Моё желание — его война

Тишина в гробнице стала плотнее.

— Значит, третье желание — это твой конец?

— Мой конец — это вечность в этой тюрьме, — поправил я, не упоминая прочих деталей о лампе. — Смерть была бы милосердием, но боги не умирают, к сожалению.

Девчонка посмотрела на лампу в своих руках. Бронза тускло блестела в свете моих печатей.

— А если я не загадаю третье?

— Тогда я привязан к сосуду, пока жив её хозяин. Или пока лампа цела. — Я наклонился вперёд, едва прищурившись. —Но не думай, что это делает тебя бессмертной. Ты смертная, и ты умрёшь. Вопрос лишь времени.

— Оптимист, — буркнула она, поморщившись от моей прямолинейности.

— Реалист, — отрезал я. — А теперь слушай внимательно, потому что я не повторю. Не трать желания на пустоту. Не проси еды или воды. Не проси помощи, без которой ты можешь обойтись. Не проси, чтобы я залатал твои рёбра или грел холодными ночами. Всё это ты должна делать сама. Желания — это оружие, а оружием не разбрасываются.

— Поняла, — смертная кивнула. — А ты что получишь от этой сделки?

Вот он, правильный вопрос. Я ждал его.

— Свободу, но не через твои желания, а через свои дела. Мне нужно туда же, куда и тебе. Там Жрецы, они служат тем, кто заточил меня. И мне нужно найти... тех, кого я потерял.

— Братьев, — вспомнила она. — Аполлона и Гермеса.

Я не стал спрашивать, откуда она знает их имена. Наверное, я пробормотал их когда-то вслух. Или она слышала, как я рычал их в момент призыва. Неважно.

— Да, — коротко бросил я. — Они где-то на этой земле, я чувствую их. Слабо, но чувствую. Мне нужно добраться до Жрецов, они знают больше, чем показывают.

— Жрецы знают только то, что им дозволено. — Девчонка поморщилась. — А те, что в Зургане, и вовсе марионетки. Они молятся Небесному Владыке, но ни разу его не видели. Поэтому я мало верю тому, что ты не просто слишком хитрый джинн.

— Ты живёшь среди тех, кто говорит с богами, но никогда не слышала обо мне? — я посмотрел на неё с подозрением на враньё. — О Зевсе? И даже об Аиде? О тех, кто правил миром, когда тебя ещё и в помине не было?

— Лишь из маминых сказок перед сном, — она пожала плечами, и в этом жесте было столько обыденности, что меня словно резко спустили с небес на землю. Хотя стоп. Наверное, не самое удачное сравнение. Меня не просто спустили, а сбросили, заковали в бронзу и закопали в бескрайний песок. Так что сарказм не в счёт, потому что хуже уже некуда. Разве что в Тартаре, но там хотя бы нет смертных, которые пожимают вот так плечами. — Она рассказывала про богов, как рассказывают про драконов. Ну, знаешь, как про то, чего не бывает.

Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

Боги... Драконы... Одно и то же для смертных. Выдумки, чтобы пугать детей.

А я... Я ведь был здесь. Воевал, проливал кровь, и всё, что осталось от меня, — это сказки на ночь.

Горечь от этой мысли осела на языке, но выплюнуть её не успел. Тесные стены склепа, пахнущие прахом и забвением, внезапно показались мне ещё меньше.

Снаружи, в мире, который давно забыл моё настоящее имя, буря набирала силу. Песок шуршал по стенам гробницы, а где-то вдалеке, сквозь плотный вой ветра, прорезался ещё один звук. Утробно низкий, переходящий в пронизывающий кости визг.

Шакалы.

Одни из падальщиков пустыни. Они сбивались в стаи во время самума, чувствуя запах крови и смерти, и теперь кружили где-то рядом, выжидая, когда стихия оставит им добычу. Я слышал их голодный и нетерпеливый скулёж. Они знали, что в этих руинах есть кто-то, кто скоро может перестать дышать.

Девчонка тоже услышала, её пальцы сжались на лампе сильнее, будто та могла её защитить.

— Постой-ка, — её глаза вдруг прищурились, глядя на меня. — Если тебя заперли, значит, за что-то страшное. А если я тебя вытащила... Они ведь не оставят это так? Они ищут тебя…

— Ты быстро соображаешь, смертная, — я усмехнулся, и в полумраке мои глаза блеснули огнём. — Но ты упустила одну деталь. Мои враги — это теперь и твои враги. Ты сорвала печать с того, кого сами небожители сочли опасным, и вдобавок убила их посыльного Жреца. Для Геры мы оба не меньше миазмы, которую нужно выжечь дотла, чтобы она не портила её идеальный Олимп.

— Да не убивала я никого, — её голос стал резко грубым. — Сколько раз повторять?

— Мне плевать, убила ты его или нет, — я махнул рукой. — Для них ты убийца. Для меня — ключ от лампы. Вот и вся разница.

Она замолчала. В её глазах мелькнуло что-то. Не обида, нет. Смертная взвешивала свои мысли. Решала, стоит ли ей связываться с существом, которое недавно сравнило её с жуком и вдобавок перекинуло своих врагов.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Давай договариваться на берегу.

— Внимательно слушаю.

— Тебе нужен дворец, и мне нужен дворец. — Она подняла палец. — Но мне нужен не просто путь, а внутрь, в подземелья. Там мой брат, которого скоро…

— Это не моя проблема, — отрезал я.

— Это твоя проблема, — она наклонилась вперёд, и я почувствовал запах ещё свежей крови от рассечённой брови, которая никак не заживала. — Потому что без меня ты не пройдёшь через ворота Зургана. Ты — двухметровый бог с горящими глазами и золотыми знаками на теле. Тебя заметят за три квартала, а я знаю дворец и тайные ходы. Я помогу сделать тебя невидимкой.

— Невидимкой, — фыркнул оскорблённо, едва ли удержавшись от повторного закатывания глаз. — Я — война, а война не бывает невиди…

— Бывает, если она умная, — перебила, даже не дрогнув. — Ты помогаешь мне добраться до брата, а я... — Она помолчала, обдумывая. — Я не командую тобой и не трачу желания на ерунду.

Я смотрел на неё и не понимал, в чём именно заключалось моё наказание: в том, что я был заперт века, или то, что меня освободила именно она — маленькая, рёбра повреждены, кровь блестит на лице, песок в волосах, на ресницах, на губах. И при этом девчонка торгуется с богом войны, как купец на базаре, и даже не моргает. Она только что предложила мне то, чего я и так не мог избежать, но сделала это так, будто оказывала мне услугу.

Это было... отчасти достойно уважения. Не то чтобы я собирался ей об этом говорить.

— Только путь, — повторил я. — Я помогаю тебе добраться куда тебе там надо, и мы в расчёте?

— Выгоднее условий не будет, тебе придётся помочь мне с братом, — девчонка гордо держала мой тяжёлый взгляд. — Но если по дороге на нас нападут…

— Я убью всех, кто встанет на моём пути, и это не услуга тебе.

— Справедливо, — протянула мне руку, словно я уже согласился. — По рукам?

Я посмотрел на её ладонь, потом на свою. Моя рука была в три раза больше. Если сожму её ладонь чуть сильнее, кости хрустнут.

— Прежде чем мы скрепим это, смертная, есть ещё одно условие, — сказал тише, но в гробнице от моего голоса, казалось, дрогнули сами стены.

В её тёмных глазах мелькнула настороженность. Не убирая ладони, она замерла.

— Какое?

— Третье желание. Оно будет моим.

Тут же нахмурилась так, что брови сошлись на переносице.

— Ты сказал, я могу попросить что угодно… Что я хозяйка лампы, пока…

— И ты получишь брата, — перебил, не давая ей усомниться. — Мы заключим сделку, но когда найдём Жрецов, когда ты добьёшься того, зачем мы идём во дворец... Ты пожелаешь моей свободы и разорвёшь эту связь с бронзой.

Смотрел на неё без намёка на жалость. Я знал правду, которую скрывал от неё. Закон лампы был жесток и неумолим, как сама Атропос, перерезающая нити судьбы. Третье желание требует цены. Если произнесёт его, то её сердце остановится и кровь остынет почти мгновенно. Она умрёт, так и не успев обнять своего братишку в безопасном месте.

И мне было всё равно.

Она смертная. Мимолётная вспышка, которая всё равно померкнет через пару десятков лет. А у меня планы масштабом шире. Её короткая жизнь была ничтожной платой за свободу бога.

Более того, я оказывал ей великую милость. Смертные, отдающие жизнь ради богов, не гниют в серых, безликих полях Асфоделя, где бродят жалкие тени обычных людей. Их души направляются прямиком в Элизий — обитель героев и любимцев небожителей, где вечное солнце и нет места боли. А если мне будет угодно, я даже могу попросить отца вознести её на небо, превратив в созвездие.

Девчонка умрёт, но станет вечной. Разве это не лучшая судьба для воровки из пустыни, чьё имя и так сотрётся ветром через пару недель?

Это был просто идеальный расчёт. Точный, безупречный, божественный расчёт. Я даже улыбнулся мысленно.

— Ты освободишь меня, — повторил настолько уверенно, что место спорам не оставалось. — Это моя цена за твоего брата.

Она молчала несколько секунд. Я видел, как в её голове снова взвешиваются все риски. Девчонка не знала о смертельной цене, думала, что просто отпускает меня на все четыре стороны, как отпускают наёмника после выполненной работы.

— Хорошо, — бросила она, глубоко вздохнув. — Ты спасаешь моего брата, я освобождаю тебя. Честная сделка. — Снова протянула руку. — По рукам?

— С удовольствием.

Я обхватил её ладонь своей. Кожа, пульсирующая под моими пальцами, была обжигающей из-за меня. Чувствовал её жизнь, такую короткую и обречённую, но не обращал внимания на это. Я думал лишь о том, что эта жизнь — мой заветный ключ к вратам Олимпа, которые я уничтожу.

— Но помни, смертная, — предостерегающе бросил напоследок, не отпуская руки, — если ты обманешь меня и попытаешься сдать Жрецам или потратишь третье желание... Я не вернусь в лампу тихо. Я сожгу всё вокруг, и ты будешь гореть первой.

— А если ты сожжёшь дворец вместо того, чтобы помочь мне дойти до него, — она сжала мою руку чуть ли не крепче меня, что я даже растерялся на миг, — я разобью лампу о первый попавшийся камень. И жди, пока твою жестянку соберёт заново кто-то другой.

Дыхание спёрло в неверии, что вообще слышу это от смертного человека.

Эта лампа — мой якорь в этом мире. Печати Зевса на сосуде и на моём теле удерживают меня на земле, но если разбить лампу, магия отбросит меня обратно.

В Тартар…

Худшая тюрьма во вселенной, где заперт мой дед и где нет ни света, ни времени, ни даже надежды на свободу. Там я был бы, если бы Зевс не решил, что лампа — это смешнее и унизительнее для великого бога.

— Ты не посмеешь.

— Проверь, — усмехнулась с вызовом она, а услышал звон стали, как у моего щита в бою, я.

Мы с недоверием смотрели друг на друга в полумраке гробницы. Самум выл снаружи, птицы кричали где-то в небе, а печати на моей шее пульсировали, не утихая, и отдавали болью в самих мышцах.

Когда я медленно разжал пальцы, девчонка тут же убрала руку и прижала её к боку. Рёбра снова дали о себе знать.

— Буря утихнет лишь к рассвету, — сказал я, отворачиваясь. — Мы выступим, когда солнце встанет.

— А ты? — она уже устраивалась на полу, подложив руку под голову. Лампу прижала другой рукой к груди, как последнюю монету.

— Я не сплю.

— Совсем?

— Совсем. — Я сел у входа в склеп, скрестив руки. — Боги не спят. Мы просто закрываем глаза, чтобы не видеть вашу унылую реальность.

— Странный ты, — пробормотала, зевая. — Мог хотя бы притвориться.

— Я не притворяюсь. Это единственное, чего я не умею.

Девчонка не ответила и через несколько минут уже спала. А я остался один со своими мыслями, с болью в запястьях и с воем ветра за стеной.

Три желания... Три шага до свободы или до вечной темноты.

Я посмотрел на наручи на своих руках, которые тускло светились предательством отца.

— Потерпите, братья, — прошептал в пустоту, но так, будто бросил вызов всему небу, — я найду вас любой ценой.

Спустя часы буря начала стихать, а песок перестал бить в стены. Через пару дней мы войдём в Зурган, а через три этот город узнает, что такое гнев бога, которого заперли в мизерный кувшин.

Я перевёл взгляд на человека. Она спала, свернувшись калачиком, прижав к груди мою тюрьму, и даже не понимала, что держит в руках. Для неё это был удачный инструмент для достижения личной цели, внезапный шанс спасти брата. Для меня это было унижение, которое я носил ещё и на коже.

Она думает, что контролирует меня…

Глупые смертные.

Каждое слово, каждый приказ, каждый взгляд, полный сомнения, — это дрова в моём божественном костре. Думает, что может использовать мою силу для своих целей, но она лишь разогревает её.

Я вспомнил запах крови Жреца на её руках. Он будил во мне знакомый голод. Тот самый, что заставлял армии бежать без оглядки.

Пусть не верит.

Пусть думает, что я пал с небес.

Пусть чувствует мою зависимость от этой проклятой лампы.

Когда придёт время, когда наручи лопнут… Она поймёт разницу между джинном и богом.

Я медленно выдохнул злобу, что резко прилила к сердцу, потому что с потолка посыпалась пыль от дрожи всего укрытия.

Спи, человек.

Мечтай о спасении брата.

Торгуйся со мной за единственное желание.

Но помни: война всегда находит способ вырваться на свободу. И когда это случится, ни золото Олимпа, ни Зевс, ни сама смерть не смогут меня остановить.

Коснулся пальцем золотой молнии, что проглядывала сквозь наручи на запястье, и прошептал в темноту склепа:

— Я бог войны, и моя война только начинается.

Глава 3. Дана

Мама рассказывала мне легенды про джиннов. Про лампы, что исполняют желания, и духов, которые живут в заточении и ждут, когда их освободят. Я слушала с невероятным интересом, прижавшись к её боку, пока за окном выла пустыня.

Она всегда говорила вкрадчиво, словно боялась, что нас кто-то услышит. Оттого и каждый её рассказ откладывался в памяти, как яркое пятно от вина на блёклой тротуарной плитке:

«Они не духи, Дана, а пленники. Древние, могучие, запертые за то, что были слишком сильны и непокорны. И когда человек освобождает их, они обязаны служить, но это не подарок. Это цепь, и они ненавидят её больше всего на свете».

Я тогда не понимала её слов. Думала, это просто сказка, как и все остальные про драконов, принцесс и счастливые финалы.

Но теперь передо мной шёл не бог и даже не джинн.

Шёл пленник.

И я видела это в каждом его движении. Он передвигался далеко не как бог, который привык к простору, а как усталый путник, что теперь вынужден тащиться по песку в неизвестность. Не оглядывался, потому что гордость не позволяла, и на каждый мой вопрос сжимал кулаки. Вот только, как мне казалось, не столько от злости, сколько от боли воспоминаний, которые не хотел, чтобы кто-то затрагивал.

Я видела это всё.

И понимала: он действительно что-то древнее, чего я даже не могу представить, и это пугало. Пугало то, что я не знала наверняка, с кем имею дело, ведь никогда не верила в высшие божественные силы. Но сейчас я не могла убежать, потому что у меня не было выбора. В подземелье находится мой единственный родной человек, которого хотят казнить лишь из-за чистой совести моего отца. Я не убегу, даже если этот бог или джинн, неважно, кто он там, спалит дотла весь мир от своей ярости.

Я посмотрела на спину Ареса: широкая, покрытая уже почти бесцветными шрамами, каждая мышца была напряжена на постоянной основе, а золотые молнии на запястьях и шее отливали странными цветами.

Что это за узоры? Что они значат? Почему они горят ярче, когда он злится?

Я больше ничего не спрашивала, ведь знала, что он не ответит. Ну или ответит так, что пожалею, что вообще подумала об этом вопросе.

Вместо этого я размышляла о другом. О том, как он посмотрел на меня вчера, когда я сказала, что не убивала Жреца. В его глазах не было жалости ко мне или хоть капли понимания ситуации. Не было ничего, кроме... холодного анализа. Доживу ли я до Зургана или останусь в пещере навсегда вместе со старыми соседями склепа.

И уже тогда поняла: он не верит мне, но ему плевать. Потому что я его ключ от лампы, а ключ не должен быть правдивым, он просто должен быть рабочим и открывать нужные хозяину двери.

Отец был бы недоволен. Если был бы жив…

Неожиданно эта мысль ударила так больно, что я остановилась. Прижала руку к груди, где под разорванной рубахой висел медальон. Маленький, золотой, с выгравированной молнией. Всё, что осталось от человека, который учил меня главному правилу: никогда не бери то, что принадлежит тем, кто сильнее тебя.

Я нарушила его. Много раз.

И вот результат: иду по пустыне с древним переджинном, который может сжечь меня за один лишь подозрительный, с его точки зрения, взгляд.

Я тряхнула головой, отгоняя лишние мысли.

Сейчас время думать о том, как дойти до брата и не умереть от жажды раньше, чем мы доберёмся до города. Перед глазами уже плыло от нескончаемой жары и слабости. Сдаётся мне, что эти рёбра не оставят меня в покое просто так.

Арес остановился, и я чуть не врезалась в его спину из-за секундного помутнения.

— Что? — спросила, заметив, что он встал и просто смотрит на горизонт.

— Рынок, — кивнул на восток. — Впереди в полудне пути.

Я прищурилась. В мареве жары видела только песок и небо. А может, лишь песок, ведь картинки сливались почти что воедино.

— Откуда знаешь?

Раньше я бы с закрытыми глазами бежала среди барханов в самом сердце пустыни, точно зная, где нахожусь. Но сейчас даже не понимаю, с какой именно стороны дует ветер. Однако слепо верить кому-то не собиралась даже при угрозе жизни.

— Чувствую, — парень обыденно пожал плечами. — Странные запахи, людская вонь, специи. Много базарных людей, что готовы за крошку удавить другого.

Я сглотнула.

Рынок — это хорошо.

Рынок — это вода, еда и информация.

Но рынок — это ещё люди и стража... И жрецы. И те, кто, возможно, всё ещё ищут убийцу главного жреца. Но не тухлой воды хотелось даже больше, чем прохлады, хоть на моей коже можно было чайник вскипятить.

Рынок появился на горизонте, как мираж. Как мы добрались до него, я не помнила. В памяти остались только бесконечный песок в глазах, во рту и под одеждой да невыносимый жар от этой ходячей горы мышц и солнца сверху. Пекло со всех сторон так, будто они были в сговоре сжечь меня.

— Там, — Арес кивнул в сторону гула в нескольких метрах от нас. У меня даже глаз дёрнулся от предвкушения чего-то нехорошего. — Через него короче до города.

— Через рынок, — иронично повторила сама себе под нос. — Через рынок, где меня ищут... Где мои портреты висят на каждом столбе и где каждый патрулирующий стражник знает моё лицо. Гениальный план…

Он вдруг обернулся, глаза чёрные, как угли в костре. Ну хоть не красные, значит, не зол. Удивительно даже.

— Ты предлагаешь альтернативу?

Я открыла рот и почти сразу закрыла.

Альтернативы у меня не было. Обход через пустыню — два дня пути в лучшем случае. У меня столько в запасе не было. Брата могут казнить и раньше, если они посчитают его ненужным балластом даже сильнее, чем было.

— Нет, — буркнула в ответ.

— Тогда идём, — парень развернулся, — и постарайся не привлекать внимания. Ты и так идёшь как хромая лошадь да ещё и с кровью служителя на руках, которой разит до самого Олимпа.

— Это не я пахну, а ты, — фыркнула я. — Это от тебя несёт, как от рабочей кузницы. У меня скоро волдыри на щеках появятся от твоей «огненной» ауры!

— Это запах стали, — бросил Арес через плечо, уверенно направляясь в сторону шумного рынка. — Смертные забыли, как пахнет настоящая сила, самое время напомнить, раз кроме сказок у них ничего не осталось в дырявой памяти.

Я смотрела на его гордую и отчасти оскорблённую походку, едва ли сдерживая смех.

Нет, он ходит как павлин, клянусь.

Как надутый павлин с цветом глаз под любое настроение. Если бы у него ещё был хвост, он бы точно распускал его каждые пять минут, чтобы похвастаться и стать ещё ярче.

— Смертные знают, как пахнет неприятность, а ты её ходячее воплощение! — Я всё же ускорилась, чтобы догнать его, несмотря на острую боль в груди и в ноге. Да проще было бы сказать, что именно у меня не болело. Например, волосы, ведь в них нет нервных окончаний. — Да стой же!

От него послышался звук, в чём-то похожем на усмешку, и всё-таки остановился.

— Ты хочешь, чтобы я прошла через рынок с огромным существом, у которого глаза непроизвольно светятся ярче огня в ночи? Да стражники схватят нас раньше, чем ты сделаешь отсюда десять шагов! Или ты собрался штурмом брать палатки с фруктами?

В ответ он лишь сжал челюсти.

Я была права, и это читалось в каждом напряжённом мускуле его лица, в каждом нервном подёргивании желваков. Внутри меня заплясала дьявольская радость, та самая, что заставляла воровать у стражи прямо из-под носа. Однако парень терпеливо молчал, ожидая продолжения моей мысли. План у меня созрел сам собой.

— Так что… — произнесла медленно, обдумывая на ходу, какие могут ждать ещё последствия от этой идеи, кроме смерти. — Залезай обратно в лампу.

Арес обернулся и впервые за сегодняшний путь посмотрел мне прямо в глаза.

— Что?

Я едва ли не поперхнулась своим же внутренним смешком, пришлось закусить изнутри губу, чтобы сдержаться. Боже, у него такое выражение лица, словно я только что предложила ему съесть собственную печень.

— Ты же сам знаешь, что слишком заметен, — пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, когда внутри, мягко говоря, было уже не по себе. То ли от его взгляда, что начинает ухудшаться с каждой долей секунды, то ли от того, что под его ногами песок уже начинал шипеть с новой силой. — Значит, тебе нужно спрятаться в лампу, а я пронесу тебя. Это самый большой рынок в Ашаре, через него правда быстрее, но далеко не безопаснее. Рисковать своим братом из-за твоего божественного эго я не намерена. Любая угроза для Жрецов, и Лимар отправится вслед за отцом.

Повисла такая напряжённая тишина, что сердце стало колотить где-то в горле. Я гадала о его ответе и действиях наперёд, будто это могло помочь мне хоть как-то, если он решит испепелить меня лишь гневным взглядом.

— Ты… — Тон сменился с просто низкого на опасно низкий, а жар резко усилился, что мои волосы стали электризоваться и подниматься вверх, будто их кто-то тянул. — Ты хочешь, чтобы я снова влез в эту бронзовую конуру?

— А что такого? — Я старалась, чтобы в голосе даже не дрогнуло. — Ты же там как-то жил тысячу лет, потерпеть ещё несколько минут, думаю, сможешь…

Слова закончились от одного его взгляда, в котором начали зарождаться искры.

— Смертная, — Арес угрожающе шагнул ко мне, а песок под его ногами вспыхнул синим пламенем, — ты хоть понимаешь, что сейчас сказал твой рот?

— Понимаю, — всё не отступала я, ведь это единственная быстрая вещь, что мы успеем предпринять. — У нас два варианта: либо ты в лампе, либо я пойду дальше одна. На споры у меня времени нет, так что выбирай сам, ты жебог.

Его глаза тут же засияли алым цветом. Молнии на теле разгорелись золотом, чуть ли не затмевая палящее солнце над нами.

— Ты либо издеваешься надо мной, либо мстишь, хотя это одно и то же в твоём исполнении.

— Я пытаюсь добраться до дворца целиком, а не по частям, — парировала я. — Это разные вещи.

Он сжал кулаки. Я видела, как на запястьях наручи искрились, а кожа вокруг них покраснела. Ему наверняка было больно из-за ярости, и причиной его гнева был обычный человек. Я была даже польщена, но лишь отчасти.

— Я бог войны, — прорычал он. — Я стоял под стенами Трои, когда боги ещё мир делили! Со мной гордо шли мои сыновья, Фобос и Деймос, и ни один, ни одинсмертный не мог выдержать их взгляда! Да я…!

— Увы, но тебя понизили в должности, и сейчас ты всего лишь джинн в лампе, — я перебила его помпезную речь, которую он повторял уже несколько раз, бурча себе под нос и думая, что никто больше не слышит. — И если не хочешь, чтобы твои враги узнали, что ты жив и здоров, — лезь туда. Быстро.

В его взгляде было столько ярости, что я на секунду испугалась, что сейчас он действительно убьёт меня за дерзость. За то, что просто посмела так разговаривать с самим богом войны, будь он неладен. Однако потом Арес громко выдохнул, аж со свистом, точно камень пролетел рядом с ухом на невероятной скорости. А может, это было просто его улетучившееся терпение.

— Ты пожалеешь об этом, — сказал он уже тише, хотя глаза всё ещё горели огнём самого Ада. — Когда я выберусь оттуда, а я выберусь, ты будешь молить о смерти за свои насмешки над великим б…

У входа в рынок уже собиралась толпа глазеющих и, видимо, незамужних дам, реагирующих на мужскую фигуру. Они смотрели на спину Ареса так, будто он был не опасным изгнанником, а главным призом на ярмарке. Широкие плечи, переливающийся рельеф на смуглом теле, и эта алая повязка, которая держалась на честном слове и его божественном терпении... Они видели красивую картинку, но совершенно не чувствовали той смертельной опасности, от которой у меня волосы на затылке встали сейчас дыбом. Если бы они знали, что этот «красавчик» может сжечь их город дотла, они бы уже бежали. Но нет, гормоны взяли верх над инстинктом самосохранения.