Сиротский приют госпожи Демидовой

Первым в глаза бросился мой чемодан, с которым я приехала из больницы: раскрытый и разобранный. Надеюсь, Прокопий Прокопьевич успел незаметно из него ретироваться. Мне только вопросов, откуда у меня чужой домовой, сейчас не хватает для полного «счастья».

После общения с тетушками настроение было: кого-нибудь прибить. Сложно оставаться спокойной, когда тебя долго и старательно унижают…

— Это мои вещи? – спросила я, указывая на вещи.

— Ой, барышня, — подскочила с сундука Аксинья, — а мы думкали, что им пропадать-то. Кому они там без вас нужны-то. Вот и забрали подчистую. Не волнуйтесь, все в сохранности. Я сама укладывала.

Самая приятная новость на сегодня.

— Я и не волнуюсь, — с благодарностью улыбнулась служанке. – Спасибо тебе, Аксинья.

И пусть мне в этих нарядах особо некуда пойти, зато смогу продать, если настанут тяжелые времена.

— Вы хоть поели? – спросила, присаживаясь на сундук. Вроде ничего не делала, а состояние словно на мне поле вспахали.

— Еще бы они нас не покормили, — подбоченилась Аксинья. – Кухарку-то они не поменяли, а она нас знает. Накормила прям с господского стола.

И тут она с бледным лицом осела рядом со мной на сундук.

— Ой, батюшки, страсти-то какие понарассказывала, – Аксинья поспешно перекрестилась. – Чуть Богу душу не отдала. Барин-то наш в страшилище превратился и ну скакать по этажам, да стены рушить. А маги-то за ним. Насилу скрутили.

И она прижала ладонь ко рту, глянула на меня круглыми от страха глазами и выдохнула:

— И что нам делать-то, барышня!

— Да, что ви намерян делать?

И обе уставились на меня полными ожидания взглядами.

Я аж опешила. Неожиданно это – стать главной, пусть и в столь малом отряде. Да и не планировала я брать на себя ответственность, когда сама по тонкой жердочке шагаю. С другой стороны…

Я не стала скрывать, что мне выделено содержание от короны, что поместье на Урале оставят моим приданым, а главное – я хочу организовать там приют для сирот.

Вильгельмина одобрительно кивнула:

— Приют гут. Приют — это по-христиански.

— Детишки, — растроганно вздохнула Аксинья.

— Барышня, — она сложила руки в умоляющем жесте, — возьмите меня с собой. Вам все равно надоть кто-то. Так зачем чужого человека в дом брать? А я бы и убиралась, и готовила, и за вами следила, и детишек бы приструнила.

Идея была соблазнительно хороша.

— Денег много не попрошу, — поспешно добавила она. — Вы мне и так на приданое дали. Да и много ли мне надо: крыша над головой, да еда.

— А жениха ты себе так и не присмотрела? – спросила я, зная о том, как страстно Аксинья мечтала о замужестве.

— Ну его, жениха этого, — отмахнулась она. – С него как с козла молока. Да и не пришелся никто по сердцу в Вишневце. Не люди, а пустая порода. Какой пьет, какой поколачивает, а те кто деньги зарабатывают, им богатых подавай, да грамотных. Я же читать и писать не умею.

— Вот, барышня, — просияла она, — вы же детишек учить будете и меня заодно научите. А там, глядишь, какой мастеровой из толковых, да с добрым сердцем мне и попадется. Наш край богат на людишек-то. Еще бабка моя сказывала про мастеров, до которых из самой столицы господа приезжали, чтоб заказец разместить.

— Да и домой съездить хочу, — добавила она с тяжким вздохом. — Соскучилась, мочи нет. И свой-то край ближе будет. Нажилась я в столице. Видеть ее больше не могу. Ни место, а муравейник. Ни воздуха чистого, ни доброты.

— Хорошо, — кивнула я, понимая, что не могу ей отказать. Помощники мне и правда нужны. Поместье в плохом состоянии, а кто за рабочими лучше приглянет, чем Аксинья? Она же и порядок в доме поддержит. Обучу ее грамоте, арифметике — счета проверять. И выйдет из нее отличная экономка. А там и замуж выдам. И не поедет она никуда, а осядет с мужем со мною, — размечталась я.

— Я бы хотеть с вами, — произнесла внезапно Вильгельмина, заставив меня захлопать глазами от удивления.

— Вы?

Фрау выпрямилась еще сильнее – словно и правда палку проглотила, на ее лице застыло напряженное выражение, как перед прыжком с высоты в воду. На меня она не смотрела, терзая в руках кружевной платок.

Мне всегда казалось, что гувернантка на дух не переносит Россию, считая нас дикарями. Она же раздражалась от всего: грязи, распутицы, пьянок, загульных праздников, веселых ярмарок и громких скоморохов.