стену, Джуд повернулся к Бену и попытался растянуть на лице улыбку с небольшими вкраплениями радости от столь неожиданной, но мучительно приятной встречи. Получилось изобразить лишь мучительность.

— А-а, мистер Борман! Как же я рад вас видеть!

— Да ладно вам, я уже взрослый мальчик. Мне не нужна показная радость.

Влиятельный технократ презирал банкира в шестом поколении, чье генеалогическое древо, прежде чем дорасти до этого трутня с медвежьим лицом, настолько ссохлось и обескровело, что казалось удивительным, как этот тупица Голдман вообще дышит. Себя Борман, разумеется, мнил гением, лишь благодаря исключительности которого «Райский Плод» держится на плаву. Про такие понятия, как экономический ров, агрессивная монополия, коррупция и тотальное уничтожение конкурентов, он старался не думать — для этого есть советники, а свой разум лучше держать девственно чистым и открытым всему прекрасному, что мир может дать десятке богатейших людей.

— Увиделись бы на собрании, — раздраженно бросил банкир, с наслаждением представляя широко расставленные стулья, где никто не дышит тебе прямо в лицо и не прижимает к стене. — Оно через пять минут буквально вон в том помещении.

— Хотелось сначала узнать ваше личное мнение, — заговорщически сгорбился технократ. — Мне тут пришло резюме от первоклассного хакера. Хочет устроиться к нам за круглую сумму. Вы же знаете, как тяжело обратить взломщиков на светлую сторону. Направить их изощренный преступный ум на благо, а не во вред. На благо моей компании, разумеется.

Банкир не был самым последним идиотом, благо этому хорошо поспособствовали и «Райский Плод», и другие монополисты — недоразвитых потребителей становилось все больше, и средний IQ летел вниз. Джуд быстро сложил два плюс два.

— Уж не Евгений ли, чтоб его, Хренов?

— Он самый. Слышал про ту историю со взломом вашего банка. — Бен попытался состроить подобие соболезнования, но ничего, кроме необузданного злорадства, не выходило. Пластическая хирургия знатно опустошила его мимический арсенал интриг.

Пока технократ пытался совладать со своим лицом, банкир закипал, как биржевой индекс перед обвалом.

— Не сметь!

— Но как же свободный рынок труда…

— Он перестал быть свободным, когда этот хрен бросил нам…

— Хренов, — услужливо поправил его Бен.

— Когда этот Хренов бросил нам вызов! Теперь он аффилирован с нами! Пусть и в таком грязном ключе! — расходился в медвежьей ярости Джуд, источая в гневе запасы слюны. — Вы плюнете нам в лицо, взяв его на работу!

— Полегче, приятель. Пока что плюетесь лишь вы, — попытался утихомирить оппонента Борман, а заодно и выиграть паузу, чтобы вытереться платком. — Поэтому я и сообщил это вам приватно. Хотел прозондировать почву.

— Вы ее прозондировали! Наткнулись на чертову противотанковую мину! Фугас размером с этот кулак! — продолжал брызгать праведным гневом Джуд, не давая оппоненту времени, чтобы выжать платок. Для устрашения он принялся закатывать рукава.

— Знаете, у меня есть очень хороший психолог. Отправлю вам его контакты.

— Если такой же, как ваш пластический хирург, то увольте…

Но Бен, казалось, его не слышал:

— Я ведь не сказал, что мы нанимаем этого хакера. Просто обозначил текущую расстановку на поле.

Банкир хитро заулыбался. Но такая улыбка ничего доброго не сулила.

— А я обозначил свою позицию.

Технократ кивнул, пряча зависть к его мимике за своим натянутым лицом.

— Думаю, месяцок мы подержим его резюме непрочитанным. Но вечность тянуть не можем. В конце концов, его может нанять более мелкая фирма, и что тогда? Уж лучше пусть это будем мы, способные с вами договориться.

— За месяц мы поймаем этого хрена моржового и распнем на Таймс-сквер.

— Лучше на Красной площади.

— Что? — не уловил резкую перемену в диалоге банкир.

— Опросы общественного мнения за последние дни показывают, что для рейтингов выгоднее распинать людей там, — дал бесплатный деловой совет Бен. — И чисто между нами: а что именно этот хакер у вас украл?

— В том-то и дело, что ничего не пропало! Даже следов взлома нет! Как будто его и не было!

— Феноменальный талант, — уже с некоторым сомнением сказал технократ.

Они прошли несколько шагов в задумчивом молчании.

— Кстати, — замедлился Джуд, — вы не знаете, что значит «синдром Стендаля»?

— Я похож на врача? — брезгливо заметил Бен, ища санитайзер. — Обычно спрашиваю у ассистента, а он кру́глит в сети. Уточните у своего, уверен, он вам поможет.

Джуд задумчиво перемялся с ноги на ногу.

— Он это и произнес. Глупый детина, знаете ли. Наверное, глупейший ассистент в мире. Не хочу перед ним позориться.

— Однако же знает такие сложные термины… — оскалился технократ Бен. Подумал, что оскалился.

— Раз в год и палка стреляет, — невозмутимо сказал банкир.

* * *

Зал для собраний Комитета по СМИ располагался на первом этаже офиса и по документам числился как террариум. Это характеризовало не столько чувство юмора Киавелли, сколько его прагматизм — налоговая инспекция не решалась явиться в это крыло, чтобы посчитать площадь. Тень от соседней штаб-квартиры ООН маскировала это невзрачное здание, не позволяя простому обывателю сообразить, где именно вершится судьба планеты. Непосвященному казалось, что это — пристройка для хранения сломанных микрофонов и разбитых тапками памятных трибун ООН. Киавелли даже придумал особые сочетания наружной краски, чтобы люди, проходя мимо, просто не замечали этого здания. Даже робобомжи не сливали под него масло, отчего явно страдал соседний гигант.

Главы ведущих компаний уже заполняли тайный зал, в центре которого стоял большой круглый стол, призванный показать, что все тут равны, а Киавелли всего лишь один из них. Это усыпляло бдительность богачей, позволяя Секретарю с бо́льшим успехом продавливать свою волю. Вдоль серых стен стояли кофемашины, виски-машины, коктейль-машины и даже машины для самоуничтожения ботов[2]. Главной проблемой было не перепутать кнопки, иначе взбитые сливки сделают из тебя самого.

Массивный стол окружали удобные мягкие кресла, способные расслабить даже покойника. Ради власти Киавелли шел на любые хитрости. Его стул располагался напротив входной двери, подсознательно намекая, где же сидит глава.

Последними вошли главный банкир и технократ. Они молча кивнули и оглядели сидящих. Ничего нового — все те же лица: директор оборонного «ПиП индастриз», что в простонародье переводилось как «Пушки и Пули», глава кинокомпании «Заводной глаз», владелец спортивного «Хеми спортс», глава игрового «Юбивижн», промышленник из «Углерод плюс» и даже председатель профсоюза ботов. Имелись еще главы гильдии юристов, страховой компании «Платиилисдохни» и загробной «Сдохнулплати».

Попытка запомнить всю эту массовку была бы совершенно напрасной тратой времени. За исключением Киавелли, все они отличались друг от друга лишь массой (в случае со Смитом из «ПиП» — критической) и названиями брендов на галстуках.

— Вот все и в сборе, — провозгласил Секретарь, по-прежнему пребывая в свободной рубашке с подвернутыми рукавами, мол, он тут простой трудяга и не идет ни в какое сравнение с остальными гигантами мысли. — Перейду сразу к делу. Кто-то расшифровал нобелевское открытие двухлетней давности о несуществовании пространства и времени. Пока эта информация остается в даркнете, в подпольном разделе Сети, но что будет, когда она вырвется на свободу? Нам нужно понять, как это интерпретировать для масс.

Киавелли сделал паузу, молча оглядел собравшихся и продолжил:

— Если люди поверят, что пространства и времени нет, последствия будут… непредсказуемыми. Начнется брожение умов. Религии пойдут на принцип, а обыватели просто потеряют ориентиры. Мы не знаем, что изменится в обычной жизни общества, как это ударит по потреблению, но очевидно, что в любой непонятной ситуации люди первым делом начинают экономить…

— Но слово «экономика» разве не подразумевает… — обмолвился председатель профсоюза ботов мистер Джоуль, но быстро замолк под девятью выразительными и одним натянутым взглядом коллег.

— Конец света! — повысил накал страстей Мерлин Минск — глава кинокомпании «Заводной глаз».

— Ну не знаю… — задумался металлург Абрамов из «Углерод плюс». — Говорите за себя. Нам это отсутствие пространства до лампочки. Лишь бы продолжал гореть уголь.

— Вы не правы, — поправил его Киавелли. — Никто точно не знает, как люди отреагируют на такую новость.

— Вот именно! — вмешался спортивный функционер Клюквин. — Все акции упадут. Какие-то меньше, какие-то больше, но пострадают все. Люди будут напуганы!

— Страх — двигатель прогресса, — самодовольно сказал глава оборонки Смит и вальяжно развалился в кресле, которое жалобно скрипнуло под двумя центнерами его уже давно не баллистической формы. — Кризисы рождают конфликты, а конфликты дают развитие…

— Развитие ваших оборонзаказов! — фыркнул киношник Минск. — Люди в первую очередь начнут экономить на искусстве. И что потом? Падение нравов, бескультурье, грабежи.

— Нет, нет! Вы что! Нельзя этого допустить! — завопил глава страховой «Платиилисдохни».

Но не все разделяли его пессимизм.

— Сеймур Смит из оборонки прав. В поджогах и паре миллионов лишних смертей нет ничего страшного, — философски заметил владелец загробной компании «Сдохнулплати» мистер Пратт.

По залу прокатился короткий смешок Киавелли, и все обернулись к нему.

— Не сомневаюсь, что компания по оцифровке загробной жизни выиграет на первых порах, но что потом? Акционерам нужен стабильный доход, а от кризиса беднеют все. Чем больше у вас окажется клиентов, тем сложнее будет расширять мощности и тем дороже станут следующие подписки на жизнь после смерти. А у людей уже не останется ни денег, ни желания вам платить.

— Вот-вот! Секретарь прав! — не унимался страховщик. — С другой стороны… Если немножечко, совсем чуть-чуть напугать людей… это явно увеличит поток страховых взносов…

— Спустив камень с горы, мы уже не сможем его остановить, — вздохнул Пратт. — Как бы я ни хотел роста загробных подписок, мой бизнес здесь самый молодой и действительно не осилит такого наплыва клиентов.

Он был единственным в этом зале, кто сам заработал свои миллиарды, а не получил в наследство вместе с генетическими дефектами. Он буквально прогрыз себе путь на Олимп, точнее в эту подсобку, создав монополию на загробную жизнь. Если мозг упавшего с крыши или сбитого лимузином бедолаги успевали найти работники службы «Сдохнулплати», они подключали его к нейронному интерфейсу в капсуле и личность продолжала существование в райском мире. Разумеется, если у нее были на это деньги.

Здесь, среди тупиц, окончивших одну и ту же элитную, но совершенно бесполезную школу, Пратт ощущал себя волком в курятнике… ну или вараном в террариуме. Однако же, какими бы глупыми ни были остальные, они обладали всей необходимой коллективной властью, чтобы отбиваться от вот таких нуворишей и продолжать владеть миром по эту сторону от нейронного интерфейса.

— Но как это возможно? — опешил Голдман. — Отсутствие пространства… Вот же оно — прямо передо мной.

— Будь у вас глаза и мозг птиц или рыб, вы бы увидели совершенно иной мир, — подметил Киавелли. — Не доверяйте тому, что может вас обмануть. Говорю вам как управляющий СМИ.

— А жуки-навозники вообще путешествуют благодаря свету Млечного Пути! — добавил Бен Борман из компании «Райский Плод». — Кто знает, чем для них является наша галактика?

— Может быть, просто шоссе, — донеслось из зала.

— Но тогда и расстояния ничего не значат? И скорости? Падающий камень не падает, а яблоко… о боже, Ньютон! — раздался еще один голос. — Еще один обманутый яблоком!

Глава кино Мерлин Минск встал и начал нервно ходить по залу. Новость (пока еще тайная) застала его утром, перед прыжком с парашютом. К счастью для себя, он не стал примерять на себя новые горизонты знаний, говорящих, что нет пространства между самолетом, из которого он прыгнул, и землей, к которой летит. Предпочитая известную осторожность при виде всего нового, Минск все же дернул кольцо парашюта, и его тело, появившееся за миллиард лет обманутой эволюции, не расшиблось в лепешку о то место, которое жуки-навозники считают чем угодно, но только не землей, по которой мы ходим.

— Представляете, какая сила заключена в этом знании? — задумчиво спросил Смит, потягивая сигару в форме новейшей боеголовки его компании.

Сильные мира сего забеспокоились. Но сильнейший из них сохранял хладнокровие.

— Мы должны решить, что с этим делать, — выдохнул Секретарь.

— Два года! — не мог успокоиться Минск. — Это открытие лежало у всех на глазах два года, но никто в нем не разобрался!

Киавелли устало напомнил ему прописную истину:

— Никто ведь не понимает их сути. В пресс-релизе Нобелевского комитета значилось: «За новую квантово-струнную модель Венециано-Москвиной». Все с умным видом прочитали, зазубрили на всякий случай, чтобы не прослыть на званом ужине дураками, и на этом все. А сегодня утром какой-то тип из даркнета расшифровал работу и объяснил ее на простом языке.

— Москвина — это та, кто, собственно, совершила открытие. Венециано, насколько я знаю, давно умер. Просто он стоял у истоков теории струн, — блеснул знанием Пратт.

— Все верно. — Киавелли откинулся на спинку кресла, но, ко всеобщему удивлению, она не поглотила его как пена морская, а лишь расслабила спину и заставила слегка улыбнуться. — Алиса Москвина — самая молодая лауреатка Нобелевской премии по физике. Исчезла, кстати, два года назад. Сошла со сцены публичной жизни.

Сеймур Смит убрал от лица сигару и с загадочным видом склонился вперед.

— Что же ее побудило? — удивился он. — Явно не отсутствие пространства-времени, это ведь расшифровали только сейчас.

Киавелли тяжело выдохнул и обреченно прикрыл глаза.

— Москвина сразу знала, в чем суть открытия. Это ведь она его сделала!

— Ах да, точно, — по-военному буркнул Смит.

В одно мгновение все застыли в немом вопросе. Даже самым примитивным умам, с трудом окончившим элитную школу властителей мира, хватило мозгов, чтобы понять:

— Тот, кто владеет знанием, — владеет миром! — пискнул кто-то себе в ладонь, не стремясь выходить на первый план, но достаточно громко, чтобы его услышали.

— Знанием владеет Москвина. Значит, тот, кто владеет ею… — сказал Смит и быстро уточнил, чтобы не попасть под удар главы гильдии юристов: — В переносном смысле, конечно. Работает с ней, я хотел сказать… Тот получает невероятное преимущество… Куда делась моя сигара?

Запахло жареным. И не только потому, что Смит потерял сигару в складках кожаного кресла. Все сидящие за столом принялись нервно коситься по сторонам, награждая друг друга взглядами, полными подозрения.

— Но начнется война! — испуганно сообщил Смит, чем здорово удивил остальных, прекрасно знавших, что война — главный источник его дохода. — Я имею в виду не обычную войну, которую мы сейчас пытаемся устроить в Африке, — тут же поправился он. — Война между монополиями… простите, господин юрист, я хотел сказать: между уважаемым бизнесом, просто раздавит нас! По отдельности мы как прутья.

Поднялся гвалт. Каждый из присутствующих принялся выражать свое негодование, стараясь перекричать соседа. Террариум явил свою суть. Киавелли попытался всех успокоить, но его слова утонули в массовой истерии. Тогда он пошел на отчаянный шаг, выудив из рукава залежавшегося там джокера.

— У меня тут завалялось расследование про монополии, — тихо проговорил он. — Давно ждет места в эфире…

От воцарившегося молчания затрещало в ушах. Через секунду послышалось тикание стрелки настенных часов, а вместе с ним раздались нервные сглатывания и звуки оттягиваемых в сторону воротников, которые, как внезапно оказалось, всем стали очень тесны.

— Вы же это не всерьез? — робко спросил технократ Бен Борман.

— Нет, что вы. Просто держу в уме. Надо было всех успокоить. — Секретарь встал, громко отталкивая назад кресло, чтобы все подсознательно поняли, кто тут альфа-самец. — Коллега только что справедливо сравнил каждого из нас с прутиком. И только вместе мы прочны как… пучок прутьев.