Сиротский приют госпожи Демидовой

Без усов, с бритой головой отец выглядел непривычно, и оттого они с Феликсом чувствовали себя сковано в его присутствии. Да и морщин на лице родителя прибавилось, а у рта залегла жесткая складка.

— Значит, слухи не врали. Демидова. Внебрачная дочь, — и князь хмыкнул. Потянулся было по привычке к усам, потом вспомнил, что их нет и помрачнел.

— А с чего Демидов на нас ополчился, тоже не врут?

Николай отвел взгляд. Он знал, что отец спросит об этом, но говорить родителю о его измене было непросто…

Удар отец выдержал стойко, только побледнел сильно, и Феликс обеспокоенно подал ему стакан с водой.

— Элим мой сын? – прохрипел князь и залпом осушил половину стакана.

— Не может быть. Ольга Васильевна и я… Никогда.

Тут он осекся, зашевелил губами, словно что-то подсчитывая и на всякий случай уточнил:

— Элиму же пятнадцать было?

Николай кивнул.

— Вот ду-у-рак, — простонал отец. – Чуял ведь – что-то не так.

И замолчал, не став раскрывать подробности...

Глава 4

Целитель не обманул, и через три дня меня выписали из больницы. Чувствовала я себя неплохо – только слабость осталась. Даже аппетит начал возвращаться.

— Вам нужно питаться минимум пять раз в день, — проговорил мне напоследок Филимон Аркадьевич. – И если снова почувствуете себя плохо – обязательно покажитесь.

Я обещала.

Ожидавший у палаты Владимир Михайлович подхватил мой чемодан. Держа под локоть, он провел меня через толпу карауливших газетчиков, забросавших нас вопросами, по большей части глупыми, но были и такие, за которые хотелось влепить пощечину.

Кто-то крикнул, собираюсь ли я еще замуж за Орлова-Давыдова или может, мне Юсупова подавай. Собака какая!

— Спокойно, не отвечайте, — тихо проговорил, наклонившись ко мне, мужчина.

Они бы и выйти мне не дали, но значок дворцового мага и выражение лица Владимира Михайловича отпугнули самых наглых.

— Неужели все еще не утихло? – удивилась я их ретивости.

— Что вы, — усмехнулся Владимир Михайлович, — вокруг вашего дела столько загадок, что для писак дело чести вывести нас на чистую воду.

Я страдальчески вздохнула. Быть выведенной на чистую воду не хотелось. Сейчас общество верило в то, что я пыталась спасти сходящего с ума отца, а уж в процессе спасения вскрылись детали убийства. Если они узнают о расследовании, моем обмане – шумиха поднимется в два раза больше. Мне даже отъезд на Урал не поможет – найдут и там.

Прокопий Прокопьевич снова ехал в чемодане, он же хранил кошель с деньгами, который забрал себе со словами: «У меня надежнее будет». Я даже в него заглянуть не успела.

И сейчас ехала домой, полная грустных мыслей о тех, кто меня там встретит.

В живых у отца оставались две родные сестры, обе младшие. Мария – моя тезка – была замужем за подполковником Николаем Егоровичем Сафоновым и имела двоих детей: мальчика и девочку. Вторая — Елена, как трепались злые языки, пошла нравом в мать, чья жизнь, казалось, целиком состояла из скандалов и мужчин. Мне верилось, что до сих пор фамилия Абаза вызывала нервный тик у императорской семьи, настолько она в свое время вывела их из себя романом с великим князем Николаем Константиновичем, от которого даже родила двух внебрачных детей. После ухитрилась выйти замуж за Павла Сумарокова-Эльстона, брата Феликса Феликсовича. Роковая женщина, как прозвали ее в высшем свете.

Вторая сестра Елена выскочила замуж за гуляку и игрока, который очень быстро оставил ее без денег и приданого, промотав все.

Брат согласился принять на содержание младшую сестру при условии, что она разведется с мужем. Развод состоялся, и Елена какое-то время жила в особняке, но не сошлась характером с женой брата и съехала в мебелированные комнаты.

После смерти Ольги Васильевны, Елена начала частенько появляться у нас то на обедах, то на ужинах, однако переезжать не стала. Замуж больше не вышла, хотя те же злые языки трепались о мужчинах, которые появлялись у нее в комнатах. Говорили о романе с женатым мужчиной, добавляя «Гулящая, вся в мать». Вот тут я была не согласна. Александра Александровна, несмотря на скандальность своих похождений, успела два раза побывать замужем и один раз – фавориткой великого князя. А ее дочь свое счастье так и не устроила. Интрижки не в счет. Ими сейчас никого не удивишь.

Еще у отца были две единоутробные сестры от второго брака матери, которых я никогда не видела. Да и они не особо интересовались Демидовской родней.

Мое же положение напоминало замок, построенный на песке. С признанием отца сумасшедшим, я лишалась его защиты и содержания. У меня больше не было права жить в особняке на Большой Морской, пусть там и оставалась моя комната, а сам дом выстоял лишь благодаря моим силам. Но кого из отцовой родни это волновало? Их заботило лишь то, сколько они смогут получить после лишения отца состояния, а я для них напоминание о том, что их часть могла быть чуточку больше…

А вот титул не достанется никому – мой отец не оставил после себя наследника мужского пола.

— Мария Павловна, вы позволите вас проводить? – уточнил Владимир Михайлович, и я поняла, что он думает о том же – не выставят ли меня сразу на улицу.

— Буду признательна, Владимир Михайлович, — призналась я честно.

Посмотрела ему в глаза и спросила:

— Все так плохо?

Мужчина неопределенно пожал плечами.

Мы ехали на извозчике по Невскому проспекту, ярко залитому весенним солнцем. Голубое небо было разбелено высокими шапками облаков, отчего казалось, что где-то невидимые великаны взбивают сливки, готовясь к пиру.

На проспекте кипела привычная жизнь. Блестел богатыми витринами Елисеевский магазин — за огромными стеклами сверкали хрустальные люстры, громоздились горы заморских фруктов и поблескивали золотые обертки конфет. Роскошь притягивала взгляды прохожих, и многие останавливались, чтобы разглядеть диковинки, выставленные напоказ.

По тротуарам сновали разносчики с лотками, ловко огибая прогуливающиеся пары — они предлагали горячие пирожки, сбитень, газеты или только что испеченные крендели.

Их звонкие выкрики смешивались со скрипом колес, цоканьем копыт и рычанием моторов.

Дамы — под обязательными кружевными зонтиками — неспешно прохаживались вдоль витрин, изредка кивая знакомым. Кавалеры в котелках и цилиндрах почтительно придерживали спутниц под локти, и вся эта пестрая, нарядная толпа казалась ожившим полотном старого мастера.

— Вам виднее, что следует ожидать от родни, но я бы готовился ко всему, — произнес после долгой паузы Владимир Михайлович. – Сегодня будет объявлено решение Дворянской опеки о назначении опекуна господина Демидова, а также о наследниках.

Поразительно быстрые сроки. Видимо, власти всеми силами пытались вычеркнуть моего отца из памяти. Был человек и нет его. И хотя человек все еще был жив, общество последовательно уничтожало упоминания о нем.

Я не тешила себя надеждами. Безумие не излечимо. К нему можно долго идти, оттягивая кризис, но вернуть утерянное невозможно. А следом за разумом начинало быстро угасать и тело, так что жили безумцы недолго.

— Думаю, мы вовремя, — глянув на часы, сказал маг.

Пролетка подъехала к дому, у которого успели убрать мусор, но не починить – и вместо атлантов из стены торчали обломки камня, часть окон продолжала зиять провалами, однако где-то уже блестели новенькие стекла. Жизнь продолжалась.

— Барышня! – за входной дверью на меня налетел вихрь, пахнущий чесноком и кислой капустой. – Отощали-то как. Одна тень осталась. Совсем вас заморили в больнице-то!

Аксинья. А я, оказывается, соскучилась по ее бурному темпераменту.

— Ты-то здесь какими судьбами? – искренне удивилась я.

— Как вы пропали-то, мы сперва искать вас стали, а уж опосля новости из дома пришли – вы в Петербурге оказались. Прям чудеса какие-то!

Не чудеса, а обман. Газетам было сказано, что я никуда не уезжала, оставшись в Петербурге из-за беспокойства о состоянии батюшки.

А про подмену личности и фамильяра… Кому нужно – догадались, остальным и знать не следовало.

— Барин-то, вот незадача, с ума сошел. А что еще хуже, — Аксинья понизила голос, – убойцем оказался. Ну мы и решили вернуться, а то как же вы без нас?

Тут Аксинья заметила за моей спиной Владимира Михайловича и мгновенно преобразилась: коса была переброшена на внушительную грудь, плечи расправлены, а на лице появилось выражение «Милее меня на свете нет».

Знакомо. Кто-то вышел на охоту, оценив возможного жениха.

Я выразительно кашлянула, прошептав еле слышно:

— Это дворцовый маг, — но служанка и сама разглядела медальон на груди Владимира Михайловича, испуганно попятилась, округлив в ужасе глаза и прикрыв ладошкой рот.

— Это-сь… Как же-с…

— Владимир Михайлович любезно меня сопроводил из больницы, — пояснила я, пока она не рванула по дому с воплем: «Убивать пришли!».

На самом деле служба Владимира Михайловича даже арестами не занималась, не то что казнью преступников. Но простой народ искренне верил, что любой маг на службе – враг, а не друг, и его стоит обходить десятой дорогой – от греха подальше.

— Фройлян Демидова, — на входе застыла скорбная фигура вся в черном.

— Фрау Вильгельмина, — я тепло улыбнулась и шагнула к ней, раскрывая объятия. – Ужасно рада вас видеть.

Пусть это и было глупо, но я действительно была рада видеть свою черствую, как сухарь, гувернантку. Она была частью той моей жизни, о которой я буду жалеть: с уроками немецкого, прогулками, тайными занятиями магией и, главное, с живым Элимом.

— Фройлян Демидова, — строго повторила гувернантка, и вдруг ее подбородок затрясся, на глазах выступили слезы, и она сама шагнула ко мне в объятия. Запах нафталина и лаванды. Мое прошлое, с которым придется попрощаться. Внебрачной дочери не полагается гувернантка. Мне и фамилия Демидова не полагалась, но отец смог получить разрешение для меня.

— Я так испугать, что ви умереть, — проговорила мне на ухо эта совершенно невыносимая женщина.

— Ваш фамильяр, — она чуть отстранилась, но тут же понизила голос: — Потом. Позже.

А в холл вплыла Мария Александровна.

Моя тетушка была невысокой и слегка полноватой. Над ниткой жемчуга нависал второй подбородок, пухлые пальчики щедро украшены перстнями. Курносый нос, жиденькие бровки, тщательно завитые локоны – Мария Александровна не унаследовала от матери красивой внешности роковой женщины, зато могла похвастаться очаровательной улыбкой, которую частенько использовала как оружие.

Она обожала смотреть на собеседника с доброй снисходительностью и заботой, как мать – на шаловливое дитя. Но я-то знала истинную цену ее заботливости. Тетушка была первой, кто заявил, что мне нет места в доме. Что деревенскую дикарку следует немедленно отправить в пансион. Все равно какой, лишь бы соседи не судачили о том, что они изводят девчонку. И глядя мне в глаза, прибавила, что я должна быть безмерно благодарна отцу за оказанную мне милость.

Главный урок, который я усвоила в общении с ней — я всегда должна была быть хуже ее детей. Хуже читать, писать, знать иностранный язык, а главное, не показывать силу своего дара. Иначе тетушкина «забота» обрушивалась на меня с новой силой, убирая те крохи свободы, которые у меня были.

Год назад она начала говорить о том, что меня нужно выгодно продать замуж. Исключительно ради меня самой.

И она же попеняла отца тем, что он меня балует, вывозит в театр, оплачивает мне гувернантку и зачем-то еще учит иностранным языкам. В ее понимании будущей жене мелкого помещика или чиновника этого совершенно не требовалось.

«Не по средствам», — говорила она брату, недовольно поджимая свои пухлые губы.

Ее дочь во всем копировала мать, разве что не умела пока прятать высокомерие. При виде меня она задирала нос и смешно его морщила, словно перед ней оказывалась грязная лужа. Разговаривала она со мной, цедя слова сквозь зубы.

А вот сынок Марии Александровны доставал меня изрядно. То лягушку подсунет в туфель, то грязь на платье нальет, то еще какую-то мерзость по малолетству учудит.

Но это были мелочи жизни, потому что гостила Мария Александровна у нас довольно редко, проживая с мужем далеко от столицы.

Ее сестра Елена Александровна в вопросы моего воспитания или содержания не вмешивалась. Она вообще мало обращала на меня внимания. А если мы встречались, отводила взгляд и моргала, словно ей в глаз соринка попала.

Наверное, потому я относилась к ней гораздо лучше, чем к Марии Александровне и двум ее несносным отпрыскам.

Подойдя к нам, тетушка оценила расположение «войск неприятеля». От ее внимательного взгляда не укрылись ни мой скромный наряд, ни стоящий за моей спиной Владимир Михайлович, ни его форма со значком магической службы дворца. И чем дольше тетушка разглядывала Владимира Михайловича, тем шире становилась ее улыбка.

— Дорогая племянница! – выдохнула она, раскрывая свои пухлые объятия. — Я так рада тебя видеть, бедная моя девочка! Такая беда! Такая беда!

Руки были сложены обратно, не дожидаясь, пока я подойду и прильну к пухлой груди. Тетушка достала из рукава кружевной платок, медленно приложила его к глазам и промокнула так и не выступившие слезы. Впрочем, огорчение на ее лице было искренним.

— Мария Александровна, я тоже рада вас видеть, — присела я в неглубоком книксене, как и положено воспитанной племяннице.

— Ну проходите, проходите, не стойте у двери, — пригласила она нас в гостиную, словно уже была хозяйкой в этом доме.

В комнате были видны поспешные попытки наведения порядка. Чехлы с мебели были убраны, открывая желтый, уже порядком потертый шелк на диванах и креслах. На лакированном гарнитуре не было заметно пыли, однако на стенах неуютно темнели пустые пятна из-под картин.

Интересно батюшка успел их продать или они убраны куда-нибудь на чердак в ожидании продажи? Впрочем, состояние отца меня не должно волновать — я не имею права ни на одну монету из его наследства.

Я коротко представила Владимира Михайловича, и мужчина вежливо поцеловал протянутую ему пухлую ручку.

— Ты небось голодна после больницы, а у нас обед только через два часа, — огорченно всплеснула руками Мария Александровна.

— Не переживайте, тетушка, я продержусь, — улыбнулась ей.

— Вот и чудесно, — одобрительно кивнула она мне, нервно комкая платок. – Сейчас к нам должны пожаловать из Дворянской опеки и уездного суда… Объявить о наследстве.

Так вот почему она нервничает. Что ж, понимаю. Насколько я знала, Мария Александровна с мужем жили довольно скромно. И любая денежка им будет в радость. А тут один Вишневец тянет на приличную сумму. Впрочем, я не уверена, что там что-то останется после выплаты долгов. Батюшка излишне увлекся ремонтом, вложив в поместье приличные деньги. И сейчас все его кредиторы толпятся в очереди на получение выплат по закладным.

— Голубушка, у нас гости? — в гостиную заглянул муж Марии Александровны. Он был высок и настолько худ, что даже пошитый у портного костюм болтался на нем, как на вешалке. Лысина на голове была старательно прикрыта зачесанными волосами, а усы ежиком торчали из-под длинного носа.

С моей тетушкой они представляли забавную пару. Она – маленькая и пухлая, напоминавшая ромовую бабу. А он — рыбу тараньку, усохшую на солнце.

— Подполковник Николай Егорович Сафонов, — представился мужчина, горделиво щелкнув каблуками.

Владимир Михайлович назвался, и мужчины пожали друг другу руки. Мне дядюшка лишь кивнул.

Только мы расселись, как в гостиную влетела раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Елена Александровна — моя вторая тетушка. Увидев меня, она словно налетела на невидимую стену, остановилась, впившись в меня взглядом, и на ее лице промелькнула гримаса отвращения.

Мужчины при ее появлении поднялись, однако Владимир Михайлович был скрыт от взора тетушки спиной подполковника, потому играть спектакль женщина не стала.

— Что эта нагуленная здесь делает? – резко спросила она. — Милостыню пришла просить? Так у нас самих ни копейки. Есть и то скоро нечего станет. Гони ее в шею, чтоб духа ее здесь не было! Будь я позором рода, постыдилась бы к честным людям на порог показываться.

Грубые слова вылетали из ее некрасиво перекошенного рта словно мусор из ведра, а я думала о том, что на ее довольно миловидном лице уже видны первые морщины. И несмотря на модное в этом сезоне платье в полоску, а также румяна и помаду на лице, выглядела она изрядно уставшей. А может тому виной была злоба, прибавившая ей лет.

— Тетушка, не сердитесь, — проговорила я мягко, сдерживая гнев, — мне некуда было идти после больницы. Надеюсь, не слишком вас обременю, если останусь в доме до того, как мне подпишут бумаги на приданое. После я покину вас и более не побеспокою.

— Приданое?! — взвилась Елена Александровна с таким видом, словно я забралась к ней в карман и вытащила оттуда все деньги.

— Ты еще смеешь говорить о приданом, безродная девка! Мало тебе было того, что брат тебя кормил, поил все эти годы. Еще и нас разорить хочешь?

Сцена становилась все более безобразной, и судя по потемневшему лицу Владимира Михайловича он был на грани того, чтоб вмешаться, но не успел.

Мария Александровна поспешила исправить положение.

— Тише, сестрица, тише. Не видишь, у нас гость, — произнесла она с намеком.

И Елена Александровна наконец заметила Владимира Михайловича. Лицо ее мгновенно разгладилось. Взгляд потеплел, ресницы мелко задрожали, а на щеках появился румянец. И мне подумалось о том, что статный мужчина в форме всегда производит сильное впечатление на женские сердца. Даже на такие злобно-черствые, как у моей тетушки.

— Владимир Михайлович, — представился маг, многозначительно откашлялся и проговорил: — Я здесь по поручению его императорского величества. За заслуги перед короной государь пожаловал Марии Павловне годовое содержание, так что она вас не обременит и не разорит.

Тетушки пораженно замерли. И столько всего прозвучало в словах мага намеком, что Мария Александровна аж задохнулась — ее грудь от волнения заходила ходуном, а Елена Александровна пошатнулась, однако передумала падать в обморок. Мои заслуги перед короной, пожалованное государем содержание и приданое, которое теперь наверняка уже будет выделено, их до смерти впечатлили.

А вот оценивающий взгляд дядюшки мне весьма не понравился.

— Уверен, и вопрос с приданым вскорости решится, – добавил маг, словно не замечая повисшего в комнате напряжения. – И так как лишь благодаря усилиям Марии Павловны этот дом остался стоять, будет справедливо, если вы позволите ей пожить здесь до оформления документов на поместье.

Скажи это я, меня бы растерзали. Однако слова дворцового мага, за которым стояла власть, нельзя было отбросить в сторону, как шелуху от орехов.

— Безусловно вы правы, — первой отмерла Мария Александровна.

Она всегда умела быстро справляться с эмоциями. Все-таки двое детей – великая школа жизни.

— Мы все понимаем, Владимир Михайлович, и крайне признательны вам за участие в судьбе нашей дражайшей племянницы.

Я стала уже дражайшей, и это пугало.

— Конечно, она может остаться здесь и пожить какое-то время, — с застывшей на губах улыбкой заверила мага Мария Александровна.

— Мы за ней присмотрим, — поддакнул Николай Егорович, и что-то в его взгляде заставило меня насторожиться.

Елена Александровна тоже отмерла, но говорить ничего не стала. Развернулась и без объяснений или извинений сбежала из гостиной.

Похоже, я была не права, когда радовалась ее равнодушию. За ним кипела ненависть, которую та не считала нужным показывать.

Дальше Владимир Михайлович откланялся. Перед уходом он, наклонившись ко мне, прошептал:

— Если возникнут проблемы, сразу дайте мне знать. Ваши родственнички могут и не прислушаться к моим словам.

Я коротко пожала его руку, чувствуя невыразимую признательность к человеку, который только что стал стеной между мною и тетушками.

— Благодарю вас, Владимир Михайлович. Вы снова спасаете меня.

— Это не спасение, Мария Павловна, — усмехнулся он. — Спасли вы нас в ту ночь, когда не дали обрушиться крыше на головы. А сейчас я лишь делаю вашу жизнь проще. Удачи вам и не забывайте, что вы сильнее этих женщин.

И это действительно было так. Судьба иногда любит дурно пошутить. Ни одна из сестер моего отца не унаследовала родовой дар Демидовых. Моя же младшая сестренка, погибшая вместе с матерью, не успела проявить никаких способностей. Единственный наследник оказался неродным, еще и с даром проклятийника. И только я, внебрачная дочь, могла бы стать достойным продолжателем дела Демидовых.

Глава 5

Из Дворянской опеки к нам прибыла целая делегация: уездный предводитель дворянства, два писаря, уездный судья, секретарь и поверенный Демидовых.

Мы расположились в столовой, где был удобный длинный стол. На нем мужчины разложили документы.

Я устроилась с краю, старшая тетушка с мужем – по центру, ее сестра рядом. Для Елены Александровны я снова стала пустым местом, что меня более чем устраивало.

Уездный предводитель — строгого вида мужчина в черном сюртуке – сухим и насквозь пропитанным канцелярией голосом зачитал постановление. Поскольку Павел Александрович был лишен всех прав, его имущество приравнивалось к выморочному и переходило к законным наследникам — его родным сестрам, Марии и Елене.

Назначение же опекуна касалось только личности Павла Александровича: опекун должен был заботиться о его содержании и представлять его интересы в суде. Эту обязанность возложили на Марию Александровну.

После председателя слово взял судья и начал с перечисления законов, регулировавших наследство.

Далее он перешел к самому интересному: сестры получали равные доли наследства. После шло недолгое перечисление оставшихся после уплаты долгов домов, земель, поместий и паев в «Семейно-паевом товариществе Нижнетагильских и Луньевских заводов».

Я не подсчитывала, сколько там всего получалось, но судя по огорченно-вытягивающемуся лицу Николая Егоровича, доставалось им немного.

— А коллекция? — дрожащим голосом спросила Мария Александровна, когда перечисление было закончено, и судья объявил, что окончательная сумма будет известна примерно где-то через месяц, после чего наследницы смогут вступить в права наследства.

— У моего брата была очень дорогая коллекция картин. Здесь ее нет, — и она бросила выразительный взгляд в мою сторону, словно я была виновата в ее исчезновении.

— К сожалению, госпожа Сафонова, коллекции картин в описи нет.

И судья демонстративно прошелся пальцем по списку.

— Вот перечень редких книг в поместье Вишневец, а картин ни здесь, ни там не наблюдается.

Елена Александровна аж подавилась от такой новости. И ее взгляд тоже метнулся ко мне.

— Нас ограбили, — проговорила она с отчаянием, продолжая меня буравить полным ненависти взглядом. И гадать не нужно было о том, кого назначат главной подозреваемой в ограблении.

— Если вы в этом уверены, — в голосе судьи прозвучало недоверие, — подайте официальное прошение. Будет возбуждено дело и проведено расследование.

— И подадим! – со злостью стукнула по столу Елена Александровна.

Сестра предупреждающе кашлянула, осаживая ее.

Судя по выражению лица старшей тетушки, она сейчас усиленно размышляла о том, как найти пропавшие картины или деньги, вырученные за их продажу. Сумма на счету отца была явно недостаточной для столь крупной продажи.

А найдя, не сообщать об этом, дабы деньги не стали добычей кредиторов.

Меня вопрос с картинами волновал меньше всего. Гораздо больше меня интересовало, не выгонят ли меня из дома и не дойдут ли до пыток тетушки в желании добраться до припрятанной где-то коллекции отца.

Уточнить у судьи деталей моего дела я не успела — мужчину с двух сторон атаковали родственники. Оставалось надеяться, что Владимир Михайлович сможет ускорить рассмотрение. Должен же он понимать, что долго терпеть мое нахлебничество тетушки не станут. Хотя сейчас ситуация изменилась, и меня вряд ли выпустят из дома, пока не убедятся, что я ничего не знаю о картинах.

Обед проходил в напряженном молчании. За стол не пригласили Вильгельмину, и я надеялась, что гордая немка не покинет дом, не поговорив со мной.

То, что она смогла распознать моего фамильяра, не удивляло — фрау была одаренной. Вероятнее всего она стала свидетелем насильственного разъединения с личиной. А вот то, что она не стала кричать об этом на каждом углу, заставляло задуматься.

И о чем таком желала поговорить со мной бывшая уже гувернантка?

А ведь я была уверена, что она ищет себе новое место, стремясь оказаться как можно дальше от скандала с Демидовыми.

Однако она здесь…

После обеда я прошла в свою комнату. И с удивлением обнаружила там сидящих на знакомых мне сундуках Вильгельмину и Аксинью. Обе о чем-то оживленно переговаривались, словно были закадычными подружками, хотя сложно было заподозрить двух столь разных людей в симпатии друг к другу.