Сиротский приют госпожи Демидовой

— Я ошибался, ваше величество, — признался мужчина.

— Мы все погорячились с этим делом, — согласился царь, не дав ему взять вину целиком на себя. – Что же… В виду открывшихся обстоятельств, я разрешаю дополнительное расследование. И если оно подтвердит вину Демидова, я подпишу указ об их освобождении.

— Мудрое решение, ваше императорское величество, — с облегчением произнес Владимир Михайлович и… остался на месте.

— Что-то еще? – обернулся к нему от иконы царь.

— Сущий пустяк, — напряженно улыбнулся тот. – Госпожа Демидова сыграла важную роль в расследовании. Вынужден признать, без нее мы бы не справились.

— Внебрачная дочь, — недовольно проговорил царь. — Хотя о чем я говорю, когда мой собственный брат заявляет мне, что готов признать своего внебрачного сына и жениться на этой, — на лице Николая промелькнула брезгливость, — женщине. Если императорская семья ведет себя так, то что требовать от подданных? И что вы хотите для Демидовой?

— Сохранить ей приданое и назначить содержание.

— Насчет приданого – согласен. В конце концов даже талантливой девице нужен присмотр, а с приданым она легко выйдет замуж.

— Боюсь, ваше величество, замуж она не торопится, — осторожно проговорил Владимир Михайлович, а то с царя станется требовать свадьбу Демидовой, дабы поставить красивую точку в этом деле.

Николай II нахмурился.

— И что же нынче угодно образованным, красивым, да богатым барышням? — и в его голосе послышалась усталая досада, не имеющая, впрочем, никакого отношения к Демидовой. — Все им неймется чего-то. Эмансипация эта… И чего она желает? В университет? В сыскные чины?

— Всего лишь открыть сиротский приют, — терпеливо проговорил Владимир Михайлович.

Царь удивленно вскинул брови, покачал головой и согласился:

— Что же… Приют дело полезное. Мы даем наше позволение. Давайте бумагу. Знаю, что у вас она приготовлена. Я подпишу, а то моя дочь спать мне спокойно не даст. Я ее знаю. Небось, уже взяла Демидову под свое крылышко, — и глаза императора потеплели.

Глава 2

Владимир Михайлович появился лишь к обеду, и судя по его виду, спать этой ночью он тоже не ложился. Правую половину туловища маг оберегал, стараясь не работать рукой, и Николай глянул на него сочувствием, а вот Феликс с завистью. Если бы брат раньше знал, что в корпусе дворцовых магов так весело, давно попросился бы к ним на службу, чем довел бы матушку до нервного истощения. Она и так над ним с детства тряслась, хотя в итоге в их семье рисковал жизнью старший – едва не погибнув на дуэли.

— Как состояние Марии Павловны? – первым делом осведомился Николай после обмена короткими приветствиями.

— Все хорошо, — успокоил их Владимир Михайлович. – Целитель успел вовремя. Госпожа Демидова потеряла много крови, но организм молодой, выкарабкается. Так что не волнуйтесь, с ней все будет в порядке, она сейчас в надежных руках.

— Какое облегчение, — улыбнулся Николай, чувствуя, как с плеч словно тяжелый мешок свалился.

— Мы можем ее навестить? — поинтересовался Феликс.

— Нежелательно, — честно признался Владимир Михайлович. — Газетчики уже дежурят у больницы. Сами понимаете, дело получило широкую огласку. И любое посещение вами Марии Павловны вызовет ненужные вопросы. Потому предупредите остальных, кхм, наследников, что никого из Юсуповых, Голицыных или Орловых-Давыдовых я не хотел бы видеть у палаты Марии Павловны. Да и вряд ли она обрадуется вашему посещению, — намекнул он на свою осведомленность в их деле.

И хотя Владимир Михайлович был абсолютно прав, Николай все равно почувствовал себя уязвленным.

— А Демидова взяли? – с азартом подался вперед Феликс, когда Николай хотел было уже предложить гостю чай или перекусить.

— Взяли, — коротко кивнул маг и добавил, помрачнев: — Троих из моих людей в целительскую упек. Проще было бы убить, но тогда… — и он выразительно замолчал, давая Юсуповым возможность оценить потраченные на них усилия.

— Мы готовы сделать пожертвование, — тут же отреагировал на намек Николай.

— Не требуется, — отмахнулся Владимир Михайлович.— В конце концов, это и наш недогляд. Нужно было тщательнее проверять слова Демидова.

И он замолчал, явно до сих пор переживая тот промах, пусть и не им совершенный. Дворцовые маги отвечали в первую очередь за безопасность императорской семьи, вмешиваясь в расследования, только если они напрямую касались императора или его родственников. Но этот случай точно выходил за рамки простого расследования.

— Я прямо с доклада, — очнулся от невеселых мыслей Владимир Михайлович.

— А давайте мы поговорим о деле за едой. Прошу в столовую, — пригласил его Николай. – Если вы не против отобедать с нами.

— Тороплюсь, конечно, — страдальчески вздохнул маг, — но с утра маковой росинки во рту не было, — пожаловался он, проходя в комнату, где уже был накрыт стол.

Оценил выставленные на стол блюда под колпаками, отсутствие слуг и одобрительно кивнул – Юсуповы умели принимать.

— Как все прошло? – не выдержал Феликс, когда Владимир Михайлович ополовинил тарелку наваристого борща. Сам он едва притронулся к еде, бездумно кроша хлеб на стол и не реагируя на выразительные взгляды старшего брата.

— Его Величество дал добро на пересмотр дела, — Владимир Михайлович потянулся за ветчиной, и Николай поспешно пододвинул к нему блюдо, на котором лежала ветчина а-ля франсез.

— Вас можно поздравить, — проговорил маг, и Николай ощутил, как отпускает напряжение, как распускаются внутри стянутые в тугой узел нервы, как тело накрывает слабость.

За словами о пересмотре дела скрывалось то, что царь более не сомневался в вине Демидова. Возобновление расследования было лишь формальностью, и скоро, совсем скоро, отец будет дома.

Сегодняшний праздник, который они устроили, чтобы заручиться сторонниками и вытащить отца из тюрьмы, похоже, станет настоящим торжеством.

— У меня к вам две просьбы, — проговорил Владимир Михайлович, закончив с борщом. — Во-первых, я прошу вас молчать о том, кого вы встретили в особняке Демидова.

— Да-да, конечно, можете не сомневаться, — поспешно проговорил Николай.

— Мы там никого и не видели, — усмехнулся Феликс. – Да и нас самих там не было. Разве что вас, многоуважаемый Владимир Михайлович, ну и, конечно, Марию Павловну. Ее-то роль вы оставляете?

— Ее, да, — согласился Владимир Михайлович. — Однако касательно ее службы у вас под видом служанки…

На губах Феликса заиграла ехидная улыбочка.

— Разве Мария Павловна могла пойти в служанки? Вы что-то путаете, Владимир Михайлович. У нас работала Аксинья. Вчера рассчитали, сегодня убыла. Куда? Не знаем. Не докладывала. В противоправных действиях замечена не была. Хорошая девка.

Николай предупреждающе кашлянул, но Феликса уже понесло.

— Работящая. Молчаливая. Царя не ругала. Всем была довольна. Никаких претензий к ней и быть не может.

— Добро, — согласился Владимир Михайлович.

— Но у нас к вам встречная просьба, — подался вперед Феликс. — Знаю, что это нескромно с нашей стороны. Возможно, чересчур нескромно. Но не могли бы вы в обмен на наше молчание, умолчать о том, что Элим был нам сводным братом?

Владимир Михайлович раздумывал недолго.

— Это будет не сложно. Спишем убийство на усугубляющееся безумие.

— Прошу, отведайте котлеты из осетрины. Прямо тают во рту — и Николай передал магу блюдо с котлетами.

Тот положил себе пару штук, однако пробовать не спешил.

— Касательно вашего увлечения эсерами, Феликс Феликсович, — строго посмотрел он на младшего Юсупова.

— Виноват, исправлюсь, был глуп и неосмотрителен, — с дурашливым выражением на лице проговорил Феликс, и в его светлых глазах заплясали чертенята.

Владимир Михайлович перевел беспомощный взгляд на Николая, явно не зная, как поступить. Судя по заходившим на его лице желвакам, он предпочел бы выпороть наглого юнца, но не хотел ссориться с Юсуповыми.

— Я прослежу за ним, — мягко улыбнулся ему Николай, прекрасно зная о том, сколь малое влияние он может оказать на младшего брата. Впрочем, Феликс и сам не стремился сближаться с бунтовщиками. Их порядки казались ему раздражающе-лицемерными. Привыкший с детства к власти, он не стремился к ней, в то время как большинство из эсеров радели вовсе не о благе народа, а о себе, любимых и месте под солнцем.

Дальше разговор пошел о суде, вскрывшихся деталях дела и словах, которые стоило говорить газетчикам, а которые нет.

Когда закончили с пирогами и чаем, Феликс поднялся из-за стола.

— Надеюсь, вы не сочтете за труд передать Марии Павловне ее вещи, — широко улыбнулся он, протягивая Владимиру Михайловичу потертый чемодан.

— А вот здесь денежки, которые у нее при себе были. Сумма довольно приличная. Госпожа Демидова, видимо, рассчитывала после случившегося уехать из столицы.

И Феликс передал слегка удивившемуся такой просьбе магу увесистый мешочек.

— Пожалуйста, убедитесь, что она получит их в целостности и сохранности, — проникновенно заглянул он ему в глаза.

Во взгляде Владимира Михайловича промелькнуло подозрение, кажется, он вообще не был склонен доверять Юсупову-младшему, однако мешочек взял. Развязал, заглянул внутрь, удивленно вскинул брови, но говорить что-либо не стал.

— Обязательно передам, — заверил он Феликса. — Марии Павловне деньги сейчас лишними не будут. Насколько я слышал, она собирается в поместье, которое досталось ей в приданое, открыть приют для сирот. Очень, знаете ли, правильная особа, — с неприятно царапнувшим Николая уважением произнес дворцовый маг.

После они распрощались с Владимиром Михайловичем, который пообещал держать их в курсе дальнейшего расследования и судьбы их отца.

— Готовьтесь, господа, к осаде. У газетчиков нюх на недосказанность, а мы с вами сокроем от них самое сладкое, — предупредил он Юсуповых на прощанье.

Георгиевская больница

Я приходила в себя урывками, то выныривая из забытья, то снова проваливаясь в черноту.

В моменты моего бодрствования мир состоял из звуков и ощущений. Шаги. Звон стекла, словно стакан стукнул о графин. Холод исцеляющего заклинания. Тепло повязки на глазах, пахнущей травяной мазью.

Смазанные слабостью и жаром короткие мгновения перемежались темнотой забвения, пока однажды я не открыла глаза и поняла, что больше не хочу спать.

Оглядела белый высокий потолок, повернула голову – за окном стоял день, и солнце заглядывало внутрь, протягивая лучи до стены, отделанной в светлый кафель плитки.

Со скрипом распахнулась дверь с закрашенными белой краской стеклами, и полненькая сестра милосердия радостно всплеснула руками:

— Очнулась, батюшки мои. То-то Филимон Аркадьевич обрадуется.

И скрылась за дверью, видимо, чтобы порадовать неведомого мне Филимона Аркадьевича.

В палате, где я лежала одна, травяной запах мешался с ароматом сирени. Я удивленно приподняла голову и увидела пышный букет, стоявший на столике у стены. Кажется, я знала, кто расщедрился прислать столь роскошный для начала мая подарок из личных оранжерей Марии Федоровны.

Рядом с сиренью обнаружились коробка конфет и пара книг. Похоже, меня не забыли, и Лев Георгиевич принес самое для него дорогое – книги.

От нахлынувших чувств защипало глаза.

— А что-то это мы плачем? – донеслось встревоженное восклицание от двери. – Что-то болит у нашей красавицы?

Я покачала головой, встретившись глазами с веселым взглядом молодого целителя. Филимон Аркадьевич был высок, строен, черняв и курчав так, что было не понятно с первого взгляда на голове у него шапка или волосы.

Целительская форма: зеленая просторная рубашка и балахонами штаны — болталась на нем, как на вешалке.

Со временем орден целителей принял ряд послаблений, и теперь тем, кто в него вступал, не требовалось принимать монашеский постриг и хранить целибат. В наши дни целительство стало не призванием, а работой. И хотя церковь все так же продолжала заведовать больницами и лечебницами, государство все больше перетягивало одеяло на себя, например, оплачивая работу больниц для бедняков.

— Ну-ка, ну-ка, — Филимон Аркадьевич наклонился ко мне, и кожу защекотало проверяющее заклинание.

За его спиной мялась с благоговейным видом, словно доктор мертвого оживлял, знакомая мне сестра милосердия.

— Неплохо, неплохо, — замурлыкал мужчина.

— Хотите что-нибудь? — выпрямился он.

— Пить, — просипела я непослушным голосом.

— Это можно, — разрешил Филимон Аркадьевич, и сестра с удивительной для ее габаритов сноровкой метнулась вперед, налила стакан воды и, ловко приподняв меня, напоила.

— Сколько я уже здесь? – спросила, отдышавшись и без сил опускаясь на подушку.

— Третий день, госпожа, — с готовностью поведала женщина. – До вас столько народу хаживало: и дамы, и господа, только начальник, который вас сюда привез, велел никого не пускать и охрану выставил.

Владимир Михайлович? С него станется.

— Можете передать ему, что я хотела бы его видеть, — попросила, чувствуя, как внутри все сжимается от нетерпения. Третий день! Что угодно могло произойти за это время. – И было бы весьма любезно с вашей стороны принести мне газеты.

Мое рвение Филимону Аркадьевичу не понравилось.

— Вам, госпожа Демидова, лечиться нужно и отдыхать, а не перетруждать себя беседами и чтением. Тем более, что кому нужно – сами во всем разберутся.

Вот именно это меня и пугало.

— Умоляю, — просипела я, и взгляд целителя смягчился.

— Хорошо, газеты я вам принесу и записку Владимиру Михайловичу отправлю. Он и сам просил дать знать, когда вы придете в себя.

Газеты вскорости принесли, и я жадно погрузилась в чтение.

Что же… Могло быть и хуже. Конечно, заголовки пугали своей категоричностью: «Безумие, погубившее три рода», «Демидов, обманувший всех, но не себя», «Отец, оказавшийся убийцей», но в самих статьях оказалось не так все и страшно.

Из газет выяснилось, что я давно подозревала безумие отца. Что обратилась за помощью к знакомому мне магу, который служил при дворе.

Я задумалась, потом решила, что Владимира Михайловича и можно считать этим знакомым.

Вместе с ним мы навестили Демидова, дабы проверить его состояние, которое как раз стало ухудшаться. Дальше дворцовый маг вызвал подмогу и безумца скрутили. Попутно – из обнаруженных улик — выяснилось, что безумие толкнуло Демидова на убийство собственного сына и обвинение в нем Юсупова, Голицына и Орлова-Давыдова.

Ни слова о княжне, Аксинье и моем расследовании. Владимир Михайлович отлично поработал. Вроде как все случайно вышло, но закончилось хорошо.

А сейчас готовился суд и освобождение несправедливо обвиненных дворян с восстановлением во всех правах.

Прекрасно.

Ну и главное – ни единого упоминания о вендетте. Мол, было и было.

Теперь бы выслушать о своей судьбе. Что там решила власть? Надеюсь, им не интересно упечь меня за решетку. Да и преступления мои не так уж и велики… Паспорт подделала. За служанку себя выдала. Верится, Юсуповы не столь мстительны, чтобы…

Юсуповы! И меня обожгло воспоминание. Николай, вбирающий в себя тень.

Хоть бы показалось! Если их правда за чем-то понесло в мой дом… Хотя, что там гадать — за мной отправились. То они в курсе моего обмана… А я надеялась, обойтись без раскрытия своей личности… Уволилась служанка и уволилась…

Не судьба… Представляю, как разозлился Феликс, когда узнал, что все это время я была у него под носом… И как досадовал Николай, когда понял, кого именно он столь легко отпустил…

А если они захотят меня навестить? – испугалась я. Нужно будет попросить Владимира Михайловича не снимать охрану. Не готова я пока встречаться с теми, кому изрядно попортила жизнь за последние дни.

Лежать в палате было скучно, а без Огневушки, с которой я успела сродниться за эти годы, еще и тоскливо. Но если мой фамильяр не вернулась, значит, она сочла Федора достойным быть мастером и везет его сейчас на Урал к Хозяйке. И мне нужно отбыть туда, как можно скорее, пока Каменная дева не уморила мальчонку.

И я вспомнила, как впервые встретила Федора...

— Давай, испытай его! – в голосе Огневушки сквозило явственное нетерпение.

Это было мое первое лето после смерти Ольги Васильевны. Год, когда мой отец изменил ко мне отношение, и я получила не только свободу от пансиона, но и право приезжать на лето в столь любимый им Вишневец.

Там-то Огневушка и приметила мальчишку лет десяти.

Как помню — стоял выматывающий жарой июльский день. Парило так, что дышать было нечем – и природа застыла в томительном ожидании прихода грозы.

Мне даже пошевелиться было лень, не то чтобы кого-то испытывать.

— Испытай! – не унималась Огневушка, и по ее рыжим волосам побежали золотые искорки, предвестники гнева. Ими Огневушка пребольно жалилась, и я предпочитала не доводить дело до ссоры, да и глупо ссориться с фамильяром… Мы с ней, считай, единое целое.

Пришлось подниматься и идти во двор — иначе не отвяжется.

Мальчишку звали Федор, Федька, Федорка, Федюня, бес окаянный, чтоб у тебя глаза повылазили, а еще Федул — лужу надул, ну и прочими ласковыми прозвищами, на которые деревенские были особенно щедры и от которых хотелось дать обидчику в глаз.

Федька, видать, обид не терпел и частенько щеголял синяками на лице.

Волосы у него были белобрысыми, но уже начинали темнеть, обещая к совершеннолетию стать русыми. Серые глаза внимательно и пытливо смотрели на мир. А вот уши были примечательными… Они бодро торчали в разные стороны, словно стремясь отделиться от хозяина.

А так… Мальчишка, как мальчишка. Ничего особенного. Да, смышленый. Любит озорничать. Проказничает так, что кухарка сразу за полотенце берется, стоит ему появиться на пороге кухни. Зато кузнец его нахваливает, говоря, что, как нарастет на мальчишке мясо, в подмастерье его к себе возьмет, мол, руки у парня золотые.

Таких – бойких, да смышленых — в Вишневце с десяток обитало. Отцовские воспитанники. Все сироты или из больших семейств, где были рады избавиться от лишнего рта. Батюшка их по округе собирал, а как подрастали — отдавал в ремесленные училища, сообразно проявленному таланту. А после к себе на работу брал, приговаривая, что эти-то преданы с детства: ни воровать, ни лениться не станут. И в чем-то был прав… Лучшие его приказчики были как раз из воспитанников.

Вспоминая об этом, я с трудом могла представить, как помощь сиротам, из которых действительно получались хорошие мастера, сочеталась в отце с тем злом, которое он причинил в жизни, бросив мою мать и убив собственного сына.

Непостижимо.

Но, наверное, в этом и заключался тайный смысл создания человека: соединить в нем свет и тень, давая возможность в вечной борьбе выбирать что-то одно.

Мой батюшка тоже мог выбрать. Отослать сына прочь или признать его, пусть и не родного. Признать меня наследницей или выдать замуж за подходящую партию и ждать внуков. Но он предпочел путь разрушения и смерти.

Я вновь вернулась мыслями в то лето. Чем-то зацепил Огневушку нестриженный, вихрастый мальчишка. С умным взглядом серых глаз.

Федька был сиротой. Мать его в горячке через сутки после родов померла, а отец ушел на заработки, да так и не вернулся. Не редкий случай в тех краях, где до монастыря с целителями было целый день добираться, и помощь просто не успевала прийти.

Сиротство мальчишку не тяготило, и он весело носился по округе, когда удавалось улизнуть от работы в поместье.

— И как ты хочешь, чтобы я его испытала? – хмуро спросила я у Огневушки. Стоило сделать шаг из-под тени плакучей ивы, как солнце пеклом обожгло кожу, и я поспешно раскрыла зонтик. У пруда в саду было прохладно и идти в обжигающе-горячий двор не хотелось.

— Дай ему поиграть с лошадкой.

Я нахмурилась еще сильнее.

Статуэтку лошади из восковой яшмы батюшка подарил мне на день рождения. Камень имел теплый, маслянистый оттенок — от медово-желтого до густого янтарно-коричневого, с плавными переходами и более темными прожилками, словно в толще застыл мед. Мастер умело использовал природные изгибы рисунка: на крупе коня играл светлый, почти золотистый узор, а вдоль мощной шеи вилась темная полоса.

Вставший на дыбы конь, раздувая ноздри и напрягая мышцы, стоял на малахитовой подставке, и казалось, вот-вот сорвется вскачь и помчится по дороге. В глаза мастер вставил крошечные крупинки темного обсидиана, оживив взгляд животного и сделав его блестящим.

Я очень дорожила статуэткой, впрочем, как и любым подарком отца.

Конь стоял на подоконнике моей комнаты и был предметом зависти всей ребятни в округе.

— Зачем он ему? – с подозрением осведомилась я, не желая отдавать ценность в чужие руки.

— Увидишь, — загадочно ответила Огневушка. И мое настроение испортилось окончательно.

Я ненавидела, когда Огневушка начинала вести себя именно так – не советуясь со мной. В такие моменты я вспоминала о том, что даже не знаю, сколько ей лет и как давно она служит Хозяйке Медной Горы. … а я сама недавно в куклы играла.

— Смотри, смотри, — жарко шептала мне в ухо Огневушка.

Мы прятались среди поленницы дров, наблюдая за тем, как Федор с благоговейной осторожностью держит статуэтку коня в руках.

Конь и правда был хорош – солнечный свет, оглаживая, струился по его бокам, золотя желтую шкуру.

Наверное, батюшка подарил мне его с умыслом, чтобы захотелось оживить, вдохнуть в него жизнь. Испытание – а не игрушка.

— Смотри, — толкнула меня в бок Огневушка, и вдруг передняя, поднятая вверх нога коня откололась, упав на вытоптанный двор.

Я тихонько охнула, а Федор пораженно замер. Потом наклонился, поднял отломанную часть, посмотрел на нее в ужасе, приставил обратно и та, конечно же, упала вновь.

Представляю, что он сейчас испытывал. Я ведь дала ему коника поиграть, строго-настрого наказав обращаться с ним бережно. Дала, как награду за то, что он принес мне полную шапку душистой и сладкой земляники.

А теперь драгоценная лошадка сломалась по его вине…

Наказание, думаю, его не слишком пугало. Наказывали Федьку часто и к порке он привык. А вот то, что столь красивая вещь сломалась, его сильно расстраивало.

Да что там говорить! Я тоже стояла донельзя расстроенная, ощущая идущие от мальчишки волны отчаяния. Хотела уже было вмешаться, но Огневушка меня остановила.

— Тихо, — прошептала она и добавила выразительно: — Начинается.

Не знаю, что там начиналось. Я видела лишь сгорбленную фигуру мальчика, который растеряно вертел в руках сломанную статуэтку.

Конь без одной ноги...

Федька приставлял и приставлял ногу, словно надеясь, что она прирастет. И эта беспомощная отчаянность была столь трогательной, что я решила вмешаться, несмотря на запрет Огневушки. Мне тоже было жаль коня, но в конце концов это всего лишь игрушка. Да и я смогу ее починить.

Но тут вдруг парнишка выпрямился, и в его фигуре появилось что-то новое. Идущее от него отчаяние сменилось на уверенность. А потом приставленная часть осталась на месте.

Мальчишка провел пальцем по камню, потряс статуэтку – нога стояла, как влитая. Он отставил коня в сторону и любовно его оглядел.

— Он смог его починить! — пораженно прошептала я. Огневушка же притопнула, закружилась на месте, весело подхихикивая, и закивала:

— Да-да, смог.

— Еще не мастер, — сказала она с огорчением. – Маленький еще. Не вырос. Но когда вырастет…

Я с сомнением посмотрела на Федьку. Какой из него мастер? Щуплый, несуразный, одни коленки, локти и уши. Все поцарапанное и в синяках.

— Ты уверена? – прошептала, отступая от поленницы.

— Нет, — отозвалась Огневушка, — но как подрастет, испытаем еще раз.

Глава 3

В этот день я смогла встать и сделать мучительно-тяжелые пять шагов до уборной. После прогулки ноги тряслись, спина была мокрой от пота, зато я могла гордиться собой. Заодно полюбовалась на себя «красивую» в зеркале. Кожа, словно кирпичом натерта, а на шее и у волос темные разводы засохшей крови.

Когда вернулась в постель и отдышалась, попросила мокрое полотенце и зеркальце – отмываться.

Потом дотянулась до подаренных мне книг.

«Курс общей магии. Том первый» с удивлением прочитала на обложке. Кажется Лев Георгиевич окончательно поступился своими принципами. Узнают в университете – будет скандал. С ехидной улыбочкой на губах я открыла первую страницу. Ну-с, почитаем, чему учат студентов.

Владимир Михайлович прибыл, когда за окном полностью стемнело, в больнице отужинали, и больные готовились ко сну. Сначала в коридоре раздались раздраженные голоса, кто-то что-то доказывал, а потом дверь палаты приоткрылась, в нее вошел маг, бросил через плечо:

— Десять минут, — и закрыл дверь.

— Строго здесь, — сказал он с одобрением.

— Как ваше самочувствие, Мария Павловна? Выглядите неплохо.