Сиротский приют госпожи Демидовой

— Вы мне льстите, Владимир Михайлович, — улыбнулась я, откладывая учебник.

— Что это у вас? – мгновенно заинтересовался он. Подошел, глянул на обложку, вздернул брови, потер переносицу.

— Хотя это и против правил, но я могу принести вам свои записи лекций. Что-то мне подсказывает, Демидовскую библиотеку вы прочитали от корки до корки.

Я с благодарностью кивнула.

— Весьма любезно с вашей стороны. Обещаю, не использовать полученные знания в преступных целях.

Владимир Михайлович усмехнулся.

— О преступных целях мы еще с вами поговорим.

Он сел в кресло, утомленно вытянул ноги, и я поняла, как он устал за эти дни. На маге была надета парадная форма: белые лампасы на зеленых штанах, в тон им с белыми же вставками китель и вышитые на рукаве и манжетах слова «Магическая дворцовая служба», а сверху над вензелями скрещенные мечи под солнцем.

«Мы на страже света» — официальный девиз тех, кто стоял между магами и простыми людьми, кто судил одаренных, их же и защищал.

Видимо Владимир Михайлович ко мне сразу с приема или из суда. На груди – медальон со сложным узором. Не столько украшение, сколько артефакт. На пальцах – пара перстней, надетых с той же целью.

— Мне жаль, я не могу предложить вам даже чаю, — огорчилась я.

— Пустое, Мария Павловна, — отмахнулся мужчина, — я отправлюсь поужинать сразу после разговора с вами. Смотрю, вы уже изучили газеты, — и он одобрительно кивнул на стопку газет у стола.

— Однако, уверен, вам интересно истинное положение дел.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а я сама не заметила, как села, выпрямив спину, пальцами вцепившись в край одеяла.

— Ваш батюшка признан сумасшедшим, а также виновным в убийстве Элима Демидова, совершенным под действием безумия. Кроме того ему предъявлено с десяток обвинений связанных с хранением запрещенных предметов и их использованием. Он лишен титула, состояния и помещен в специальную лечебницу на пожизненный срок.

Я выдохнула. Что же… Ожидаемый итог. Радости я не чувствовала, только сожаление о том, что мы так и не стали нормальной семьей. Я ведь готова была его простить, но… Не сложилось.

— Юсупов, Голицын и Орлов-Давыдов освобождены из заключения с восстановлением прав.

А быстро они. Три дня лишь прошло с ареста отца.

— Что касается вас, Мария Павловна, — и взгляд мага потяжелел, — принимая во внимание ваше раскаяние, чистосердечное признание и помощь следствию, а также решение Юсуповых не подавать против вас заявления, обвинение выдвинуто не будет.

Еще один рваный выдох. Я надеялась на этот исход, но с властью нельзя быть ни в чем уверенной. От тюрьмы и сумы… Тем более с моим поддельным паспортом и бегством из дома.

— Благодарю за милость, Владимир Михайлович.

— Меня-то за что? – отмахнулся мужчина. – Это великая княжна постаралась. Убедила отца пересмотреть дело. С приданым тоже, думаю, устроится. А указ о выделении вам содержания от казны уже подписан. Немного, конечно, восемьсот рублей в год, но лучше, чем ничего.

— Этого более чем достаточно, — заверила я Владимира Михайловича, ощущая, как предательски защипало в носу. На такую щедрость от короны я и рассчитывать не могла.

— Недостаточно, — поправил меня маг. – Я просмотрел отчеты о поместье. Оно в плачевном состоянии. На открытие приюта вам понадобится в десять раз больше средств. Ольга Николаевна уже объявила сбор. Она постарается собрать нужную сумму до вашего отъезда.

И я подумала о том, чтобы завтра же написать благодарственное письмо великой княжне. А еще подумать о том, чем отблагодарить Ольгу Николаевну. Чем-то… достойным дочери царя.

— Когда я смогу уехать? – поинтересовалась я. Туманное будущее обретало черты и нужно было выстраивать новую жизнь, в которой я стану… Хм, интересно, оставят ли мне фамилию Демидова? С другой стороны, чтобы отменить решение отца, моим родственникам придется постараться… Вряд ли кто-то из них столь мелочен и готов понести судебные расходы, лишь бы мне насолить.

Итак, я останусь Демидовой, а вот дальнейшее зависело от жадности моей родни. Я могу распоряжаться деньгами и доходами с поместья, но продать или заложить не имею права без согласия попечителя. Он же может здорово испортить мне жизнь, если сочтет открытие приюта блажью.

Владимир Михайлович нахмурился. Посмотрел поверх моей головы, прикидывая что-то в уме.

— Понимаю ваше желание, — произнес он с тяжелым вздохом, — но дело о вашем приданом не решится в ближайшие дни. Наберитесь терпения. Я сделаю все, что могу.

И я с огорчением поняла, что все же придется вернуться в дом и встретиться лицом к лицу с родней.

А где-то там Огневушка… И Федя. Я, конечно, оставила фамильяру денег, но непонятно сможет ли она ими распорядиться. Да и оба без документов… Она-то в любой момент исчезнуть может, обернувшись в ящерку, а вот мальчишка…

— Да и поправиться вам требуется, Мария Павловна, — в голосе мага прозвучала неожиданная теплота. – Вы сильно пострадали. Еще и по моей вине получили истощение…

И он бросил на меня виноватый взгляд.

— Не наговаривайте на себя понапрасну, Владимир Михайлович, — укорила я его, — если бы не вы, у меня ничего не вышло бы. А удержать дом стоило хотя бы ради того, чтобы никто не погиб под обломками. Да вам Юсуповы в ноги кланяться должны за то, что помогли очистить имя их отца, как и Голицыны с Орловыми-Давыдовыми.

— Уж если говорить про поклоны, — усмехнулся он, — то кланяться вам они должны не меньше.

— Чуть не забыл! – он стукнул себя по лбу. Вышел в коридор, вернулся оттуда со знакомым мне чемоданом. А вот это было очень кстати. Больничный халат и ночнушка были в больнице приемлемого качества, но ни гребешка, ни зубного порошка здесь не полагалось.

— Юсуповы просили передать вещи и деньги.

Маг поставил чемодан около шкафа, достал из-за пазухи мешочек и положил его на кровать.

Я рассеянно глянула на кошелек. Приятно, конечно, что вернули. С другой стороны, вряд ли Юсуповы опустились бы до воровства… Не их профиль. Вот проклясть кого-то – это пожалуйста.

И я вдруг неожиданно для себя поняла, что буду скучать по дням, проведенным в их особняке, вернее по ночам, когда вместе с Прокопием Прокопьевичем взламывала кабинет князя и добывала улики. По равному – одна из служанок – отношению. По болтовне с Агафьей. И по острому, как бритва, чувству опасности. А вот по мытью полов точно скучать не буду.

Впрочем, от мытья полов зарекаться мне не стоило. Я же не барышня больше. Без князя Сан-Донато за спиной ничего не стою. Придется самой зарабатывать репутацию.

— Спасибо вам за заботу, — в который раз поблагодарила я мужчину, и тот вдруг смутился, почесал кончик носа и предложил:

— Если вы не против, Мария Павловна, я бы навестил вас в ближайшие дни. Суд счел ваше ранение веской причиной, чтобы не вызывать вас на заседание, но возможно с вами захотят побеседовать позже. Да и нужно помочь отвести вас домой.

В его взгляде я прочитала искреннее желание помочь и тут уже смутилась сама.

— Мне неловко обременять вас, — призналась честно.

— Поверьте, Мария Павловна, вы меня точно не обремените. Да и здесь еще один мой подчиненный на долечивании. Заодно и его проведаю. К тому же вы по моей вине здесь в одиночестве лежите. Я запретил кого-либо пускать к вам в палату, а то эти щелкоперы совсем стыд потеряли. Парочка пыталась пробраться к вам под видом целителей, хорошо вовремя перехватили. Так что если вам что-нибудь требуется – говорите, я принесу.

Я кивнула на чемодан.

— Думаю, с этим я справлюсь. Не беспокойтесь. И приходите, когда сможете. Я всегда вам рада.

Мужчина просиял. Так и продолжая сиять улыбкой, распрощался со мной.

Он ушел, а я потянулась за учебником, продолжая постигать азы того, что понимала на уровне интуиции и догадок, как тут в чемодане что-то требовательно заскреблось.

Я застыла. По спине мерзкими мурашками пробежался страх. Я кинула взгляд на дверь, за которой сидел охранник и немного успокоилась. Да и что это может быть, если не мышь. Неужели смогла пробраться в чемодан? Вот поганка!

Сползла с кровати и поежилась – пол под ногами показался ледяным.

Подкралась к чемодану, прислушалась – тишина, но мне точно не показалось!

Осторожно присела, потянулась к застежке – и отшатнулась. Та открылась сама, и вместе с вывалившейся оттуда одеждой и облаком пыли вверх взвился серый комок. Пронесся из одного угла палаты в другой. Потом завис над кроватью. Из комка высунулась борода, лохматая голова, следом показались ручки, ножки.

Я громко чихнула.

И Прокопий Прокопьевич испуганно метнулся под кровать.

— Ты что заразная? – донеслось оттуда.

Я отмахнулась от пылевого облака. Подняла глаза к потолку. Подышала. И попыталась обрадоваться.

— Тесные у тебя хоромы-то, — домовой выбрался из-под кровати, оглядел вполне приличную по размерам палату, в которой не только кровать помещалась с тумбочкой, но еще и шкаф, столик с двумя креслами и личная уборная.

Ошибался Владимир Михайлович, когда считал, что гостей у меня не будет. Надеюсь, Прокопий Прокопьевич один пожаловал без своей подружки-мыши.

Глафира Андреевна и его-то не будет счастлива видеть, а уж мышь-то и подавно. Вот выселят нас обоих со скандалом за нарушение чистоты лечебного учреждения…

— Прокопий Прокопьевич, какими судьбами? – я устала стоять и присела на кровать. Попыталась смахнуть пыль с одеяла и оставила эту затею. Здесь требовались решительные меры.

— Так за имуществом твоим проследить, лиса ты недогадливая! – всплеснул руками домовой.

Я вскинула брови. Ради пары платьев покинуть хозяйский особняк… Ох и сомнительно это.

— Вы поссорились с Юсуповыми? Неужели вас выгнали?

— Да что ты такое балакаешь, рыжина неразумная! – взвился домовой. – Никто меня не выгонял. Я сам, — потупился он. Дернул себя за бороду. Глянул исподлобья. Насупился так, что глаза скрылись под бровями и с горечью произнес:

— Но видать новой хозяйке я без надобности.

Я заморгала, осмысливая сказанное. Новая хозяйка? Домовой ушел из дома ради меня? Никогда о таком не слышала. Неужели ради ватрушек продался?

— Очень даже надобны, — улыбнулась я, понимая, что рука не поднимется вышвырнуть на улицу сбежавшего из дома домового. – Куда ж я без вас? Пропаду.

— Уразумела, наконец! – горделиво подбоченился Прокопий. Повел носом и, принюхавшись, спросил, ткнув пальцем в коробку:

— А что это у тебя там?

— Угощайтесь, — предложила я. Кажется, с таким прожорливым домовым мне и восемьсот рублей будет мало в год.

Повторять не пришлось, и скоро со столика донесся шелест бумаги и довольное чавканье.

— Скажите, Прокопий Прокопьевич, а вам не жалко оставлять Юсуповых? Как же они без вас? – осторожно поинтересовалась я. С конфетами придется попрощаться, даже не попробовав. Впрочем, сладкого не хотелось. Аппетит не вернулся, и Глафира Андреевна – дежурная сегодня сестра милосердия – с ворчанием забрала из палаты полную тарелку с ужином.

— Дык я вместо себя им сыночка оставил, — радостно известил меня домовой, облизывая испачканную шоколадом ладошку. На серой бороде уже виднелись коричневые пятна.

Сыночка? – пораженно повторила я про себя. То есть у домового была домовиха, которая родила ему сына? Мое воображение нарисовало два комочка пыли, из которых получился третий.

Бред какой-то!

— Или ты думала, я зря столько ватрушек употреблял? – с ехидцей поинтересовался Прокопий. – Ради тебя, между прочим, старался. Чуть не лопнул.

И я запуталась окончательно. А ватрушки тут причем?!

— Дура ты, рыжая, хоть и умная, — вздохнул домовой и вместе с коробкой приземлился ко мне на кровать.

— Ешь, — приказал он строго, подпихивая ко мне конфеты. – А то истощала — смотреть страшно. Не понимаю, как еще дышать ухитряешься. Все силы, небось, отдала. И кому? – он глянул ревниво.

— Я не рыжая, — сказала первое, что пришло в голову. Указала рукой на волосы, которые еще днем были красивого пшеничного оттенка.

— И не кому, а чему – дому, чтоб не обвалился, — добавила.

Домовой глубокомысленно хмыкнул и запихнул в рот очередную конфету, зачавкал.

— Посмотрим, посмотрим, — проговорил он, и я поняла, что дом смотреть он собирается именно мой.

— А рыжая ты все равно, — заявил он самоуверенно и посоветовал: — Ты не на голову смотри, а в глубь.

В глубь должны были быть мозги, как говорили целители, и если я правильно помнила, цвета они были совсем не рыжего. Но спорить с домовым не хотелось. У меня до сих пор после его рожденного от ватрушек сына в голове кавардак.

Хотя если подумать и вычеркнуть-таки домовиху, то домашний дух – существо бесплотное. Иначе он не мог бы мгновенно передвигаться сквозь стены по дому. А если предположить, что для создания себе подобного ему нужна энергия, то поедание ватрушек, похоже, накапливало нужное количество для рождения или точнее деления.

Так значит…

— Вы с самого начала планировали уйти со мной! — ахнула я.

Домовой показательно отвернулся. Не глядя нащупал еще одну конфету, закинул в рот, и я подумала о том, что истощение получила не только я. Ишь как, бедолага, на еду накинулся. Небось, все силы на рождение сына отдал.

И что мне с ним делать?!

— У меня и дома-то нет, — проговорила тихо.

— Будет, — буркнул домовой. – А куда тебе без присмотра? Дурная же.

Вот тут я обиделась.

— Справлюсь как-нибудь, — проговорила ледяным тоном, выпрямляя спину. В голове сразу завертелся столь нелюбимый мною немецкий.

Мы помолчали. Домовой обиженно сопел, я думала. Представила, как возвращаюсь домой, а там… Родственники мои драгоценные. И настроение сразу сделалось паршивым.

— Прокопий Прокопьевич, вы же пугать умеете?

Домовой аж подпрыгнул от такого вопроса, развернулся ко мне с блестящими от предвкушения глазами.

— Еще спрашиваешь! Да перед тобой мастер пугания, доведения до сердечного приступа и седых волос. Да я такое умею… У меня ни один без заикания не уйдет.

Я положила в рот конфету, прожевала и под горьковатую сладость шоколада решила, что Прокопий мне точно не помешает.

Утром в палате пыли меньше не стало, но и больше тоже. Под ворчание добрейшей Глафиры Андреевны я пыталась впихнуть в себя комковатую манную кашу. После горьких порошков, которыми меня потчевали, есть совершенно не хотелось.

Домовой чужим на глаза показываться не стал, и краснеть за беспорядок пришлось мне.

— Ветром что ли надуло? – сокрушалась сестра милосердия, оглядывая палату, как полководец поверженное войско.

– Вот и оставляй после такого открытым окно. Больным, видите ли, свежий воздух надобен, — передразнила она кого-то. – А какой он свежий с такой пылищей-то!

— Пришлю к вам сейчас убраться, — сказала она и попросила: — Вы уж, барышня, окошко-то затворяйте.

Я заверила, что окно буду держать закрытым.

После завтрака ко мне заглянул, как всегда лучась улыбкой, Филимон Аркадьевич. Осмотрел меня. Проверил уровень жизненных сил и остался доволен.

— Уверенно идете на поправку, милейшая Мария Павловна. Если и дальше все будет хорошо, через три дня выписываем.

Потом прищурился, с подозрением оглядел палату.

Я похолодела. Неужели почуял домового?

— А знаете, Филимон Аркадьевич, у меня ночью в груди что-то тянуло.

— Да? – отвлекся на меня целитель. – А давайте вам сердечко проверим. После таких потрясений вполне возможно ослабление ритма.

Сердцем моим Филимон Аркадьевич остался доволен, но на всякий случай прописал успокоительных капель, чтобы ночью ничего не мешало спать.

— Силен, — ворчливо проговорил Прокопий, когда за целителем закрылась дверь. – Чуть не учуял, пришлось в паутину заворачиваться.

А я достала из чемодана нежно-голубую блузку, ножницы и безжалостно отрезала от нее рукава.

— Что-й то задумала? – насторожился домовой, глядя на выражение моего лица, с которым я кромсала ткань.

— А я, Прокопий Прокопьевич, не Юсуповы. Я терпеть неубранство не собираюсь.

Домовой с хлопком исчез.

Испугался что ли?

Но тут за спиной раздалось осторожное:

— А зачем его терпеть, неубранство это?

Я промолчала. Вдела нитку в иголку — швейный набор у меня с собой был в чемодане. Мало ли, что понадобится: форму подогнать, дырку зашить. В наше время женщине без швейного набора никуда.

Мерки снимать не стала. Рубашку подпоясать можно, а штаны подвязать.

И хотя к шитью я была не склонна, а тут загорелась прям. По вороту оборочку решила пустить. Рукава свободными сделать. А на груди букву «Д» вензелем вышить.

К зиме еще колпак ему свяжу. Чтоб уши не мерзли. И носки. А то босяком холодно по комнатам скакать.

— Шьешь что? – поинтересовался домовой и озадаченно шмыгнул носом. – На куклу как выходит. Для ребеночка маловато-то будет.

Я молчала. А Прокопий занервничал. Заходил по кровати, разбрасывая вокруг себя хлопья пыли. Беда с этой пылью-то! Не понимаю, как можно было так запустить домового! Правильно он от Юсуповых сбежал! Ни любви от таких хозяев, ни заботы.

А если они придут требовать его обратно? – внезапно испугалась я.

От дурного предчувствия стало нехорошо. Это раньше на Юсуповых ограничители стояли и то, они мою жизнь с легкостью портили, а теперь так и вовсе сгубить могут…

Не отдам, — решила я, оценивая наметанную рубашонку. Пусть с новым домовым уживаются, а мне этот подходит. Защитное плетение у него ловко вскрывать получается, да и остальными талантами не обижен.

Пусть Владимир Михайлович не переживает. У меня будет кому вести преступную деятельность, если в ней возникнет надобность.

— Слышь, рыжая, — задушено просипел Прокопий, — а размерчик-то как по мне будет.

— По вам, — согласилась я, — но у меня условие: пыль с себя смыть. На грязь новое надевать не положено.

— Да чтоб ты знала! – задохнулся было возмущением домовой и тут же осекся. Дернул себя за бороду. Огладил пыльную шубку и с тяжелым вздохом признал: — Твоя правда.

И исчез, а через мгновенье в уборной зашумела вода.

Я с предвкушением ждала появления Прокопия, торопливо дошивая рубашонку. А вода все текла и текла…

А потом рубашонка задергалась у меня в руках, я торопливо сделала последний стежок – закрепляя кружево на воротнике и отпустила.

Одежка исчезла, следом взвились недошитые штаны. Я затаила дыхание, но Прокопий, словно прима театра, не торопился выходить.

Я уже поясок ему отрезала, да края обметала, а его все не было. Хотела позвать, да помощь предложить, как домовой возник на столике около букета с сиренью.

Комок из пыли стал прям, как Петрушка – с такими на ярмарках балаганный театр устраивают. Волосы отмылись и оказались русыми. Личико порозовело. Расчесанная борода вилась крупными кольцами. Даже уши и те приняли благообразный вид. А голубой наряд – широкая рубаха и такие же штаны – сидел столь ладно, что я прям залюбовалась. Хоть сейчас такую игрушку на елку вешать.

— Че молчишь-то? – встревожился домовой. – Аль не ладен я? Не по душе?

— Ну что вы, Прокопий Прокопьевич, глаз не отвести, какая красота. Жених прямо, — улыбнулась я.

— А то, — горделиво подбоченился домовой. – Был Юсуповский, теперь Демидовский. Не бойся, лиса, за мной не пропадешь!

Я боялась не пропасть с домовым, а попасть… Но главное – о пыли можно было больше не переживать.

Юсуповский дворец

— Знаешь, что сделала эта женщина?! – Феликс ворвался в спальню к старшему брату, когда тот завязывал шейный платок на рубашке. Сегодня было много дел, и отец требовал присутствие Николая на встречах.

Как ни упрашивала мать вернувшегося из заключения главу семейства отдохнуть, тот был непреклонен. Даже вызванный целитель не смог заставить бледного, отощавшего князя передумать.

— Устал я отдыхать, — нежно поцеловал он жену в лоб, — обо всем на свете в камере передумал. Хочу действовать.

И Николай с радостным предвкушением ждал этой суеты: гостей, встреч, банкетов. Главное – отец дома, а их имя очищено от гнусного обвинения. С остальным они справятся.

Он уже отправил благодарственное письмо великой княжне, оставшееся, впрочем, без ответа. Что же… Ответа Николай и не ждал. Для всех участие в деле Ольги Николаевны было тайной.

— И что же она натворила? – спросил Николай с досадой – узел вышел косым и кривым, словно его хозяин успел хорошенько набраться шампанским.

— Эта Демидова… — в голосе брата снова мешались восторг и злость, — украла нашего домового!

Феликс подошел и принялся ловко перевязывать платок на шее брата.

— Ты уверен? – вздернул брови Николай, припоминая угрозу Прокопия Прокопьевича последовать за Аксиньей, если та уйдет. Но тогда он счел угрозу пустой…

— Уверен ли я? – ядовито поинтересовался Феликс и крикнул в пустоту: — Выходи, мелочь пузатая! Давай, показывайся, пока я не пошел и черной плесенью все углы в доме не зарастил.

Николай обвел внимательным взглядом комнату, но та была пустой. Феликс тоже это заметил, и лицо его побелело – первый признак гнева, за которым обычно следовала гроза.

И тут сверху упало что-то зелено-черное. Причем «удачно» так – прямо на плечо брату, растекшись уродливым пятном по пиджаку. Феликс не дернулся, наоборот, застыл, часто дыша. И Николай вспомнил о болезненном пристрастии младшего к чистоте.

— Скажи мне, что это не то, о чем я думаю? – придушенно спросил Феликс.

Николай глянул оценивающе, принюхался и пожал плечами:

— Выглядит, как голубиный помет, пахнет, как голубиный помет, но…

— Достаточно, — выставил руку Феликс, останавливая его. Сглотнул. Задрал голову и прошипел что-то неразборчивое. На Николая дохнуло знакомым холодом.

— Ой, не надо, батюшка! – с писком сверху свалился комок пыли. Был он и правда помельче Прокопия Прокопьевича, да и голосом потоньше.

— Раньше думать нужно было, — зарычал Феликс, и комок затрясся, разбрасывая вокруг себя пыль.

— Батюшка велел вас в строгости держать. Сказал, вы силы своей не разумеете. Что дашь вам свободы, потом замаешься пыль на себя собирать, — затараторил домовенок, передумав бояться и в конце шумно шмыгнул носом.

Феликса перекосило. Он открыл было рот и закрыл, не найдя нужных слов. В блеклых глазах мелькнуло бешенство, и Николай поспешил вмешаться, пока они не лишились домового.

— Как вас звать, милейший?

— Как и батю – Прокопием кличут, — степенно ответил домовенок, и из клубка, так и продолжавшего висеть перед ними, показалась голова. Несмотря на юный возраст, на ней уже была широкая – метелкой – борода. Видимо, она полагалась в наследство, как и дурной характер.

— Прокопка, значит, — улыбнулся Николай. – А отец ваш к Марии Павловне отбыть изволили-с?

— Не знаю такой, — насупился домовенок, — батяня сказал: к лисе уходит. Рыжей такой. Мол, без него она пропадет.

— А я говорил! – торжествующе прошипел Феликс. – Увела-таки! И чем только подкупила? Неужели ватрушками? Вот хитрюга!

— За то, что она для нашей семьи сделала, мне и домового не жалко, — обронил Николай. – Да и ты с ним все равно не ладил. К тому же он не просто ушел, а оставил вместо себя замену. И я его не виню. Сам знаешь – с нашим даром тяжело ужиться. А у Демидовой ему хорошо будет.

— Конечно, — уязвленно проворчал Феликс, — она его ватрушками закормит так, что он между стен застрянет.

— Не злись, — примирительно улыбнулся Николай. Младший с детства не привык делиться игрушками, а теперь вот домового пожалел. – Лучше отпусти нового, пока он на пыль весь не изошел.

Феликс недовольно поджал губы, но домовенка отпустил, и тот с обиженным писком исчез.

— Тебе не кажется, что мы сполна выплатили ей долг? – пробурчал он.

— Мне кажется, что она снова затевает нечто опасное, — вздохнул Николай. – Домовые видят линии судьбы, и если Прокопий Прокопьевич чего-то опасается…

— Ватрушек он опасается не поесть, — с ехидцей не согласился Феликс. – А не слишком ли ты за нее переживаешь? – прищурился с подозрением он.

— Мне кажется, такой долг невозможно выплатить, — качнул головой Николай.

— Думай, как знаешь, а я пойду переоденусь, — и брат с отвращением покосился на изгаженный пиджак.

Направился к двери, но прежде чем ее закрыть, крикнул Николаю:

— И ватрушек на всякий случай куплю. Сразу поднос. Чтоб у него вся вредность от переедания лопнула.

Николай рассмеялся, представив себе лопнувшего домовенка, из которого кусками разлетаются ватрушки. Только зря брат надеется этим подкупить Прокопку. Тот может любить совершенно другое – и поди еще угадай, что именно.

Он глянул на себя в зеркало – узел на шейном платке был идеален. Пригладил волосы.

Вчера, после ужина, отец не пошел спать, а позвал их с братом к себе. Разговор вышел тяжелым. Николай не скрывал ничего. Умолчал лишь о планах устроить покушение на царя, но отец все равно что-то заподозрил, когда узнал о визите великого князя Михаила Александровича.