Моё желание — его война

Кристен Тайч

Моё желание — его война

Пролог

Гром расколол небеса, а вечный свет, что горел в окнах Олимпа с начала времён, померк, будто кто-то выкрутил фитиль из лампы вселенной. Тронный зал погрузился в тьму, которая была вызвана не просто отсутствием света, а присутствием чего-то древнего и нетерпеливого.

Олимп дрожал от ярости того, кто его построил.

Мраморные колонны, что выстроили из костей поверженных титанов, скрипели. На их поверхности, покрытой резьбой битв древности, проступили трещины. Золотые плитки пола, отполированные шагами тысяч богов, ходили ходуном, и между ними вспыхивали искры. Сама земля Олимпа хотела загореться от гнева своего хозяина. Воздух стал плотным, и каждый вдох давался бессмертным с таким трудом, словно лёгкие наполнялись не эфиром, а расплавленным свинцом. Острый запах озона пропитал всё: от мрамора до облаков, что плыли за распахнутыми окнами.

Бессмертные — те, кто всё-таки осмелился остаться в зале — прижимались к стенам. Их сердца, которые не бились от скуки тысячелетиями, теперь сжимались, и каждый из них думал: «Вдруг в этот раз бессмертия окажется недостаточно?»

Но не все жались к стенам.

Трое братьев стояли перед троном отца. Их тёмные силуэты вырисовывались на фоне угасающего света. Они не склонили колен, хотя воздух давил на плечи с такой силой, что хрупкие боги уже упали бы вниз лицом, слёзно умоляя прощения. Их спины были прямыми, кулаки сжатыми, а челюсти стиснутыми так, что зубы скрипели, перетирая друг друга в пыль.

В центре стоял он.

Арес. Бог войны.

И это был не просто титул, даже не должность, а сама суть существования. Его доспехи из звёздной стали, что выковали из обломков упавшей звезды, когда он впервые вышел на поле битвы, сверкали ярче молний, которые кружили над головой его отца. Словно металл в его броне помнил, что был рождён в огне, и отказывался тускнеть перед чужой яростью. На наплечниках темнели вытравленные руны войны, и сейчас они слабо пульсировали, точно сталь сама хотела битвы, жадно рвалась в бой и не понимала, почему её хозяин просто замер, а не атакует.

Арес стоял так, как стоял на каждом поле битвы, на котором когда-либо появлялся: ноги на ширине плеч, подбородок поднят, взгляд прямой. Он ничего не боялся, ведь просто не умел этого. Страх был чувством, которое в нём не заложили. Или заложили, но сожгли в первой же битве, когда ему было столько лет, сколько звёздам, и он впервые убил и посмотрел на свои руки. Тогда в глазах был не восторг, а ужас. Но ужас длился лишь мгновение, а потом его сожгла ярость, и с тех пор Арес не боялся ничего.

Ничего, кроме этого.

Потому что сейчас перед ним стоял не враг, а собственный отец. И от этого ярость внутри была лишь грязнее и тяжелее. Потому что ярость на отца — это яд, который пьёшь сам, надеясь, что отравится кто-то другой.

Зевс же восседал на троне, вырезанном из единого куска небесного камня, найденного на дне мира, когда хаос ещё не стал порядком. Трон был не просто удобным сиденьем, а продолжением воли своего хозяина. По его подлокотникам бежали живые молнии, готовые сорваться в любой момент. На спинке отражались образы поверженных врагов, титанов, чудовищ, целых цивилизаций, которые осмелились противиться его воле. Их лица, застывшие в камне, были искажены агонией, и каждый из них напоминал: так бывает с теми, кто стоит напротив Небесного Владыки, а не рядом с ним.

Зевс поднял руку, и мир за окнами Олимпа вздрогнул. Облака расступились, будто отодвинулись шторы, и внизу, далеко-далеко, под бесконечными слоями неба, виднелась земля. Такая маленькая, грязная и суетливая, полная неблагодарных людей, которые не знали, что их судьба решается прямо здесь и сейчас.

— Вы украли ключ от Небесной Кары, — голос Зевса раскатился по залу. Слова проникали в души сыновей, как раскалённые молнии, и каждая несла один вопрос: «Как вы вообще посмели?» — Вы поставили смертных выше богов. Предали кровь, что течёт в ваших же жилах!

После этих слов наступила полная тишина.

Арес сделал один тихий шаг вперёд. Однако шаг этот прозвучал гораздо громче, чем все молнии отца, потому что это был шаг того, кто знал, что назад дороги уже нет.

— Мы спасли их, — первым бросил ответ он, решив принять дальнейший удар на себя. — Ты хотел сжечь мир дотла. Вылизать поверхность земли и поставить на то место новый мир, послушный и тихий. Мы лишь забрали молнию, чтобы ты не совершил этой ошибки.

— Ошибки?! — Зевс нарочито медленно поднялся с трона, и в его глазах вспыхнули молнии. Зал тут же озарился ослепительно белым светом, от которого смертный тут же превратился бы в пыль. — Ты назвал мой суд ошибкой или я ослышался?

— Я назвал его тем, чем он является, — Арес чуть наклонил голову с холодным ехидством, что даже его братья за спиной невольно напряглись, готовясь к худшему. — Справедливость — это когда судят за вину, а не за то, что мир стал непокорным. Вот и решил уничтожить его не потому, что он прогнил, а потому, что устал им управлять. Потому что люди перестали тебе поклоняться, когда ты смотрел вниз. Ты видел там не детей, которых нужно учить, а муравейник, который проще раздавить, чем ремонтировать.

Молния мгновенно ударила в пол между ними, и мрамор раскололся, обнажив чёрную, дымящуюся рану в самом основании Олимпа. Зевс шагнул с трона. С каждым его шагом был удар, от которого колонны скрипели, а остальные боги отшатывались.

— Ты забываешься, мальчик, — Зевс произнёс это так тихо, что в ушах зазвенело напряжение. — Не смей сравнивать меня с Кроносом. Он пожирал своих детей, а я дал вам жизнь. Дал Олимп и саму вечность! А ты что дал? Войну да смерть? Поля, залитые кровью, и города, превращённые в пепел? Ты — мой сын, но ты никогда не был моим наследием. Ты был лишь моим оружием, Арес, инструментом. А инструменты не решают, когда война окончена.

Арес стоял неподвижно, и молнии, которые бушевали вокруг, отражались в его алых глазах, как в зеркале. Кулаки бога были сжаты так, что из ладоней капала золотая кровь, и та падала на идеальный мрамор, шипя и оставляя выжженные следы.

— Инструмент, — повторил он с такой горечью, что даже воздух стал прогорклым. — Значит, ты сам согласен с этим. Что ж, по крайней мере, честно. Впервые за тысячу-то лет.

На мгновение повисла пауза.

— Знаешь, что именно смешно? — Арес чуть прищурился. В этом действии было столько яда, что даже Гермес за его спиной невольно отступил на полшага. — Кронос тоже считал тебя инструментом. Просто средством для удержания власти. И когда ты поднялся против него, он, наверное, сказал то же самое: «Инструменты не решают, когда война окончена». Забавно, что история повторяется, верно? Только сейчас ты не на той стороне, отец.

— Арес… — Аполлон предупреждающе положил руку ему на плечо. — Достаточно.

— Ну уж нет, — Арес не повернулся, но его голос смягчился на долю секунды, только для брата, — недостаточно. Он должен знать. Все должны знать!

Гермес, обычно ловкий и неуловимый, как ветер, теперь стоял бледнее облаков. Однако в его взгляде всё равно не было покорности. Только упрямая искра того, кто привык даже в безвыходных ситуациях ускользать от судьбы. Его крылатые сандалии лежали у подножия трона, отложенные, как оружие, которое сейчас было просто бесполезно.

— Мы действовали ради спасения, — произнёс он. В голосе слышалась знакомая всем богам нотка: лёгкая насмешка, смешанная с вызовом. — Разве не в этом наша сила? Не в том, чтобы карать, а в том, чтобы защищать? Даже если защищать приходится от тебя.

— Ваша сила принадлежит мне, — жёстко отрезал Зевс.

— Технически — нет, — Гермес по привычке поднял лицо, полное невозмутимой дерзости, что даже Арес на секунду усмехнулся. А делал он это крайне редко. — Сила, как и послание, принадлежит тому, кто её использует. А мы использовали её не против тебя, а за тех, кто не может защитить себя сам. Поэтому тут смотря с какой стороны смотреть…

Зевс повернулся к Гермесу, и от одного лишь его взгляда младший из братьев побледнел ещё сильнее, но не отступил. Стоявший справа Аполлон сжал кулаки так, что костяшки побелели, а золотая лира на его плече тихо звякнула.

— Ты не видишь правды, отец, — его голос дрожал, но в нём звучала та же твёрдость. — Кто-то открыл тебе ложь. Показал видение, которого не было.

Зевс застыл, но лишь на долю секунды. Так коротко, что, если бы кто-то из братьев моргнул, он бы этого не заметил. Но бог войны заметил. Он всегда замечал слабости врагов, а теперь замечал и слабости отца. В глазах Зевса мелькнула тень сомнения, и Арес увидел в ней то, что искал: трещину. Небольшую, но достаточную, чтобы понять: отец не уверен. И эту неуверенность пытались подавить откуда-то из-за его спины.

Арес перевёл взгляд за трон, туда, где в полумраке, скрытом за колоннами, стояла Гера. Взгляд был устремлён не на мужа, а на эту троицу. Её губы едва тронула улыбка, когда она встретилась взглядом с ним. Смотря на неё, он чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать имени. Понимание? Предчувствие? Скорее ощущение того, что эта женщина уже давно играет в игру, правила которой не знает, а ставки — он и его братья.

— Правду вижу я, — прогремел Зевс, и небеса над Олимпом содрогнулись с новой силой. Тень сомнения исчезла, задавленная злостью. Тогда Арес понял: отец выбрал не истину, а гнев. Потому что в гневе решать проще. — Приговор мой суров, но справедлив.

Арес не отступил, стоял и смотрел на отца со сталью в глазах, которая и делала его тем, кто он был. Богом войны. Но не потому, что любил убивать — он ненавидел это, и в этом была его великая, никому не ведомая трагедия. А потому, что он понимал войну лучше, чем кто-либо на Олимпе. Ведь война — это не просто чья-то смерть, война — это выбор. Выбор между тем, чтобы сражаться, и тем, чтобы сдаться. И Арес никогда не сдавался.

— Давай, отец, — низко процедил он, — наказывай, но только помни: каждый раз, когда ты карал того, кто был прав, ты создавал врага, который не забывал ничего.

Зевс не стал метать молнии, ведь это было бы слишком просто и милосердно для тех, кто осмелился бросить вызов отцу богов. Вместо этого он щёлкнул пальцами, воздух наполнился звуком, похожим на треск разрываемой ткани мироздания. Золотые цепи, невидимые до этого момента, вспыхнули в воздухе, сотканные из самой воли Зевса.

Цепи впились в запястья и шею Ареса, и руны вспыхнули на них, оставляя на теле узоры, которые жгли, как раскалённое железо, выжигая саму суть его силы. И вот тогда он закричал от ярости, потому что впервые в жизни его собственное тело не подчинялось ему. Мускулы вздулись, вены на шее пульсировали, потому что кто-то решил, что пора посидеть ему на магической диете. Он рванул цепи с такой силой, что мрамор под ногами треснул, но они сжимались всё сильнее, впиваясь в кожу и питаясь его яростью.

— Ты не можешь заточить войну в жалкую клетку! — прорычал он с рёвом, от которого колонны осыпались. — Война — это не оружие, которое можно просто положить в ножны! Это моя сущность, и ты её не запрёшь, какие игрушки ни придумывай!

— Ты больше не будешь повелевать армиями, сын мой, — произнёс Зевс голосом, что был холоднее самой северной метели. — Станешь слугой, чьё предназначение — подчиняться, и твоя гордость станет твоей же тюрьмой. Ты будешь сидеть в темноте и ждать, пока смертный не сочтёт тебя достойным своего внимания. Ты, некогда великий бог войны, будешь зависеть от человека, которого так жаждал спасти. И вот это будет твоим наказанием.

Из всех наказаний, которые он мог себе представить, этого не предвидел. Не боль, не темнота, не просто отсутствие силы, а… зависимость. Да ещё и от смертного. От того самого существа, которое он привык считать хрупким, недолговечным и незначительным. Жуком… Зевс не просто наказывал — он филигранно унижал каждого из провинившихся перед ним. И в этом унижении было больше жестокости, чем в любой самой отчаянной молнии.

Дым начал клубиться вокруг Ареса, его могучее тело начало растворяться в воздухе, превращаясь в туман, который обвил ноги Зевса, будто пытаясь поглотить его. Арес боролся до последнего, цеплялся за воздух, за саму реальность, которая утекала сквозь пальцы. Но цепи держали, а руны горели. И сила, которая была его сутью, уходила, вытягиваемая золотыми узорами, что даже он не мог их разорвать.

— Я вернусь, Зевс, — прошептал он, будучи полностью чёрным дымом. В нём звучали ненависть и отчаяние, а под ними — обещание, которое было страшнее всего. — Я вернусь, и когда это произойдёт, ты вспомнишь, зачем создал меня. Вспомнишь, зачем существует война, и ты пожалеешь, что не убил меня сразу.

Его взгляд метнулся к Гере. Одно мгновение, короткое, как вспышка молнии, но достаточно долгое, чтобы она увидела в его глазах: он всё знает. Арес понял почти сразу, кто неправильно перетасовал карты и раздал всех козырей лишь одному любимчику. Гера же не шевельнулась. Только улыбка её стала чуть шире, а в глазах азартно горело: «Докажи».

Арес растворился. Аполлон и Гермес пали после.

Зевс поднял руку, и земля под ногами братьев исчезла, оставив их висеть в бездонной пустоте.

— Ступайте на землю, — произнёс сухо он, — покайтесь в пыли. И если вы действительно любите смертных, то защищайте их, если выберетесь. Но никогда, никогда больше не поднимайтесь на Олимп. Вам больше здесь не рады.

Братья падали, как листья, сорванные бурей. Крик Ареса утонул в пронзительном свисте ветра. В голосе была только ярость, которая не угасала, а разгоралась, как пожар, который кто-то пытался тушить бензином. Холод пронзил сердце Аполлона, а тьма поглощала сознание Гермеса. Их взгляды встретились в последний раз, наполненные безмолвной клятвой.

— Мы обязательно вернёмся, — прошептал Гермес, но голос уже растворился в гуле пустоты. — Найдём друг друга… И Олимп заплатит за это.

Арес не ответил, потому что уже не слышал братьев. Он рухнул в песок первым. Удар был таким, что в месте падения образовалась воронка, и песок вокруг превратился в пепел, как от удара метеорита. Его сознание угасало, погружаясь в бронзовую тьму, которая обнимала его, как старый враг, который наконец-то получил возможность держать его в своих объятиях. Сила уходила, а доспехи из звёздной стали растаяли, превратившись в пыль, которая тут же впиталась в бронзу. Бог чувствовал, как его тело сжимается, уменьшается и втягивается в металл, который формируется из воздуха. Бронзовая могила для того, кто ещё жив...

В этот момент ненависть поглотила его, как огонь сухую ветку. Чистая, концентрированная, обжигающая ненависть, которая горела ярче солнца, затмевая всё вокруг. Но под ненавистью, глубже, там, куда не мог заглянуть ни один бог, тлело что-то другое.

Ярость?

Да, но не та, которая хочет разрушить, а та, которая хочет вернуться. Вернуться и доказать, но не отцу, а себе, что он не просто инструмент того, кто его создал.

В ночи, когда звёзды меркли, а луна пряталась за завесой облаков, он прошептал в темноту, что поглотила его, став новым домом:

— Я буду ждать… Триста лет. Тысячу. Вечность. Неважно. Пока смертный не коснётся этой проклятой бронзы.

Пауза, такая длинная, словно столетие пролетело.

— И тогда огонь войны вновь разожжётся и затмит весь Олимп дымом.

В то же время на Олимпе раздался оглушительный раскат грома, сотрясший сами небеса. Зевс рухнул на свой золотой трон, руки дрожали, а глаза всё метали молнии.

— Это было необходимо, — произнёс он, но голос выдавал страх.

— Конечно, повелитель, — раздался вкрадчивый голос. Гера вышла из мрака позади трона. — Они были угрозой для тебя. Но теперь стали лишь униженными изгнанниками.

— Они мои сыновья… — тихо сказал Зевс, а в глазах мелькнуло сомнение, которое он тут же скрыл за маской безразличия.

— Эти трое стали опасны, — холодно поправила она. — А теперь они — лишь эхо былого величия. Забудь о них, мой повелитель, время лечит даже богов…

Зевс промолчал, но его руки, сжимавшие подлокотники трона, дрожали, а молнии в его ладонях тихо трещали, точно сами не знали, кому они принадлежат: отцу, который наказал сыновей, или богу, который только что совершил ошибку, просто ещё не осознал её в полной мере.

Гера тонко улыбнулась и довольная исчезла в полумраке, оставив Зевса одного. Зал, некогда полный могущества и величия, теперь казался пустой оболочкой. Три отпечатка на мраморном полу — там, где стояли братья — ещё дымились, точно камень помнил их присутствие и не хотел стирать их из памяти отца.

А где-то в бескрайней пустыне, среди дюн, покрытых песком, лежала бронзовая лампа. Маленькая, тусклая, ничем не примечательная. Один из тысяч предметов, которые пустыня поглощает и забывает. Время текло, империи поднимались и рушились. Города строились и горели. Люди рождались, жили и умирали, не зная, что где-то под их ногами, в небольшом сосуде, бог войны ждёт своего часа.

Ветер шептал о грядущем. Песок засыпал лампу, откапывал её и засыпал снова. Солнце пекло бронзу, пока она не становилась такой горячей, что к ней нельзя было прикоснуться. Потом дождь омывал её, и она снова тускнела.

И вопрос оставался лишь в одном: когда?

Когда смертная рука коснётся этой проклятой бронзы, и огонь войны вновь разожжётся, погружая мир в хаос и разрушение

Глава 1. Дана

Грузовик не сбавлял скорости. Он летел по какому-то бездорожью, усыпанному ухабами, ямами да крутыми поворотами. Тем, кто был за рулём, плевать, что внутри были не бочки с отходами, а живые люди. Хотя для них это одно и то же.

Куда именно нас всех везут в этом мерзко пахнущем грузовике — неизвестно, но зачем — предельно понятно. Как и ясно другое: если не сбежать сейчас, потом будет поздно об этом думать. Ведь без головы люди весьма ограничены в своих возможностях.

Вместе со мной везут ещё шесть человек — и все они преступники. Кто-то здесь за воровство, кто-то за мятеж и разбой, а кто-то я. И я переплюнула их всех разом.

Новый подскок грузовика на яме вызвал повторную волну негодующего шёпота. Люди страшились выдать себя хоть каким-то звуком, чтобы не усугубить вердикт главнокомандующего. Они боялись, что их не довезут до пункта назначения, в то время как я мечтала, что грузовик занесёт и он перевернётся вместе с содержимым. Дверь поддалась бы на второй удар ноги, и вот она — свобода!

Но реальность была суровее. За рулём — опытные вооружённые солдаты, а позади нас ещё несколько машин, судя по завывающим сиренам. Шансов на побег, как честных торговцев в Зургане. То есть ноль.

В который раз я ловлю на себе осуждающие взгляды толстолобов напротив. Конечно, не каждый же день видишь убийцу самого Жреца.

— Молись, чтобы демоны пустыни забрали тебя быстро, — хрипит здоровый мужик в углу. У него лишь половина языка, обрубок, но плеваться ядом он всё равно умудряется. — Иначе мы сами поможем им.

— Заткнись, Камал, — огрызаюсь скрипучим от пыли и жажды голосом. — Если начнёшь драку, нас всех прирежут раньше времени.

Внезапно свет фар машин, едущих позади нас, гаснет. Не просто выключается, а его будто кто-то высасывает из воздуха. Это был единственный источник хоть какого-то освещения в нашем грузовике, проступавший через прутья задней двери. Из-за этого темнота наступает мгновенно.

— Что за... — начинает водитель, но его голос обрывает вой.

Только это не похоже на просто ветер. Больше напоминает… стену?

Песок ударяет в борт кузова так, словно по металлу бьют кувалдами. Грузовик кренится, а меня швыряет на соседа, дурно пахнущего потом и грязью.

— Держитесь! — кричит кто-то, но это бесполезно.

Мир переворачивается.

Буквально.

Я чувствую, как гравитация меняет направление. Желудок подкатывает к горлу, металл визжит, стекло лопается, и мы летим вниз, видимо, в чёрную пасть огромной дюны.

Удар.

Темнота.

Вкус крови во рту.

Очнулась я от звенящей тишины в ушах. И это было хуже, чем шум. Любой звук означает жизнь. Тишина же означает, что кто-то уже умер.

Я лежу на чём-то твёрдом, но под сильным наклоном. Спина мокрая от адреналина и нескончаемой жары пустыни. Открываю глаза, над головой мелькают клочья брезента, похожие на обрывки облака. Пытаюсь пошевелиться, но рёбра протестуют острой болью, а левая нога онемела от удара.

— Есть кто живой?.. — шепчу осторожно я.

Ответом мне служит лишь завывание ветра где-то наверху, на гребне дюны.

Песок именно здесь горячий даже ночью, самум не отпускает жар даже после заката. Я выползаю из искорёженного кузова и осматриваю себя: кровь течёт, видимо, из рассечённой брови, заливая глаз. Рукава чёрной рубахи, что выдали специально для моих будущих похорон, превратились в лохмотья, но кости вроде целы, несмотря на сильную боль в груди.

Мне повезло. Слишком сильно повезло для того, кто должен был умереть сегодня от рук бездушного палача.

Оглядываюсь и понимаю, что остальные не такие везучие. Кто-то лежит под перевёрнутым сиденьем, шея вывернута под неестественным углом. Водителя выбросило через лобовое стекло, его тело лежит в пяти метрах, уже частично засыпанное песком.

Конвой. Я прислушиваюсь, но сирены молчат. Либо они тоже разбились, либо решили не спускаться за нами в эту мясорубку ночью.

— Прости, — шепчу я Камалу, похороненному под песком чуть выше машины, хотя не чувствую вины, — но сегодня выживу я. Это закон пустыни.

Нужно уходить. Если кто-то заметит меня живой, то придут сюда с подкреплением. Сомневаюсь, что мне ещё хоть раз подвернётся такая удача.

Я начинаю спуск с дюны. Идти невозможно, песок осыпается от любого дуновения ветра. Приходится скользить, цепляясь пальцами за редкие пучки колючек. Они режут ладони, но эта боль знакомая и уже привычная. Такая же была, когда мне было десять, и я впервые полезла в карман к торговцу за кошельком. Он поймал меня, сломал два пальца и сказал: «В следующий раз будет хуже». В следующий раз я вернулась с ножом и забрала не только кошель, но и его напыщенную гордость. С тех пор знаю, что боль — это просто сигнал. Она не останавливает, а учит быть сильнее и выносливее.

Скатываюсь вниз, кувыркаясь через собственную агонию, и каждый поворот отдаётся в рёбрах новым прострелом.

Внизу темнеет пятно. Вода?..

Да, оазис. Маленькое, грязное чудо.

Вода мутная, слабо отдаёт болотом, но я жадно полощу ею рот, как человек, который несколько дней не видел ни капли. Пить всё же не решилась. Плещу ею в лицо, смывая кровь и пот. Холод остужает кожу, возвращая сознание в реальность. И тут мои пальцы натыкаются на мелкое дно.

Что-то гладкое, но не камень.

Я шарю глубже, пока рука не обхватывает металл.

Кувшин?

Нет, вроде лампа. Весьма тяжёлая, бронзовая, покрытая толстым слоем ила и грязи. На боку отсвечивают в свете луны какие-то знаки... Те будто светятся, если смотреть боковым зрением.

— Что за чёрт... — бормочу я. Интуиция, что ни разу не подводила меня, кричит: «Брось! Уходи!». Только руки уже действуют сами.

Любопытно, сколько она может стоить? А если она из дворца, то за её находку вообще золотом усыпят.

Я усмехаюсь сама себе. Даже перед лицом неизвестности мой мозг работает как у вора: что можно украсть, что продать, а что использовать. Отец однажды сказал: «Дана, только ты видишь мир таким, каким он может быть полезен только тебе».

Я тру пальцами, пытаясь отмыть налёт и разобрать, что же там написано.

Раз. Два…

Металл под пальцами вдруг начинает нагреваться. И если сначала это терпимо, то через секунду я понимаю, почему в пустыне не рекомендуют трогать бронзу днём. Но сейчас-то уже ночь!

— Эй! — Я хочу бросить её, но пальцы точно прилипли.

Вода в небольшом оазисе закипает. Пар бьёт в лицо, воздух сгущается, становится тяжёлым, давит на уши. Пахнет озоном, как перед сильной грозой. И еще... железом? Да, старым таким, сухим, раскалённым железом.

— Ты слишком небрежно это делаешь, смертная.

Голос... Не где-то снаружи, а внутри моего черепа. Низкий, скрежещущий, от которого у меня аж зубы свело, словно я металл кусаю.

Пар взрывается чёрным дымом из лампы. Он не рассеивается, а сворачивается в жгуты и уплотняется. Сначала проступают огромные руки в шрамах, с золотыми витиеватыми узорами на запястьях. Потом оголённый крепкий торс. Широченные плечи. Голова...

Передо мной стоит парень в одной лишь тёмно-красной набедренной повязке. Нет, не парень... Существо.

Я падаю на колени у кромки, не разбирая, кто пил здесь до меня, и зачерпываю ладонями. Он был прав. И именно это спасло мне жизнь кучу раз.

Он выше любого солдата, что я видела. Метра два в высоту, а может и больше. Кожа смуглая, точно загорелая на солнце всех пустынь мира. Волосы чёрные и такие густые, что кажется, они поглощают остатки света вокруг. Но главное — это глаза. Они алые, и в них нет зрачков. Только свет и жар, что бывает перед тем, как что-то взорвётся. На шее и запястьях пульсируют золотые молнии. Они светятся таким болезненным светом, будто вплавлены в саму кожу, и от них исходит жар, как от разросшегося костра.