Моё желание — его война

Коллекционировала эти «нет»с шести лет, как другие дети коллекционируют монетки или цветные стёклышки, и к двадцати у меня была полная коллекция, на все случаи жизни. На голод, холод, синяки, на то, чтобы не плакать, потому что плакать — тоже «нет», ведь это слабость, а слабость не для таких, как я.

Каждый в этой гребаной пустыне вложил свой прут в моё заточение, и клетка только росла. Я жила в ней годами, понимая, что это и есть единственная свобода, которая мне положена. Но было одно, что не было этим проклятым «нет».

Семья была моим единственным «да»на этой планете. И я думала, что если у меня есть они, то клетка не считается. А потом родителей забрали, и у меня остался только Лимар. И вот это было хуже любого заточения. Потому что из тюрьмы хочется выйти, а из страха, что заберут твоё последнее «да», — не выйдешь никогда.

— Это всё, что я могу, — голос Ареса прозвучал тише и уже без привычного яда. Сейчас он не прятался за высокомерием.

Я облегчённо выдохнула, смахивая со щеки песок, смешанный с потом, и осторожно поднялась. Сумка всё ещё была тяжёлой, будто корзинка, набитая продовольствием, но теперь этот вес был терпимым, и я могла нести её.

— Пора убираться отсюда, — сказала я мягче, поправляя лямку на плече и надевая повязку обратно на лицо.

— Наконец-то, — отозвался он, и впервые за всё это время в его голосе не было ни капли насмешки.

Я вышла из тени на главную артерию рынка. Узкая, извилистая улица кишела людьми. Шум здесь был не просто громким, а давящим на уши: крики торговцев, визг детей, рёв навьюченных ослов и оглушительный звон меди.

Стиснув зубы, чтобы не хромать, я шла медленно и делала вид, что с интересом рассматриваю прилавки. Получалось так себе: пот щипал глаза, а частое дыхание сбивалось от невероятно душной и знойной погоды. Лампа в сумке всё ещё обдавала жаром, но хотя бы не обжигала. И на этом спасибо.

— Скидка! — прогремел кто-то справа. — Шёлк из восточных земель! Половина цены!

Толпа оживилась и рванула к прилавку, как стадо, учуявшее водопой. Меня грубо толкнули в плечо, и я пошатнулась, а сумка ударилась о чьё-то бедро.

— Эй, не путайся под ногами, нищенка! — рявкнул мужчина, даже не оборачиваясь, и пихнул меня локтем, прокладывая себе путь.

Я стиснула зубы, но было поздно. Лампа в сумке резко налилась свинцовой тяжестью, едва не вывихнув мне плечо.

— Ты снова очень тяжёлый, — прошептала мысленно, наклонившись вперёд, чтобы компенсировать приваливший вес.

— Я ненавижу толпу! — прорычал Арес с яростью. — Они липнут и толкаются! Ещё раз меня заденут — сожгу!

— Успокойся, — уже взмолилась я, чувствуя, как мышцы предплечья начинают неметь. — Мне нужно ещё пройти, осталось совсем немного, потерпи…

Я стиснула зубы, хватая лямку сумки обеими руками. Пальцы ныли, но я заставляла себя идти, протискиваясь сквозь плотную, пахнущую всем чем угодно массу тел.

— Слышала? — донеслось вдруг слева. Три женщины сбились в отдельную кучку, а их голоса дрожали от суеверного страха. — Сына генерала... Через два дня на площади.

— За кражу? — удивилась вторая. — Глупец какой…

— Не за простую кражу, дурочка. Поговаривают, что он украл из дворца Связной Артефакт. Тот самый, через который Жрецы держали нить с богами…

Первая женщина побледнела и торопливо прижала к груди потускневший амулет.

— За такое не казнят, а сжигают заживо, чтобы дух не вернулся! Накличет на нас гнев небесный…

Шум рынка словно отступил, оставляя только их шёпот и оглушительный гул в моих ушах. Мир сузился до одной точки.

Злость? Нет.

Это был липкий страх, мгновенно смешавшийся с дикой, почти животной яростью.

Казнь... Лимар…

Я ускорила шаг, но наткнулась в стену из тел. Впереди собралась ещё одна толпа, даже плотнее и жаднее, чем предыдущая.

Да что же такое?!

Обычно базар не оживает так сильно, если только не раздают бесплатную воду, а тут из всех углов трубят, когда даже крошка хлеба подлетела в стоимости! Какие ещё уступки?!

— За полцены! — хрипел чей-то голос. — Медь, бронза, отдаём всё!

Толпа хлынула к прилавку как цунами. Моя спина получила столько толчков, что я всё же споткнулась. Сумка качнулась, и чья-то грубая рука смазала по ней, даже не извинившись.

Внутри лампы что-то глухо ударилось о стенки. Бронза раскалилась так, что жар пробил сквозь ткань, обжигая бок. А потом вес резко увеличился, будто мне на плечо повесили жёрнов. Я едва не рухнула на колени, удерживаясь лишь за счёт инерции.

— Ты там что, растёшь?! — пробубнила сквозь зубы, но в ответ получила лишь обжигающее молчание.

Я хромала, каждое дыхание отдавалось в рёбрах раскалённым гвоздём. Выход с рынка уже виднелся, когда до меня донёсся голос. Низкий, хриплый, принадлежавший мужчине, стоявшему в паре шагов справа.

— Слышал про ту девку? Дочь генерала. Та, что перерезала горло Жрецу Малеку.

Моё сердце пропустило удар, а в ушах зашумело. Я опустила голову, вжимаясь в толпу, и замерла, ловя каждое слово.

— Как её…? — отозвался второй.

— Далия или Дания, разве упомнишь. Говорят, красавица была, кровь генеральская. Её даже в храм хотели забрать, чтобы сделать танцовщицей для услады Верховных Жрецов.

— Наложницей, хочешь сказать? — едко хмыкнул второй.

— А как иначе? Чтобы танцевала, ублажала, да грехи свои и всей своей семейки замаливала. Мол, боги сжалятся над ней, если она будет служить их голосам на земле. Живая жертва во плоти, так сказать.

— И что? Согласилась?

— Ага, держи карман шире. Ей дали выбор: плаха или постель Жреца. Так она, говорят, плюнула ему в его накрашенное лицо! Прямо в глаза! А потом и перерезала горло главному.

— Глупая баба, — хмыкнул другой, сплёвывая в пыль. — Лучше бы сидела в прохладе и задом виляла, чем скрываться в бегах, как подыхающая крыса. Всё равно ж схватят, и больше ей так не повезёт. Второй раз Жрец не станет предлагать выбор, просто возьмёт силой или сгноит.

Задом вилять…

Эти слова скользнули по коже, как мокрая змея. Я почувствовала фантомное прикосновение жирных, пахнущих сладким дымом пальцев к своему запястью.

Нет.

Лучше сдохнуть в канаве, чем позволить этим накрашенным ублюдкам коснуться меня.

— О да. — Первый странно ухмыльнулся. — А я бы посмотрел, как она крутится перед нами, как перед Жрецами. Как замаливает свои грешки... всеми способами.

— Особенно когда устанет, — подхватил другой с противной, похотливой хрипотцой, — и начнёт умолять…

Они громко загоготали, представляя себе эту картину наверняка во всех красках, и от этого звука по коже поползли мурашки. Я стояла в двух шагах от них, и меня тошнило уже даже не от усталости и не от жары. Если бы они только знали, что та самая «глупая баба»сейчас стоит рядом и слушает, как они мечтают посмотреть на то, как «она начнёт умолять»…

Я медленно выдохнула, втягивая в лёгкие пыльный сухой воздух, чтобы не вонзить осколок в ближайшую шею идиота.

Однако не успела сделать ни шага.

Лампа в сумке не просто нагрелась, а взорвалась жаром. Ткань затрещала, вновь выпуская едкий дым.

Какая сумка, однако, прочная попалась, а по ней и не скажешь, что выдержала бы хоть лёгкий порыв ветра…

Я почувствовала, как внутри сосуда напряглись мышцы, точно сам Арес сжал кулаки, готовые разнести бронзовые стенки. Его ярость была не горячей, как раньше, а ледяной, удушающей, от которой перехватило дыхание.

— Свиньи, — прорычал он в моей голове. Его голос сотрясал до такой силы, что у меня аж зубы заныли. — Как они смеют... Им был дарован величайший дар! Способность слышать голос небес! Священный канал между мирами! А они используют его, чтобы требовать плоть под маской благочестия?! Чтобы прятать свою низменную похоть за волей богов?!

Я замерла, забыв про боль в рёбрах и про мерзкий смех мужчин. Впервые за всё время я почувствовала, что гнев Ареса направлен не на меня.

— Жрецы... — он снова зазвенел сталью, разрезая болью мой разум. — Паразиты. Они извратили саму суть связи между небом и землёй ради своих грязных утех! Заставляют смертных платить за грехи, которых не совершали, требуя покорности. Если бы я был на свободе, я бы сжёг их храм до основания вместе с их накрашенными харями.

Вдруг ощутила, что лампа стала издавать странные импульсы. Она будто… пульсировала в такт его бешеному сердцебиению.

Я медленно выдохнула, чувствуя странное, щемящее облегчение. Арес не просто злился на мир, а презирал тех, кто играл в богов. Как и мой отец, который уже поплатился за это…

— Ты плюнула ему в лицо, — вдруг произнёс он тише, а меня почему-то это пристыдило. Всё-таки Малек был Жрецом, хоть и козлом. Однако в тоне парня проскользнуло что-то иное. Не жалость, нет, Арес не умел жалеть, но это было нечто похоже на… уважение? — Ты поступила правильно, смертная. Тебе следовало отрубить ему голову раньше, чем он успел открыть свой гнилой рот.

Я вновь прислушалась к обрывкам разговора.

— А плевать. Награда зато хорошая, слыхал? Три мешка золота.

— Три?! За одну-то башку?!

— За живую — два, — хмыкнул он жадно, — за мёртвую — три.

Три мешка золота.

Вот во что они оценили кровь нашего рода… И это после того, что мой отец для них сделал! Он оставил на песках половину своих людей, защищая их храмы, проливал кровь за их спокойствие, пока они пили вино и придумывали новые поборы. Отец отдал им свою верность и здоровье, а они платят ему тем, что вешают ярлыки на его детей, как на бродячих верблюдов, и травят их за награду.

Я уже едва держалась на ногах.

Сил слушать больше не было, как и куда-то идти. На секунду мир поплыл, и навязчивая мысль шепнула: всё это зря.

Боль от утраты ударила в солнечное сплетение, выбивая воздух из лёгких.

Я так устала.

Устала бороться за каждый глоток, за честное имя отца, за жизнь Лимара. Устала быть сильной, когда внутри всё рушилось.

Горло сжалось железным кольцом. Я моргнула, пытаясь вогнать влагу обратно, но горячие, предательские слёзы всё же покатились по щекам, оставляя грязные дорожки на лице.

— Они ищут тебя, — голос Ареса снова стал почти безразличным, — и найдут.

— Помолчи ради всего святого, — бросила я устало сквозь зубы уже вслух.

— Я констатирую факты: ты шумишь, пахнешь кровью, хромаешь. Подбитого всегда легко отделить от стада здоровых вепрей.

Больше так идти я не могла. Мне было легче выбраться из грузовика, идущего на полном ходу сквозь самум, чем просто дойти до ворот к выходу из рынка. Мне нужно перевести дух и успокоиться, пока я не решила просто разбить эту лампу кому-нибудь об голову.

Я завернула в укромное место за одной из самых неприметных палаток. Прижалась к стене, что служила оградой рынка от бурь. Сумка скользнула по плечу и упала на песок с глухим звуком.

— Так… Давай всё-таки немного передохнём…

Но меня перебили недовольные комментарии в голове.

— А ещё ты несёшь меня, как мешок с зерном, — проворчал снова Арес. — Я бог войны. Со мной обращались гораздо почтительнее.

— Ты бог войны там у себя на небесах, а здесь ты изгнанник в лампе, — я уже почти не обращала внимания на его нытьё. — Так что терпи.

— Я не терплю, а жду, когда моя пытка закончится и ты наконец соизволишь выйти из этого гнилого места.

Я села на песок, здесь в тени он был просто тёплым. Лямка оставила багровую полосу, кожа горела. Развязав её и вытащив лампу, бронза снова стала почти обжигающе горячей.

— Вылезай, — требовательно сказала я вслух. — Мне нужно обработать ссадины.

Чёрный, густой дым с запахом озона и железа сгустился, уплотнился и обрёл форму. Арес стоял передо мной, упираясь головой в низкий навес переулка. Он был слишком большим для этого пространства.

— Ты обращаешься со мной, как с мешком, — повторил парень низким голосом, в котором слышалась ярость.

— А ты ведёшь себя, как мешок, — буркнула я, доставая из сумки украденное на рынке у толпы. Травы, мазь в глиняном горшочке, кусок чистой ткани. — Тяжёлый, злобный и воняет старьём.

— Смертная…

— Да что, смертная-то? — Я подняла на него усталый взгляд, скинув грязную повязку с лица, что мешала нормально дышать. Я действительно так не уставала, наверное, никогда. Порой кажется, что до Лимара я так и не доберусь из-за нервного срыва на бога болтовни и споров. — Ты хочешь, чтобы я носила тебя на руках? Извини, у меня рёбра треснуты. Я не помню, когда нормально спала последний раз, а ещё обо мне трещат из каждой палатки. Так что либо помогай, либо молчи. Сил спорить ещё с тобой у меня просто нет.

Он смотрел на меня так долго, что на моём виске наверняка появилась мишень для огневого залпа. Я фыркнула и начала мазать ссадины на коленях под широкими штанами. Мазь жгла, но было терпимо. Потом обернула колени тканью и затянула.

— Ты мог хотя бы притвориться, что тебе жаль, — зачем-то тихо бросила я, не поднимая головы. Голос предательски дрогнул, разбиваясь о тишину переулка.

Я никогда не думала, что из маленькой принцессы превращусь в загнанного вора, вынужденного не жить, а просто выживать. Помню, как отец привозил мне из дальних стран ткани, как я кружилась в тяжёлых, расшитых ракушками и камнями платьях, смеясь, что они пахнут морем и специями. А теперь на мне висят грязные, вонючие лохмотья, которые мне бросили перед казнью.

И в эту секунду мне не нужны были ни советы, ни божественная логика.

Мне просто хотелось, чтобы кто-то… обнял.

Чтобы сказал, что всё будет хорошо.

Чтобы подарил тишину, заботу и безопасность.

Но я не могла дать этого себе сама, а мир вокруг был слишком жесток, чтобы предложить это даром. Мои слова были просто глупым, отчаянным выплеском. Я искала поддержки там, где её не было и быть не могло. У бога, который сам был заперт в лампе.

Он не умел сочувствовать, в его божественной природе просто не было места для жалости или доброты. Арес презирал слабость, а для него любые чувства, даже самые человеческие, были лишь синонимом слабости.

— Мне не жаль, — ответил он без тени раскаяния, а у меня в груди что-то сжалось. — Мне тошно. Ты таскала меня, как старый сапог.

— А ты весил, как старый сапог, набитый камнями! — Я уже была на взводе, поднимая голову к нему. — Или это всё-таки вес твоей важной самооценки?

— Я бог войны…

— Только за сегодня ты это повторил не меньше тридцати раз! — Я устало рассмеялась. — Знаешь что? Ты не бог, не воин, а просто злой, избалованный джинн, который не умеет контролировать свой характер! Настоящий воин не ныл бы в моей сумке, что ему что-то натирает! А бог войны тем более не захлёбывался бы слюной от бешенства из-за того, что его кто-то задел в толпе!

Воздух между нами сгустился, стал плотным, как перед грозой. Арес резко шагнул ко мне, и я инстинктивно откинулась назад, но спина упёрлась в шершавую глиняную стену.

Когда он навис надо мной, его лицо оказалось в дюйме от моего. Жёсткие черты, горящие адским огнём глаза, запах железа и дыма, от которого щипало в носу. Золотые наручи на его запястьях заискрили так ярко, что почувствовала их жар на своей коже.

— Ты играешь не с тем огнём, смертная.

— Я играю с тем, что есть, — не отступила, изрядно устав от его пафоса и постоянных угроз, — а у меня есть только ты и эта гребаная лампа! Так что извини, если обращение не соответствует твоему статусу.

Арес долго смотрел на меня. Алые глаза пульсировали гневом, золотые молнии на запястьях трещали болью. А потом он медленно отступил, и напряжение в воздухе чуть рассеялось.

— Ты невыносима, — бросил он, отворачиваясь.

— Я честна, а это разные вещи.

Специально передразнила его фразу и интонацию, ту самую бархатно-ядовитую, которой он пользовался весь день. Парень сверкнул глазами, стоя ко мне спиной, но я увидела, как отблеск его ауры отразился на каменной стене, выдав его ярость. Я ехидно ухмыльнулась, допивая воду, что перелила в флягу. Затем встала, подобрав сумку и взяв лампу в руки.

— Пойдём, — потрясла бронзой, и внутри что-то глухо звякнуло. — Мы теряем время.

— Я не пойду, — развернувшись, парень скрестил руки на груди. Поза была вызывающей, но в глазах читалась обида. — Пока ты не перестанешь обращаться со мной, как с вещью.

Остановившись, я с удивлением посмотрела на него.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

Я сжала кулаки. Снова вдохнула. Выдохнула.

Сосчитала до трёх. Господи, помоги…

— Хорошо, — сказала я сквозь зубы. — Прости. За то, что таскала тебя, как мешок с камнями или как старый сапог. Доволен?

— Нет, — он даже не моргнул, — ты не поняла.

— Чего?

— Что я — не твой слуга. Я — бог, и я заслуживаю уважения.

Я посмотрела на него и вздохнула.

— Уважение нужно заслужить, Арес.

Тишина длилась ровно секунду, а потом воздух вокруг него буквально вспыхнул, что я поморщилась.

— Заслужить?!— ещё чуть больше громкости, и он охрипнет от крика. Песок у его босых ног почернел и задымился. — Я вёл армии против Титанов! Я стоял плечом к плечу с Зевсом, когда небо трещало по швам! Я сжёг города, которые твои предки даже не сумели бы найти на карте! Тысячи и тысячи лет, смертная! Тысячи лет крови и огня! И ты говоришь мне, что я должен что-то там заслужить?!

Я лишь спокойно смотрела на него. Без страха, но и без восхищения.

— А я тебя впервые вижу, — пожала устало плечами. — Вчера в грязном оазисе ты вылез из лампы, обжёг мне пальцы, обозвал смертной и пообещал сжечь город.

Он замер, рот ещё был открыт, но слова застряли.

— Для меня, — я продолжила, чуть наклонив голову, — ты не бог войны, не герой легенд. Ты капризный парень со сверхсилой, который весь день ныл, что ему натирает зад в лампе, и которого я не могу бросить, потому что мне нужен мой брат живым. У тебя неподконтрольная ярость, раздутое эго и привычка называть всех «смертными», как будто это оскорбление. — Я развела руками в стороны. — Я выросла не на Олимпе, Арес. Я выросла в пустыне, где уважают того, кто держит слово, а не того, кто громче орёт о своих подвигах. Так что да, для меня уважение нужно заслужить. Твоё имя мне ничего не говорит, и я не пытаюсь тебя унизить, — добавила мягче, сама удивляясь своим словам. — Я просто говорю правду. Ты для меня не легенда из мифов, а настоящий человек, стоящий рядом. А реальность я оцениваю по поступкам, а не по титулам.

Он долго и молча переваривал то, что я сказала. Его алые глаза горели, но уже не яростью. Растерянностью, может быть, обидой. Впервые за всё время я видела, как бог войны не знает, что ответить, потому что я была права и он отчасти это понимал, хоть и отказывался принимать.

— Это не мои проблемы, что ты необразованна в том, что действительно важно, — бросил он с непривычным мне холодом. — Если бы не мы, вас бы вообще не существовало. Прометей слепил вас из глины, а Афина вдохнула жизнь. Вы — наше творение. Наше!И я не обязан разжёвывать каждому смертному все свои заслуги, как нянька несмышлёному ребёнку.

Я замерла, не веря услышанному.

Наше творение.

Эти слова ударили сильнее, чем любой кулак. В голове невольно вспыхнули образы, которые я гнала прочь годами.

Наш дом в Ашаре был довольно большим, с внутренним двором, где росли гранат и финики. Отец путешествовал по всему миру — от далёких северных земель до южных пустынь, заключал договоры, торговал редкими тканями и продуктами. Мы были богаты, влиятельны.

У нас был собственный домашний алтарь. Мраморный, с золотыми чашами для благовоний, где мама каждое утро зажигала свечи, клала свежие цветы и молилась богам о здоровье и о процветании. Она верила искренне, всем сердцем.

Потом пришла война.

В Ашаре появились так называемые Жрецы. Они обещали связь с богами, спасение и новый порядок. Отец не пустил их на порог, потому что знал, что они лгут. И той же ночью они сожгли наш дом. Всё, что у нас было, горело на наших глазах. Вся предначертанная нам хорошая жизнь сгорела в ту ночь дотла.

А всех, кто не подчинился, объявили вне закона.

Так начались наши годы скитаний. Мама строила мини-алтари из камней в каждом городе, где мы прятались. Она тайком ходила в храмы, стояла на коленях в толпе, шептала молитвы. Каждую ночь перед сном желала мира и добра всем, даже тем, кто нас предал и обрёк на вечные страдания. Мама свято верила, что боги слышат, что они помогут.

Но они не слышали ни когда она молилась о мире, ни когда молилась перед своей вынужденной смертью.

Потом Жрецы схватили маму и Лимара, пока я пыталась добыть еды. И поставили отца перед выбором: примкнуть к их армии или смотреть, как его семью убивают. Он согласился не раздумывая, ведь семья — это было всё, ради чего он жил и работал.

Некогда один из самых богатых и влиятельных людей Ашара, ставший вынужденно лучшим вором и воином той же пустыни, — стал их генералом. Он воевал за «говорящих с богами», веря, что так спасёт нас, свою семью.

Но никто его не защитил ни когда был серьёзно ранен в бою, ни когда плаха полетела со свистом над его головой.

Я посмотрела на Ареса. На его идеальное лицо, на золотые молнии, на презрительный взгляд сверху вниз, и что-то внутри меня оборвалось.

— Наше творение?— переспросила я тихо, едва ли сдерживая ярость. — Знаешь что, Арес? Если мы ваше творение, то вы облажались. Потому что я выжила безвас. Моя мать молилась вам каждый день, будь то мраморный алтарь, когда мы были богаты, или грязные переулки, когда скитались. Она верила в вас, а вы даже не услышали её, когда она теряла сознание от голода, отдавая последнюю крошку детям! Мой отец проливал кровь за ваши храмы, и вы не защитили его честь и жизнь после отказа принести детей в жертву, потому что наша кровь осквернена проклятьем, ведь так сказали боги!

Я сделала шаг вперёд, в груди всё колотилось от злости и воспоминаний.

— Я выросла безвас! Я научилась держать нож, воровать и убивать только потому, что вас не было! Вы обращаете на людей внимание только когда вамчто-то нужно! Когда нужна нашавера и нашапокорность! А когда намнужна помощь — вы молчите!

Потом в голове что-то звякнуло, и я перевела взгляд на лампу в своих руках.

— И если ты думаешь, что я обязана тебе уважением только потому, что вы когда-то слепили кого-то из грязи, то ты ошибаешься, — уже тише сказала я. — Забирай свою бронзу и найди себе другого посыльного, который будет кланяться в ноги за каждую твою крупицу милости.

И швырнула её через стену со всей силы, на которую была способна. Я слышала по звуку, как лампа упала и покатилась куда-то по склону.

Арес только сейчас пошевелился, моргнув в неверии.

— Ты... — начал он, но не закончил.

Его тело начало терять форму, растворяясь в воздухе.

— Лампа, — прорычал он. — Верни лампу!

— Сам верни, — пожала плечами, — ты же бог войны.

— Я не могу отойти от неё далеко! — парень сделал шаг ко мне, но его нога прошла сквозь камень, как сквозь туман. — Смертная, верни её! Живо! Твои истерики из прошлого не доведут до добра в настоящем!

— Не верну, — я повернулась и пошла. — Ты сам сказал, ты не нянька. Так что иди за своей тюрьмой сам.

— Смертная!!

Я не обернулась, шла по центру рынка, хромая, прижимая руку под сумкой к боку. Рёбра горели, а в голове гудело. Но я шла вперёд, пока Арес оставался позади. Я слышала его злобное и бессильное рычание вместе с угрозами. Только он не мог догнать, чтобы убить меня. Лампа тянула его к себе, как магнит.

Покинуть рынок оказалось на удивление просто, когда никто не зудит над ухом, не давит весом на плечи и не выжигает душу своим презрением. С каждым шагом спина распрямлялась. Дышать становилось легче, особенно скинув повязку с лица.

Здесь, в пустыне, за пределами рынка, было тише, темнее, и главное — нет людей. Совсем. Только ветер, шуршащий песком, и далёкий, хриплый зов совы где-то в дюнах. Небо над головой было тёмно-фиолетовым, с первыми, далёкими и робкими звёздами. Пики башен дворца Жрецов едва виднелись на горизонте. Город был в нескольких часах быстрой ходьбы, и это впервые за весь день действительно вселяло надежду.

Я прижала ладонь к медальону отца и посмотрела в сторону дворца.

Жди, мой маленький храбрый воин, не сдавайся, скоро я буду рядом, и всё окажется позади…

До полной темноты мне нужно было найти укрытие на случай песчаных ветров или ночного холода. Пустыня не прощала ошибок, а я была одна, без божественного чутья и лампы, которая хоть как-то грела.

Несмотря на усталость, слух у меня оставался превосходным. Годы в бегах научили различать каждый шорох в диком гуле, и сейчас я слышала шаги.