Моё желание — его война

У меня и так проблем навалом, не хватало ещё отбиваться от его образовавшегося фан-клуба.

— Угу, записала, — перебив, я кивнула, косо смотря на шушукающихся и раскрасневшихся девиц. — Теперь в лампу, пока они не решили, что им срочно нужен бог в постели.

Он вдруг наклонился ко мне слишком близко, пока я кривила нос от реакций одиноких девушек. Почувствовала запах дыма, раскалённого металла и чего-то древнего. Скорее всего, это пыль, залежавшаяся на нём за столько лет.

— Прикажи, — процедил он сквозь сжатые зубы. — Ты хозяйка этого куска бронзы. Без приказа магия не сработает, а добровольно туда залезу лишь когда ты вернёшь всё, что украла за свою жизнь, и станешь честной, праведной, скучной смертной, которая платит за еду и говорит «спасибо». Вот тогда я залезу и даже расщедрюсь на аплодисменты твоей святости.

Мне хотелось ответить, что он не знает меня, что не имеет права судить других лишь по каким-то стечениям обстоятельств. Только времени у меня нет, как и желания объяснять хоть что-то напыщенному и самовлюблённому богу, который не видит ничего кроме своей цели.

Поэтому я просто проглотила его упрёк и едва слышно, но уверенно шепнула:

— Сначала пригнись, а потом лезь в лампу.

Слово «лезь» он пропустил мимо ушей или сделал вид, но сам приказ сработал. Его тело начало растворяться: сначала по краям, потом середина. Он сворачивался в дым, как бумага в огне, и втягивался в горлышко лампы. Последнее, что я увидела, это его глаза, горящие неистовой злостью и полные обещания сдержать все свои угрозы. Я засунула сосуд в небольшую сумку, что нашла в том склепе, и лампа налилась тяжестью.

Я едва не выронила и так еле живую тряпичную сумку. Лямка врезалась в раскрасневшееся от солнца плечо, как верёвка. Я перехватила её обеими руками и пошатнулась.

— Ох ты ж…

Лампа весила так, словно внутри был труп взрослого мужчины.

Нет, тяжелее.

Я сделала шаг. Второй. Сумка тянула плечо вниз, как будто я тащила на себе собственные грехи.

— Ты там? — прошептала я, стараясь, чтобы меня больше никто не слышал. — Ты что, воздуха свежего передышал? Почему так тяжело стало?

— На этот раз это не я, — прозвучало в голове. — Это твоя злость. Лампа реагирует на своего хозяина. Чем сильнее твоя ярость — тем тяжелее жестянка.

— Моя злость? — я остановилась, не веря услышанному. — Это ты злишься! Ты ходячая ярость!

— Я всегда злюсь, — ответил Арес без тени юмора. — Это моя естественная форма существования.

— Отлично, — я сглотнула. — Просто отлично. Я тащу бога войны, который весит как чугунный мост, только потому что у него явные проблемы с контролем гнева.

— Привыкай, смертная, — последнее слово прозвучало как оскорбление, и я заскрежетала зубами от злости.

Я оторвала кусок от края чёрной рубахи и повязала им лицо, оставив лишь глаза. Умирать из-за того, что меня кто-то узнает и сдаст, я не планировала. И пошла дальше, хромая от боли, кажется, во всём теле и от тяжёлой ярости в сумке. Она била по бедру с каждым шагом, будто внутри и впрямь сидел весьма упитанный верблюжонок.

Зачем он мне вообще сдался?

Я и без него пробивала себе дорогу с самого детства. Нож, маленький рост, хитрость, быстрые ноги — этого всегда хватало, чтобы выжить. Но если честно, без этого ходячего сарказма я во дворец не войду. Стража разрубит меня на куски раньше, чем я увижу ворота. А вот он без меня — это просто бесполезный кусок бронзы. Пока лампа в моих руках, Арес вынужден плясать под дудку человека. А я вынуждена терпеть, потому что мне нужна его сила, чтобы выжечь путь к брату.

Чёртов симбиоз.

Только один из нас при этом весит как наковальня.

Я вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться и взять свои эмоции под контроль, ведь впереди уже был он.

Ворота рынка встретили нас действительно плотным запахом.

Сначала в нос ударили специи. Кориандр, острая пыль корицы и тмина, что-то жгучее, от чего щипало даже в горле. Потом сладковатое жареное мясо с дымом от угольков вперемешку с вонью пота множества тел, сбитых в кучу, и намокшей верблюжьей шерсти. И где-то под всем этим тошнотворная гниль. Что-то умерло здесь недавно, и это так и не убрали, а может, и вовсе замаскировали под вкусное жареное мяско с той шкварчащей жаровни.

Я втянула воздух и поморщилась. От такой смеси и в животе заурчало, и затошнило.

Для рынка среди пустыни он был огромным, но и самым ближайшим к городу Зурган. Тенты из грубой ткани нависали над всем рынком, выцветшие на солнце до цвета перезревшего граната. Корзины с разнообразными фруктами придавали палаткам своей ценности. Они ломились от фиников, инжира и чего-то колючего и зелёного, чего я не знала. Ряды с красивыми тканями пестрили своим орнаментом даже издалека. От платков из кипенно-белого шёлка, ажурных платьев из льна до носков из верблюжьей шерсти. Прилавки с необходимым оружием манили в первую очередь тех, кто знал, что пустыня — это не только красивые карточки из путешествия. Кривыми ножами можно быстро и тихо перерезать глотку, когда враг подходит со спины. А чтобы отрубить руку, тянущуюся уже к твоему кошельку, и не застрять в кости, нужен короткий меч. Ну и куда же без наконечников для копий. Я частенько мастерила импровизированное копьё из длинной палки и острого камня, чтобы держать бешеных шакалов и слишком любопытных бандитов на расстоянии вытянутой руки, но, конечно, удобнее, когда можно просто взять и купить. Потому что незаметно украсть копьё — это задача под звёздочкой даже для опытного вора.

И ещё люди. Сотни людей…

Шум стоял такой, что в ушах звенело. Торговцы выкрикивали цены, покупатели жадно торговались, дети визжали, где-то ругались мужчины. Воздух и так был гуще похлёбки, но вдобавок ко всему в нём висел приторный шлейф благовоний, которыми, видимо, пытались замаскировать аромат от немытых тел и гнили.

Солнце палило совсем не милосердно, превращая песок под ногами в раскалённую сковороду. Навесы, растянутые между лавками, давали больше тени, чем прохлады. Глаза то и дело цеплялись за взрывные цвета: ярко-синие обереги, ковры цвета вина, золотые украшения, медные кувшины. Всё кричало, пело и требовало внимания.

Я протискивалась сквозь толпу, чувствуя, как чьи-то локти толкают меня в бока, а чьи-то цепкие пальцы почти касаются моей сумки.

Здесь каждый был либо охотником, либо добычей. И главное, что это не ты выбираешь кем быть, а рынок ставит тебя перед самим фактом, когда ты ступаешь на его территорию.

Я шла медленно и настороженно, прижимая сумку к боку. Лампа внутри была горячей и с каждым шагом становилась только тяжелее. Арес чертовски злился.

— Эй, девушка! — раздался голос справа. — Смотри, что принёс караван!

Я не обернулась, стараясь ни с кем не встречаться даже взглядом.

— Свежая вода! — крикнули уже слева. — Прямо из источника в Ашаре!

Вот сейчас я жадно сглотнула.

Мне нужна была вода. Фляга, что была в той же сумке, пуста, горло так пересохло, что язык прилипал к нёбу. Но я не могла остановиться и привлечь внимание огромной толпы, что была возле той торговки. Потому о каких-то изысках с рынка я могла лишь мечтать.

Лампа дёрнулась в сумке так резко, словно решила сбежать. Лямка больно врезалась в плечо, и я едва не рухнула на песок, вовремя прижав её к себе. Не успела я возмутиться, как уже услышала Ареса.

— Ты хромаешь, — его чёткий и насмешливый голос прозвучал прямо в мозгах, — и твоя левая нога волочится по песку всё сильнее.

— А то я не заметила, — огрызнулась мысленно. — Твой чугунный зад только добавляет грации моей походке.

— Я не тяжёлый, — в его тоне звенело искреннее, божественное недоумение. — Это ты слабая. Смертные такие... хрупкие и недолговечные.

— Спасибо, что напомнил, — я с силой поправила лямку, чувствуя, как мышцы горят. — Прямо так и запишу в свой дневник благодарностей. Ты будешь сразу после того капитана из дворца, то есть вторым.

Я свернула в узкий ряд с посудой. Здесь весьма пыльно, зато почти безлюдно. Глиняные кувшины, деревянные миски, потускневшие медные чаши — всё было покрыто слоем песка, ведь здесь защиты от пустыни было меньше за ненадобностью.

За ближайшим прилавком сидел старый седой торговец с кожей, похожей на пергамент, а узкие немигающие глаза цвета спёкшегося молока смотрели так цепко, будто тот уже приценивался, что с меня можно взять. Он улыбнулся беззубым ртом, и меня передёрнуло. Этот торговец не первый со специфической внешностью, что мне встречался, однако почему-то именно от него разит источником неприятностей.

— Что ищешь, путница? — спросил он подчёркнуто дружелюбно, и я отмахнулась от своих домыслов.

— Воды, — хрипло и неохотно всё же бросила я. Сил оставалось совсем немного, но заставила себя держать спину прямо. — И что-нибудь от боли. Травы, мазь... Да что угодно, что заставит меня забыть, что у меня есть… какой-либо дискомфорт.

Тот странно прищурился, и его взгляд скользнул к моей сумке, в которой лежала лампа.

— Так от какой всё-таки боли ищешь средство?

— Упала, похоже на трещину.

Старик посмотрел на мою грязную сумку. Потом на моё лицо. Потом снова на сумку, и его узкие глаза вовсе сузились до щёлочек, а беззубая улыбка медленно сползла с лица. Я напряглась, инстинктивно прижав сумку к себе и сунув свободную руку в карман штанов, к осколку, что нашла в той же пещере.

— Ты ведёшь за собой смерть, девочка, — пробубнил он тихо себе под нос. Так тихо, что я едва ли услышала это.

Холодок пробежал по спине, перебивая даже нестерпимую жару.

— Что?.. — непонимающе переспросила я.

— Не моё дело, — старик резко отвернулся. Его костлявые пальцы задрожали, когда начал бессмысленно переставлять глиняные кувшины. — Не моё дело… Уходи! Уходи и не возвращайся!

Открыла рот, чтобы спросить, что он несёт, но торговец вдруг рявкнул так, что я подскочила на месте, а несколько мисок на полке громко звякнули:

— Уходи, пока они не учуяли вас здесь и не привели своих!!

Я попятилась. Лампа в сумке пульсировала, становясь с каждой секундой тяжелее.

— А я-то думал, что смертные с чутьём вымерли ещё до падения Трои, — лениво протянул Арес в моей голове. — Но этот старик ещё неплохо держится, молодец.

— Помолчи, — бросила мысленно, ускоряя шаг сквозь боль. — Ты мне не помогаешь своей болтовнёй, только пугаешь всех.

— Я и не должен помогать. Ты меня призвала, а не наоборот. Иди быстрее, смертная. Его трусость пахнет кислятиной, а я ненавижу этот запах.

Я стиснула зубы, пока сердце колотилось где-то в висках, отбивая бешеный ритм от адреналина и жары. Руки скользили от пота, лямка врезалась в плечо, чуть ли не срастаясь с кожей.

Мне бы хоть глоток воды и хоть крошку еды, иначе свалюсь в обморок вместе с этим назойливым внутричерепным вещанием. А оно, я уверена, не умолкнет, пока я либо удобрением для финиковых пальм не стану, либо в чувства не приду. Но желательно, чтобы этот проклятый бог перестал злиться хотя бы на пять минут. Или просто перестал быть таким тяжёлым до чёртиков.

На грани вполне реальной потери сознания я решилась на отчаянный шаг и свернула к фонтану в самом центре рынка. Маленький, каменный, с водой, которая пахла всем чем угодно, только не чистотой. Вокруг суетились женщины с тряпками и корзинами, дети плескались в мутной жиже целиком.

Я рухнула на колени, и левое колено отозвалось тупой болью. Стиснув зубы, я достала флягу и начала набирать хоть какую-то воду. Руки тряслись, а перед глазами плясали тёмные мушки.

— Ты хромаешь, — снова констатировал голос. — Левая нога натёрта до мяса и колено вывихнуто. Трещина в ребре не даёт тебе идти быстрее, а ещё ты слаба, истощена и…

— Да знаю я, — рявкнула на автомате вслух, уже не выдержав. — Что ж ты заладил-то?!

Тут же заметила косые взгляды. Женщины поспешно стали отводить от меня детей, решив, что мне не просто голову напекло, а что я и вовсе умом тронута.

— Тебе нужно хоть какое-то лекарство, — продолжил равнодушно Арес, игнорируя мой негодующий тон. — Найди его, иначе ты свалишься, и мне придётся гнить в песке вместе с тобой, а это слишком большая честь для смертного.

— Мне нужно, чтобы ты просто замолчал.

— Это не одно и то же.

Я закрыла глаза.

Вдохнула. Выдохнула.

Сил спорить не было, а спорить с голосом в собственной голове — это вообще за гранью.

— Слушай, — снова мысленно обратилась я к нему, чуть успокоившись, — если ты такой всезнающий, подскажи, как мне нести тебя, когда ты весишь как дворец Зургана?

— Перестань злиться, — слишком просто ответил парень. — Твоя ярость питает мою тюрьму, а мы с ней связаны. Чем сильнее ты бесишься, тем тяжелее мне становится. Ну и тебе, соответственно.

Я открыла глаза и посмотрела в воду на своё отражение: грязное, с разбитой бровью, с глазами, в которых живёт лишь дикая усталость. Лицо настолько бледное, что и не скажешь, будто я прожила всю жизнь под неумолимым солнцем Ашара.

— Я не злюсь, — соврала на автомате. — Я раздражена.

— Раздражение — это просто мягкая форма злости, — констатировал он наверняка с умным видом. — Смертные придумали это слово, чтобы не признавать, что они боятся собственной ярости.

— Ничего я не боюсь! — огрызнулась, чувствуя, как лямка снова впивается в плечо. — У меня просто нет времени на истерики. Когда ты всю свою жизнь выживаешь, эмоции — это непозволительная роскошь, но тебе этого не понять.

— А сдержанность — это оковы для слабых, и я презираю это даже больше, чем трусость того старца. Зачем прятать когти, если ярость делает тебя сильнее?

Я разозлилась настолько, что даже показалось, будто кровь забурлила в жилах. Лампа в сумке дёрнулась, да так резко, что я едва не уронила флягу из рук, но вода всё равно выплеснулась на раскалённый песок, зашипев и почти сразу испарившись.

— О-о, — голос в голове стал почти довольным, даже бархатным. — Вот теперь ты по-настоящему злишься. Чувствуешь? Лампа-то потяжелела.

— Ты… — Я стиснула зубы до ноющей боли в них, чтобы не выпалить лишнего при людях. В чём Арес был прав, так это в том, что он точно выберется оттуда. Хотя бы для того, чтобы исполнить моё оставшееся желание. А ссориться именно с джинном я пока не планировала. — Ты просто невыносим.

— Я просто честен в отличие от тебя.

Я поднялась, пошатываясь. Мир слегка плыл перед глазами.

Ладно, вода из фонтана не для питья, но хотя бы смочить пересохшее горло, наверное, пойдёт. Теперь еда. Что угодно, что можно жевать на ходу и что даст сил дойти до города.

Я свернула к ряду, где пахло дрожжами и костром. Женщина с добрым, округлым лицом и пятном муки на щеке тепло улыбнулась мне за прилавком. В груди робко затаилась надежда: может хоть она не осыплет проклятиями, как тот старик.

— Свежий хлебушек, путница? Ещё тёплый, — её голос был таким мягким, как само тесто, что она месила сейчас.

— Две лепёшки, пожалуйста, — я протянула ей последнюю медную монету, — и воды, если есть.

Она посмотрела на скромную монетку, потом на моё лицо, скрытое повязкой, и тихо покачала головой.

— Цены взлетели до небес, милая. Все скупают и припасают еду. Поговаривают, что через пару дней казнь, вот народ и нервничает… — Голод и страх скручивал желудок в тугой узел, но я начала пятиться, чтобы уйти. Однако, тяжело вздохнув, она молча отрезала мне кусок лепёшки и налила воды. Да и ещё вернула монету. — Возьми… Ты выглядишь так, будто тебе это нужнее, чем мне медь.

Я схватила хлеб дрожащими руками, не ожидая такой щедрости.

— Спасибо… — хрипло вырвалось у меня.

— Береги себя, девочка, — тихо добавила торговка, вытирая руки о передник. Её глаза стали грустными. — В Ашаре сейчас льётся кровь… И не только на площади Зургана.

Я кивнула и отошла, но не успела сделать и шага, как лампа в сумке раскалилась, словно её только что вынули из горна.

Да что ему опять не нравится?

Вода есть, хлеб есть. Жить буду.

Чего ещё этой божественной капризуле надо?

Я прижала сумку к боку, торопясь слиться с толпой, но грубая ткань вдруг зашипела. Запах горелого ударил в нос. Прямо у меня на глазах из-под лямки заструился едкий дым.

Глаза округлились уже не только у меня. Женщина-пекарь уставилась на мою сумку и медленно перекрестилась. Она ведь только что сжалилась надо мной, а я, похоже, сейчас сожгу её лавку к чертям. Арес, видимо, сгорал от стыда, что его хозяйка питается подаянием, или просто бесился, что всё ещё сидит в лампе.

— Ты сжигаешь мою одежду! — прошипела я мысленно, в панике отряхивая сумку, чтобы не вспыхнуть на рынке как сигнальный факел.

— Ты сжигаешь моё терпение, — огрызнулся Арес. — Теперь мы квиты.

Мне срочно нужен был способ нести эту раскалённую бронзу, пока я не осталась в одних лохмотьях и пока он не прожёг дыру прямо в моём боку. Ну или нужен способ заставить его перестать злиться. Только второе было невозможно. Он злился на всё: на меня, на этот мир, на песок под его ногами, на небо без облаков, на то, что он в лампе, и на сам факт, что у него вообще появилась хозяйка.

Оставалось только первое.

Я свернула в узкий, едва видимый тупик за лавкой торговца специями. Местные обходили его палатку стороной из-за слишком едкого запаха гнили и перезрелой корицы, но именно поэтому он был для меня идеальным.

Я знала этот рынок как свои пять пальцев. Этот глухой проём между двумя покосившимися глиняными стенами спас меня, когда мне было двенадцать, и я пряталась здесь от разъярённого мясника, украв у него кусок сала. Тогда я сжималась в комок и дрожала так сильно, что думала, он услышит мой стук зубов. Сейчас я дрожала не меньше, но уже от нескончаемого жара, идущего от сумки и от самой пустыни.

Жадно оторвала кусок хлеба и буквально втолкнула его в рот. Лепёшка была грубой, с подпалинами от печи, пахла дымом и зирой. На секунду, сквозь пыль и гарь, мне почудился запах маминой кухни. Она пекла не менее вкусный хлеб… Тонкий, с хрустящей корочкой, и всегда отламывала мне самый мякиш.

«Пока есть хлеб, мы не пропадём»,— говорила она.

Оказалось, она ошибалась. Хлеб не спас никого…

Я жевала быстро, глотая, почти не чувствуя вкуса, и гнала эти мысли прочь. Воспоминания о моей жизни в пустыне весят больше, чем эта проклятая лампа.

— Так, — выдохнула я, присев на камень и положив сумку себе на колени, потому что больше некуда. Места здесь совсем мало. — Давай думать…

— Я не думаю за двоих, — неторопливо протянул Арес, словно находился не в заточении, а на курорте. — У смертных для этого есть черепная коробка, пусть и не самая большая. Это твоя работа.

— Замолчи хоть на минуту, я просто размышляю вслух. — И прикрыла глаза, наслаждаясь крошечным кусочком ещё тёплого хлеба. — Сумка дымится, потому что бронза нагревается изнутри. А лампа становится тяжелее и раскалённее, когда ты бесишься. Вывод: мне нужно, чтобы ты… просто успокоился.

— Я не умею.

— Все умеют, даже боги.

— Я — бог войны, смертная, — в его тоне вспыхнуло высокомерие. — А война не может быть спокойной.

Я открыла один глаз и косо посмотрела вновь на еле дымящуюся сумку на своих коленях.

— Тогда ты не очень хороший бог войны, — вновь откусила хлеб, прикрыв уставшие веки.

В голове вдруг образовалась странная тишина.

А потом лампа в сумке рванула так, словно внутри неё взорвалась петарда, да не одна. Не знаю, как такое возможно, но я физически ощутила, как жутко недовольный Арес навалился на бронзовые стенки изнутри всем своим огромным телом. Жар его ярости нагревал даже медальон на моей шее, а полыхающий взгляд прожигал ткань насквозь.

Это не сосуд просто потяжелел. Это он… толкнул меня изнутри?!

Словно капризный ребёнок, пихающий нелюбимую игрушку, ей-богу!

Не удержав равновесия, я взмахнула руками и скатилась с камня, рухнув на спину. Сумка упала мне прямо на грудь, окончательно пригвоздив к земле и не давая даже пошевелиться.

— О, пожалуйста, продолжай, — голос в голове прозвучал необычайно бархатно и ядовито, пока я лежала и пыталась сдуть с лица песок. — Мне искренне интересно: как именно ты планируешь дойти до дворца без одежды? Потому что обещаю, ещё один малейший упрёк, и твои лохмотья вспыхнут ярче, чем пламя Химеры. И поверь мне, смертная, палящее солнце Ашара гораздо беспощаднее к нагой коже, чем я. Так что давай, проверяй меня на прочность. Посмотрим, как долго ты продержишь эту бронзу, пока я не прожгу её насквозь и не заставлю тебя объяснять страже, почему ты сдаёшься в плен абсолютно голой.

От растерянности я замерла. Песок хрустел на зубах, а сквозь плотную ткань сумки в грудь впивался нестерпимый жар.

Впервые я почувствовала, что он не блефует. Ещё секунда, и моя единственная одежда действительно превратится в пыль, оставив меня голой и беззащитной посреди огромного многолюдного рынка.

Страх на мгновение даже вытеснил усталость и раздражение. Я не боялась смерти, но всю жизнь боялась беспомощности. А сейчас, придавленная к раскалённому песку разъярённым богом, я была абсолютно беспомощна.

Я медленно выдохнула и осторожно, кончиками пальцев, приподняла край сумки, чтобы дать ткани остыть. Лампа неохотно позволила это, но жар всё ещё грел её изнутри.

Мой сарказм внезапно, но очень быстро испарился. С этим букой сейчас шутки плохи…

— Слушай... — начала уже тише и без привычной колкости, — если ты не перестанешь злиться, я физически не донесу тебя до дворца. А если я не донесу тебя до дворца, ты застрянешь здесь один…

— Я уже говорил, что справлюсь и без всяких смертных, — огрызнулся он, но уже без той бархатной издёвки.

Я закатила глаза от его самомнения, чувствуя, как адреналин выветривается, уступая место привычному упрямству.

— Да ты не отличишь торговца от вора! Тебя обманут, продадут и…

— Хватит, — грубо прервал меня, — я понял.

— Тогда успокойся, и мы уже пойдём дальше.

— Я не могу.

В этом коротком, сдавленном признании было столько бессилия, что мне на секунду стало не по себе.

— Да почему же?

— Потому что я в лампе! — прорычал Арес в моей голове, и от этого рёва у меня даже уши заложило. — Потому что ты мояхозяйка! Потому что тысячу лет назад меня предал отец, и теперь я бог, ставший слугой! — Снова тишина, но в ней стоял такой звук, словно в костре трещали сырые дрова, выпуская едкий дым. — Есть ещёпричины, по которым мне стоит злиться? — бросил он сквозь сжатые зубы.

Я замолчала. Эхо его слов — «предал отец», «стал слугой»— било в виски. Я знала это чувство… Когда тебя бьют, и ты не можешь ответить. Когда мир рушится, и ты остаёшься один, предоставленный самому себе.

— Вот именно, — продолжил парень уже без прежней угрозы. В голосе только глухая, изматывающая усталость. — Так что неси меня или брось. Мне всё равно. Я ждал века, подожду ещё.

— Ты невыносим, — вырвалось у меня. — Неудивительно, что тебя заперли.

Слова вылетели раньше, чем успела их остановить. Они тут же ударили меня саму, отскочив от бронзы. Я почувствовала, как внутри лампы что-то сжалось, будто Арес физически поморщился от этой правды.

Мне стало слишком тошно, ведь я только что не подумав ударила его туда, где у него не было брони.

— Я просто честен, — тихо ответил он.

— Ты… — я запнулась, и слова вышли едва ли слышимыми, — не понимаешь…

— Чего ещё я не понимаю?

— Что мне тоже тяжело, Арес! — бросила, но уже не со злостью, а с надрывом. — Что у меня болят рёбра от каждого даже мизерного вдоха! Что я не ела и не пила нормально несколько дней и у меня просто нет сил идти! Что боюсь за брата и поэтому тащу тебя, как своё проклятье, и при этом делаю вид, что всё под контролем, дико изнемогая от усталости, а ты лишь издеваешься надо мной!

Я ждала нового взрыва за свои слова. Ждала, что лампа снова придавит меня к земле и он начнёт насмехаться над моей слабостью или просто спалит дотла.

Но этого не случилось.

Наступила тишина, а потом лампа в сумке стала чуть легче.

Чуть-чуть.

Почти незаметно, но я почувствовала это каждой мышцей. Его ярость, которая питала эту лампу, отступила, уступив место чему-то другому… Смирению? Усталости?

И именно в этот момент меня окончательно накрыло.

Жалость.

Да, такая острая и колючая жалость.

Я смотрела на ещё дымящуюся ткань сумки, тяжело дыша, и видела уже не только всемогущего бога, карающего меня за дерзость. А на мгновение увидела того самого пленника... Избитого, преданного самыми близкими и бесконечно уставшего от собственной борьбы. Мы оба были жертвами чужих игр, просто его клетка была из бронзы, а моя — из чужих «нет». Его клетка была настоящей, физической, он это знал и боролся, потому что видел, где есть стены. А моя клетка говорила мне, что я свободна. Что мир открыт, иди куда хочешь. Просто тебе нельзя есть и спать в тепле. Нельзя называть себя по имени и нельзя просить. И я верила, что это не клетка, а просто жизнь.