Моё желание — его война

Он смотрит на меня сверху вниз. Во взгляде только древняя, необъятная ярость и замешательство.

— Где я? — гремит существо.

Голос теперь звучит вслух, заставляя вибрировать поутихшую воду в оазисе. Птицы замолкли в округе. Сдаётся, что даже самум, который погубил несколько душ совсем недавно, затаился.

Пытаюсь отползти назад, но спиной упираюсь в высоченную гору песка. Я безоружна, ранена, а передо мной что-то, от чего веет огромной силой.

Что же ты такое?..

Голос предательски дрожит, но я стараюсь взять себя в руки.

— В пустыне, — выдавливаю я. — В Ашаре.

Морщится так, словно я сказала что-то неприятное.

— Ашар... Это название изменилось. Где Олимп?

— Не знаю, о чём ты. — Я нащупываю камень рядом с собой в песке. Бесполезно, но хоть что-то, верно? — Кто ты?

Он делает шаг вперёд. Песок под его босыми ногами чернеет, обугливается, но тот даже не замечает этого. Улыбка у него настолько хищная, без радости, что живот сводит.

— Кто я? — усмехается он. — Я тот, кто должен был сжечь твой город тысячу лет назад.

Наклоняется ко мне, и я чувствую невероятно сильный жар, исходящий от его тела. Мои волосы начинают виться от статики, а пот буквально выступает под одеждой.

— Ты меня призвала. Пока эти печати держат меня, у тебя есть вес передо мной.

И небрежно кивает на лампу, которая всё ещё дымится у моих ног.

— Я не собиралась... — начинаю я.

— Хотела или нет, не имеет значения, — перебивает существо. Его глаза вспыхивают ярко-красным. — Сделка заключена. Теперь говори, смертная, почему твои руки пахнут кровью высшего Жреца? И почему ты пахнешь первобытным страхом, но не бежишь?

Я замираю, даже не дышу.

Откуда он знает про Жреца? Я же не проронила ещё ни слова.

— Я не убивала его, — шепчу, словно опять оправдываюсь. В этом шёпоте вся моя жизнь последних дней. Если это время можно назвать жизнью…

Незнакомец прищуривается. Золотые молнии на его теле вспыхивают ярче, точно реагируют на что-то.

— Все так говорят, прежде чем начинают молить о пощаде. — Он выпрямляется и оглядывается вокруг, на пустыню, на небо. — Земля... Значит, он всё-таки сделал это. Изгнал…

Он снова смотрит на меня. В его взгляде появляется что-то новое. Оценка. Как у торговца, который решает, стоит ли товар своих денег.

— Как тебя зовут, смертная?

— Д-дана…

— Дана, — повторяет так, будто знает меня лишь по этим четырём буквам и ему уже не нравится это. — Моё имя Арес, запомни его. Потому что теперь твоя жизнь принадлежит мне. По крайней мере, пока эта проклятая лампа не исчезнет из твоих владений.

Он протягивает руку ко мне, и я инстинктивно жмурюсь, ожидая удара. Но Арес лишь касается пальцем моего подбородка, заставляя поднять голову. Его кожа чересчур горячая, и когда он касается меня, я чувствую, как этот жар проникает под кожу.

— Вставай, смертная. Если ты хочешь дожить до следующего заката, тебе лучше научиться бегать быстрее, чем ты умеешь дышать.

— Куда?.. — спрашиваю, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется странным жаром. В голове гудит, словно кто-то включил ток.

Он с презрением и яростью смотрит на горизонт. Туда, где над дворцом Зургана нависло тёмное облако из пыли, песка и электричества.

— Туда, где прячется ложь. И где мне должны ответить за мои цепи.

Существо оборачивается, и я вижу, что его спина тоже покрыта золотыми шрамами, пульсирующими в такт его сердцу.

— Идём. Или оставайся здесь и жди тех, кто в пути за тобой. Судя по звуку, у них несколько пар конечностей.

Я вскакиваю, игнорируя боль в рёбрах и голове.

У меня нет выбора. Несколько дней я была преступницей, бегущей от смерти. А теперь я спутница странного джинна, от которого разит грозой и не меньшей опасностью, чем от палача, который так и не дождался меня сегодня, но надежды не теряет до сих пор.

— Подожди! — Я хватаю лампу и перекидываю её из ладони в ладонь. Она всё ещё горячая, но уже терпимее. — Я не пойду с тобой, если не буду знать, кто ты! Не можешь же ты быть настоящим джинном? Твоё имя мне ничего не даёт!

Он останавливается, но не оборачивается.

— Я — конец твоей войны. Ну или начало. Зависит от того, насколько ты назойливая.

Сущности своей он так и не раскрыл. Но когда шагнул в тень пальм у оазиса, песок под его ногами вспыхнул синим огнём и сразу погас. Я сглотнула сухой ком в горле и пошла следом. Ничего не остаётся, как придумать, чем же подчинить эту груду полыхающих мышц себе, чтобы спасти брата.

Один вопрос — как это сделать, если я осведомлена лишь легендами о лампе и трёх желаниях, но ни песчинкой о его Олимпе?

Глава 2. Арес

Я очнулся от вкуса пыли незадолго до того, как меня вышвырнуло из сосуда. Не величественно, как подобает высшему созданию, а рывком, точно пробку из бутылки выбило. Вот только это была не та священная пыль, что оседает на алтарях в веках тишины, а обычная, мёртвая грязь. За столько лет моего заточения она забилась в горло и скрипела на зубах. Кажется, что, кроме песка и отходов человеческой жизнедеятельности, больше ничего нет в лёгких.

Неохотно разлепил веки. Надо мной не было свода неба, расшитого созвездиями, которые я знал по именам, не было золотых колонн чертогов отца, уходящих в вечность, не было мраморного пола, тёплого под босыми ногами, в котором отражались облака, как в зеркале. Воздух здесь, снаружи, был разреженным и бедным. Ни тебе густого нектара, ни тебе грозового озона, что всегда висел над Олимпом. Только сухая жара и неподдельный ужас этой… смертной.

Я ожидал тронный зал, ну или хотя бы поле в разгаре войны. А получил оазис, в который даже боевые кони Посейдона не сунули бы морду. Хотя они пьют из луж, полных крови, после хорошей битвы.

Клянусь этой проклятой бронзой, Зевс умеет выбирать места для ссылки.

Тонкий юмор у папочки, однако. Очень тонкий.

Хотел вдохнуть глубже, но грудь сковало болью. Попытался сжать кулак, но кости трещали от напряжения. На запястьях и шее, где кожа должна была быть гладкой, как полированная броня, пульсировали узоры. Печати Зевса вспыхнули, будто воды Стикса обожгли плоть. Золотые наручи впились так, что каждый палец двигался через боль. Едва сдержался, чтобы не зашипеть при человеке.

Я помнил огромный бронзовый пифос с ручками в виде львиных голов, будто это было совсем недавно. Алоады заперли меня там на тринадцать месяцев.

Тринадцать месяцев тьмы, когда я мог только слышать, как мир живёт без моего участия. Как воюют смертные, как умирают герои, как рождаются и гаснут империи. И это было хуже любой пытки, потому что я, бог войны, был вынужден слушать войну, не участвуя в ней.

Тогда меня спас Гермес, мой младший брат. Выкрал из пифоса, как он воровал всё в своей жизни, но Зевс не простил. Отец помнил, что я был заперт без шанса на самостоятельное спасение. Помнил, насколько был слаб, что меня можно было победить. И, видимо, когда пришло время изгнания, он решил увековечить моё гневное воспоминание о бронзе.

Запер в лампу, в которой живут джинны.

В лампу, которая исполняет желания.

В лампу, которая превращает великого бога в шута из дыма.

Это была шутка над могущественным богом войны, и я её не оценил. Поклялся, что найду способ отомстить, даже если придётся ждать сотни тысяч лет, вдыхая лёгкими лишь раскалённый песок.

В памяти вспыхнул последний образ тронного зала.

Зевс стоит надо мной, глаза сияют белыми молниями, такими яркими, что больно смотреть. Но я не отводил взгляда, потому что это значило бы признать поражение, а я не признавал поражений, даже когда проигрывал.

«Ты будешь служить».

Голос отца прогремел в моей голове, хотя здесь, на земле, было тихо настолько, что я слышал, как бьётся сердце смертной в нескольких шагах от меня. Я вспомнил тот жар цепей, как Гермес пытался податься вперёд, но исчез в тени под ним. Вспомнил крик Аполлона, когда свет внутри него начал гаснуть.

Мы были едины.

А теперь я один в пустыне, привязанный к тесному кувшину и девчонке, что пахнет дешёвой тканью и недоверием. А ещё кровью и страхом.

Она мала, слишком мала. Это первое, что я отметил. Смертные всегда кажутся меньше, когда стоишь рядом с ними, но эта совсем как статуэтка у подножия золотой колонны Олимпа. Её волосы цвета тёмной земли после дождя взлохмачены, концы спутаны колючками, и с них осыпается песок.

Я мог бы сломать её шею одним взглядом, даже не заметив сопротивления. Однако не стал, хотя, будь я честен, невероятно сильно хотелось выместить свою ярость на ней. Даже кончики пальцев покалывало от предвкушения, но нет.

И всё из-за её взгляда.

Это единственное, что выдаёт в ней не просто беглянку. Глаза тёмные, но в них горит искра. Не магия, нет, но не менее древнее… Упрямство. Я видел такой взгляд у спартанцев под Фермопилами, когда триста человек шли против персидской армии. Они знали, что умрут, но всё равно шли вперёд, потому что отступить значило бы предать всё, во что они верили.

Девчонка не доверяет мне и правильно делает.

Доверие — роскошь для тех, кто не воюет. Она смотрит на мои боевые шрамы, на золотые молнии, на глаза, что горят божественным огнём, и оценивает: помощь или угроза? Смертная ещё не решила, и это отчасти мудро. Потому что решение, принятое в спешке, обычно оказывается ошибкой, а она, я видел, не из тех, кто ошибается дважды. Это даёт шанс на то, что она может быть полезна, раз именно ей выпала честь откопать меня здесь.

Я шагал вперёд, не до конца понимая, куда и зачем. Песок под ногами шипел. Жар, исходящий от моего тела, высушивал любую влагу вокруг. Смертная что-то лепетала позади, но я не обращал внимания. Пока не почувствовал, как невидимые цепи звякнули, натянувшись и раскалившись чуть ли не в полную силу. Они обжигали запястья и шею, будто я был на коротком поводке. Как Цербер на цепи у врат Аида. Монстр, которого держат на привязи, чтобы он рычал по команде того, кто держит поводок.

Я, бог, стоявший плечом к плечу с Зевсом, теперь был вынужден терпеть эту пытку, пока какая-то воровка решала, куда мне идти. Поразительно. И до боли унизительно.

Развернувшись, посмотрел на неё сверху вниз. Она стояла в метрах десяти от меня и была ещё больше ничтожна. Лист на ветру. Один порыв — и её не станет, но именно этот лист не падал. Этот лист стоял и смотрел на меня так, будто это я был тем, кто должен бояться.

Глупая.

Не понимала, что для меня она — ничто. Как и все её родичи, населявшие землю. Но в её крохотных, дрожащих руках была власть надо мной. Я чувствовал нить, связывающую мою сущность с этим куском бронзы. Пока она владеет им, я не могу уйти далеко. Пока она не использует желания…

Желания, конечно.

Правила древние, как сам мир.

Три желания.

Потом весьма непредсказуемый исход, если знать все нюансы оригинального проклятия джиннов. Никто и никогда не успевал получить своё третье желание. Ведь это означало свободу джинна, а лампа этого не прощала. Всё остальное — это смягчённые версии для ушек людских детишек.

Однако отчего-то мне кажется, что так просто меня не отпустят, ведь это не просто лампа, да и я не джинн. Эта смертная появилась здесь неслучайно. И я узнаю, кто мечет жребий. Кто решает, кому жить, кому умереть, а кому стать рабом лампы.

Гера? Зевс? Афина?

Неважно.

Кто бы это ни был, он совершил ошибку, думая, что сломает меня и превратит в послушного пса.

Он забыл одно.

Я — Арес.

Бог войны.

А войны не выигрывают те, кто прячется. Войны выигрывают те, кто выходит на свет и сеет хаос. Кто не боится крови и не отступает перед смертью, кто готов сжечь весь мир, лишь бы получить желаемое.

Сейчас я смотрел на смертную и невольно оценивал снова. Она слаба, но выжила после падения с такой горы. В ней есть злоба, я вижу её в глазах. Только этого всё равно недостаточно, чтобы тягаться с богами Олимпа.

— Мне нужно во дворец, — выдала вдруг она. — В Зурган.

Я сделал шаг к ней, сократив почти одну треть расстояния. Девчонка не отступила, но пальцы её побелели на горле лампы от силы сжатия.

— В оплот тех, кто служит моим врагам? Не всех перебила ещё или всё-таки жаждешь смерти?

На её лице мелькнуло оскорбление.

— Я не убивала, — голос стал чуть твёрже, но договорить не успела.

— Я бог войны, — перебил девчонку. Указал на неё пальцем, и между нами проскочила искра. Она едва ли не вздрогнула от неожиданности. — Я чую смерть, ещё очень свежую. И ложь. Ты убила служителя небес и теперь бежишь.

— Меня подставили!

— Все так говорят, — я отмахнулся. Мне не было дела до её невиновности. Смертные всегда невиновны, пока им невыгодно признавать вину. — Зачем ты призвала меня?

— Да не призывала я никого! — прикрикнула хрипло и тут же поморщилась.

Я слышал, как скрежещут её рёбра. Давно не слышимый и такой сладостный звук для моих ушей, но почему-то сейчас он вызывал только раздражение.

Недолго думая, она сделала шаг навстречу, смахнув все болезненные эмоции с лица. Ноги её дрожали, но подбородок был вздёрнут. А в глазах чуть ли не тот боевой огонь, с которым я сходил с Олимпа на землю, ведя легионы в бой.

— Там мой брат. Его казнят через три дня на рассвете. Мне нужно его вытащить.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе украсть душу из-под носа самого Танатоса? — Я криво усмехнулся, потому что знал Танатоса и отлично знал, что он не отдаёт тех, кого уже забрал. — У меня есть свои дела, смертная.

Я взглянул вдаль, на горизонт.

Мои братья... Они где-то на земле. Чувствую их боль даже на расстоянии.

Я не стал ей объяснять про Зевса. Про то, что отец заковал нас в разные земные клетки. Она просто не поймёт. Смертные видят богов либо как спасителей, либо как разрушителей. Истина слишком сложна для их коротких жизней.

— Ты сказал, что связан со мной, — всё не отступала девчонка и максимально сократила расстояние между нами. — Пока я держу лампу, ты не можешь уйти. Если я умру здесь, ты останешься один в пустыне. Без живого проводника.

Она была права. Частично. И это раздражало меня даже больше, чем впивающиеся в кожу наручи джинна.

— Ты торгуешься с богом? — Я нервно вскинул бровь в неверии.

— Я торгуюсь с джинном в лампе, — парировала с лёгкой ухмылкой и даже не дрогнула. Либо она и в самом деле не знает, кто такой бог войны, либо просто издевается. Складывается впечатление, что это второе. — И у меня есть три желания. Первое я уже потратила, когда вытащила тебя, хоть это и несправедливо. Второе... — Она задумалась. — Второе я потрачу, когда мы будем у ворот дворца.

— Два, — поправил я. — Первое ушло на призыв. Пробуждение бога — это и есть первое желание первого хозяина. Такова цена за то, чтобы разбудить то, что спало дольше, чем существуют твои города.

— Что? А если бы лампу нашёл кто-то другой? — прищурилась с подозрением смертная. — Тоже платил бы первым желанием?

— Только первый хозяин. Тот, кто первым коснётся бронзы после печати. У всех, кто возьмёт лампу после него, отсчёт начнётся заново: три желания, три глупости, один исход. Правило вырезано на дне сосуда руками Гефеста, а не в свитках для смертных. Будить всегда дороже, чем просить.

— Значит, если я отдам лампу кому-то ещё… — протянула она медленно, — у того будет три желания...

— Именно, — я криво усмехнулся, видя промелькнувшую жадность в её глазах. — Поэтому запомни, смертная: не смей меня потерять. И не потому что я против, а потому что следующий хозяин может оказаться гораздо умнее тебя и загадать что-нибудь действительно интересное. Например, твою голову на блюдечке с золотой каёмкой.

— Или я загадаю твою сама, если будешь и дальше тянуть время выполнения моих желаний, — слишком обыденно парировала девчонка.

— Ты глупа, — бросил я небрежно, отвернувшись. — Желания — это сила. Не трать их на мелочи. Больше тебе такая удача не светит.

— Для меня это не мелочь, — её глаза блеснули злостью. — Помоги мне, и я не использую последнее желание до тех пор, пока ты не найдёшь то, что ищешь. Ты ведь после него опять попадёшь в лампу? — Я промолчал, а точнее, просто не успел ответить, ведь она уже это сделала за меня. — Я знаю это, поэтому предлагаю сделку.

Шантаж?

Смертная шантажирует бога войны?

Я почувствовал, как уголок моей губы дёрнулся. Только не в улыбке, а в оскале.

— Хорошо, но запомни, смертная, — на последнем слове сделал упор и приблизился лицом к ней. Девчонка едва моргнула, побоявшись потерять меня из виду. — Если ты прикажешь мне сделать что-то против моей воли... Печати опалят кожу, мне будет больно, но тебе будет хуже в разы.

Ветер ударил раньше, чем она успела кивнуть. Не просто порыв, а плотная стена. Песок врезался в кожу, как шрапнель, и даже я, привыкший к ударам копий, инстинктивно прикрыл лицо рукой. Воздух стал сухим, почти электрическим. Смертная рядом со мной пошатнулась и чуть не рухнула.

— Самум, — прорычал я сквозь зубы. Молнии на коже вспыхнули, реагируя на резкую перемену давления. — Если останемся здесь, через час от тебя останутся лишь кости.

— Спасибо за прогноз, — огрызнулась, хватая лампу обеими руками и прижимая к груди, словно та могла улететь. — Может, ещё подскажешь, куда бежать?

Я огляделся. Мои глаза видели дальше человеческих, но даже мне буря уже резала обзор до десятка метров.

Впереди — барханы, справа — барханы, слева… А вот там проглядывалось чёрное пятно среди песка, нечто похожее на камень.

— Руины, — я кивнул на запад. — Камень сможет заглушить этот ветер.

— А мертвецов заглушит? — брезгливо бросила девчонка, явно понимая, о каких руинах идёт речь.

Она резко развернулась в сторону укрытия, видимо, сама того не ожидая. Тут же пошатнулась, рука инстинктивно прижала рёбра. Ей больно, я видел, как снова исказилось её лицо, но звука она не издала. Хороший признак.

Я не предложил помощи, пусть идёт сама. Мне нужно оценить её выносливость. Если в будущем падёт через час пути, она бесполезна. Если выдержит, то может стать… союзником. Временно.

Я шёл за ней, песок под моими ногами плавился, превращаясь в тонкую стеклянную корку. Жар от тела не утихал. Печати горели, как огонь кузницы Гефеста, а каждый шаг отдавался в запястьях тупой, ноющей болью.

Тысячу лет я не двигался.

Тысячу лет мои мышцы не помнили ничего, кроме тесноты бронзового сосуда, и теперь они пылали.

Девчонка добралась до руин первой и остановилась возле пролома в стене, полузасыпанного песком. Едва хватило бы места для одного упитанного человека. Для двоих, тем более таких разных по размеру, это было проблемой.

— Протискивайся, — бросил я, вставая спиной к ветру, чтобы заслонить вход.

— Ты же не поместишься, — она оглядела мои плечи и поморщилась. — Ты шире, чем этот проём…

— Помещусь, — отрезал я. — Вопрос в том, останутся ли стены целыми.

Фыркнув, она нырнула внутрь, и я последовал за ней. Камень шаркнул по моим плечам, осыпался пылью, но выдержал. Едва ли.

Внутри ни черта не видно, тесно и пахнет старой смертью.

Гробница.

Стены покрывают стёртые временем иероглифы. Это имена тех, кто должен жить вечно в памяти потомков, но наверняка уже был забыт. Воздух здесь тяжёлый, застоявшийся, а кости в углу давно рассыпались от времени. Я не обратил внимания, но смертную едва передёрнуло.

Мертвецы — мои старые знакомые. Мы с ними на «ты».

Буря снаружи завыла с новой силой. Так же воют души в царстве мёртвых, когда Аид не торопится их принимать. Стало почти полностью темно. Только золотое свечение наручей на моих запястьях давало слабый свет, отбрасывая тени.

Смертная села на пол, прижавшись спиной к стене, и вытянула ноги. Её дыхание было скованным. Рёбра. Я слышал, как они скрипят при каждом вдохе.

— Целы? — спросил я, но не из заботы. А из простого расчёта, что, если она умрёт здесь, лампа погребена вместе с ней навеки. В этом месте её точно никто не найдёт.

— Не твоё дело, — огрызнулась, но тут же скривилась от боли и прижала руку к боку. — Ладно, наверное, трещина... Не перелом. Я ходила с переломом, это… другое.

— С переломом не ходят. С переломом лежат и ждут, пока кости срастутся или пока враг не добьёт.

— Значит, у нас были разные врачи. — Девчонка закрыла глаза на секунду, потом открыла и посмотрела на меня. В полумраке её зрачки казались огромными. — Слушай, ты сказал, что я... хозяйка лампы. Что это значит?

Хозяйка… Какое же мерзкое слово.

Да я бог войны!

Я слышал этот титул шёпотом в лагерях перед битвой и криком в последние секунды жизни умирающих воинов! Мои колесницы оставляли борозды в земле, глубокие, как русла рек! Когда я входил в строй, ряды смыкались плотнее, а когда обнажал меч, враги забывали имена своих богов и молились только мне!

Да я видел, как Титаны падали, будь они прокляты! Чувствовал вкус их горячего ихора на своих губах! Это я стоял плечом к плечу с Зевсом, когда он метал молнии, а мои копья летели быстрее его перунов!

Отец правил небом, но земля принадлежала мне. Каждая капля крови, пролитая на камнях этой планеты, была молитвой для меня одного.

Даже на Олимпе меня избегали не потому, что не любили, а потому что боялись. Афина строила стратегии за закрытыми дверями своего храма, где города на картах были лишь безликими точками, а армии — цветными пятнами. Она искренне верила, что победа, такая чистая и незапятнанная, рождается лишь в тишине кабинетов, в звоне кубков с нектаром и холодном расчёте. Только Афина никогда не видела, как эти «цветные пятна» кричат, когда их разрывают на части.

Я помню, как она называла мои методы «варварскими» и отстранялась, когда я входил в совет, пахнущий гарью и потом, пока они попивали свой нектар. Как морщила свой идеальный носик при виде крови на моих доспехах, покрытых пылью полей сражений, забывая, что именно эта кровь выкупает весь её триумф.

Однако стоило линии фронта дрогнуть, как именно она первая склонялась ко мне, шепча на ухо, куда нанести решающий, самый грязный удар. Афина хотела славы победителя, но брезговала той самой грязью, из которой этот победитель и вырастает.

Все замолкали, когда я входил, даже Посейдон отводил взгляд. Потому что знали: я — единственная сила, которая может бросить вызов грому моего отца не просто словом, а делом. Я разрушал города за одну ночь. Зажигал пожары, которые были видны с вершины Олимпа. Моё имя было синонимом конца.

А теперь…

Я посмотрел на свои руки. Золотые молнии излучали тусклое сияние под наручами, а на коже остались следы незримых цепей, которые впивались в плоть тысячу лет.

Я великий бог войны, но заперт в медном сосуде…

Тот, кто командовал легионами бессмертных, теперь должен слушать приказы девочки, пахнущей внутри безнадёгой.

Тот, кто топтал шеи королей, теперь прячется в руинах, потому что какой-то ветер может убить человека.

Мой мир давно перевернулся, но не думалось, что Олимп настолько прогнил изнутри, чтобы додуматься до такого наказания. Зевс запер огромного бессмертного льва и отдал ключ глупой хилой обезьянке, думая, что это смешно.

Он ошибся и очень скоро узнает об этом.

Я опустился на корточки у противоположной стены. Гробница была крошечной. Мои колени почти упирались в её ноги. Жар от тела заполнял пространство, и я видел, как на её лбу выступил пот. Ей и так было тяжело дышать здесь, а рядом со мной тем более, но она не отодвинулась.

— Это значит, — начал я, вздохнув, — что ты держишь в руках мою тюрьму. Три желания, которые я обязан исполнить, хочешь ты того или нет. Таковы правила лампы.

— Три желания, — повторила она медленно. — Как в сказке про джинна.

— Я не джинн, — закатив глаза, я стиснул зубы. Печати на шее вспыхнули ярче от злобы, озарив пещеру на мгновение. — Джинны — это духи низшего порядка. Я — бог. Разница примерно такая же, как между тобой и скарабеем.

— Приятное сравнение, — она даже не обиделась. — Ладно, бог. Что я могу попросить?

— Всё, что угодно. — Я поднял палец. — Кроме одного. Ты не можешь приказывать мне без моей воли. Не позволю.

— А если я попрошу золота?

— Получишь.

— Хм, армию?

— Будет.

— И даже смерть всех врагов?

— С удовольствием, — я оскалился, и на мгновение мои глаза вспыхнули красным. — Это моя любимая часть.

Девчонка замолчала. Я видел, как в её голове крутятся варианты. Смертная, которая только что бежала от казни, держит в руках силу, способную перевернуть весь мир. Большинство на её месте уже кричали бы желания, захлёбываясь жадностью. Но конкретно она молчала, и это настораживало даже меня.

— А после третьего? — поинтересовалась она тихо.

Я замер, не ожидая, что она спросит про такое.

— После третьего, — произнёс каждое слово отдельно, — я возвращаюсь в лампу. Печати Зевса затянутся снова, и я стану просто силой в кувшине, запертым в темноте, пока кто-то другой не потрёт бронзу через тысячу лет. Если вообще потрёт.