Лавка забытых вещей

— Шеф всех так угощает, — сообщил Жиль из-за его плеча с сочувствием. — Это вроде проверки. Если выжил — значит, не преступник. Преступники обычно сразу во всём признаются, лишь бы вторую не налили.

— Барро.

— Молчу, шеф.

Самое ужасное, что через минуту мне действительно стало легче. Звон в голове прошёл. Ноги перестали дрожать. Кровь остановилась. Я посмотрела на пустую крышку с подозрением.

— Что вы туда кладёте?

— Кофе, — сказал Кальве. — И корень огнецвета. От упадка сил, — он забрал крышку, завинтил флягу. — Что вы видели?

Я рассказала. Сад, розы, скрипку. Руку с перстнем. Туалетный столик с тремя зеркалами. Женщину, которая не узнаёт себя. Как она сняла кольцо — сама, без чужой помощи, никто его не крал, — положила между флаконами и ушла. И забыла, ещё не дойдя до двери.

Говорила я профессиональным голосом. Тем самым, тихим, ровным, которым говорят «к сожалению, это поздняя копия». Так было проще. Если говорить как эксперт, можно не думать о том, что ты сама стояла перед зеркалом и не узнавала себя.

Кальве слушал, не перебивая. Жиль записывал.

— Её никто не обкрадывал, — произнесла я в конце. — Она забыла кольцо. А когда вещь забывают так, совсем, она приходит сюда. Так работает лавка. Я не знаю, почему. Я здесь три дня.

— Туалетный столик, — сказал Кальве, — с тремя створками зеркал. Вы можете его описать подробнее?

Я подумала.

— Светлое дерево. Орех, кажется, или клён. Медные ручки на ящиках в виде листьев. Флаконы — четыре или пять, один большой, гранёный, с серебряной крышкой. Щётка для волос с перламутровой спинкой. Справа — шкатулка, синяя, эмалевая.

Кальве ничего не сказал. Но я увидела, как Жиль за его спиной перестал писать и посмотрел на шефа.

— А перстень? — спросил Кальве. — Вы видели, что вырезано на камне?

— Птица. С раскинутыми крыльями. В когтях что-то… — я закрыла глаза, вспоминая. Камень был тёмный, почти чёрный, и вырезано на нём было тонко, мелко, но я видела. — Весы. Птица держит в когтях весы.

Я открыла глаза — и замерла.

Плотная хорошая бумага. Тиснёный герб в углу: птица с весами в когтях. Размашистая подпись. «Сверх оценочной стоимости, в знак уважения к памяти покойной владелицы». Двадцатое вереска.

Кальве смотрел на меня. Внимательно, неподвижно. Ждал.

— Чьё это кольцо? — спросила я. Голос у меня снова сел, и на этот раз это был не дар.

Кальве помолчал. Потом достал из кармана пару тонких кожаных перчаток, надел их — неторопливо, по одному пальцу, совсем как Дария, — взял кольцо из коробочки и положил в маленький холщовый мешочек с сургучной печатью Управления. Затянул шнурок. Вынул из блокнота Жиля листок, написал на нём несколько строк своим быстрым почерком и подал мне.

— Расписка в изъятии, — произнес он. — Вы её не просили, но я на всякий случай.

— Я бы попросила, — сказала я. — Через минуту.

Он поднял на меня глаза. Впервые за весь разговор в них мелькнуло что-то, похожее на интерес. Не на подозрение — на интерес.

— Да, — хмыкнул он. — Я так и подумал.

Он застегнул пальто. Жиль надел котелок. Они уже повернулись к двери, когда я окликнула его ещё раз:

— Господин Кальве. Вы не ответили. Чьё кольцо?

Он остановился у порога, пригнув голову под притолокой. Обернулся.

— Заявление о краже подал господин Ансельм Марро, владелец аукционного дома «Марро», — ответил он. — Кольцо принадлежит его жене, госпоже Ливии Марро. Госпожа Марро уже год как больна. Она не узнаёт людей. Иногда — себя.

Колокольчик над дверью звякнул.

— Завтра в десять, сударыня Соколова, — послышались слова Кальве уже с улицы. — Управление магического сыска, Мостовая площадь, дом один. Спросите меня. И, — он чуть помедлил, — не трогайте больше ничего, что кусается. Пока не зарегистрируетесь.

Дверь закрылась.

Мы с Мирой стояли у прилавка и молчали. Гортензия на подсвечнике медленно разжала когти, которыми, оказывается, всё это время держалась за бронзовую ветку.

— Фараон, — сказала она с отвращением. — Сударыня, видите ли. Сударыня! Да меня сто двадцать лет никто сударыней не называл.

— Тебе не понравилось?

Гортензия подумала.

— Это не имеет значения, — ответила она высокомерно. — Он полицейский. И кофе у него — отрава. Я по запаху поняла.

Я посмотрела на платок, который всё ещё держала в руке. Белый, отглаженный, с бурыми пятнами моей крови. «А. К.». Я его не вернула. Он не попросил.

— Вера, — тихо произнесла Мира. — Это тот самый Марро? Который аукционный дом? Он же самый богатый… Он же…

— Тот самый, — кивнула я. — Который хочет купить эту лавку. Который подал прошение за два дня до того, как умерла Агата. И который заявил в полицию о краже кольца, которое его жена сняла сама.

Мира подумала, нахмурилась, и я видела, как у неё в голове складывается то же, что и у меня. Медленно, со скрипом, как складывается мозаика, где не хватает половины кусков.

— А зачем? — спросила она.

— Не знаю, — ответила я.

Это была чистая правда. Но почему-то мне казалось, что господин Адриан Кальве, старший дознаватель Управления магического сыска, с горелым кофе и мозолью от рубанка, уходя, думал о том же самом.

Глава 6. Справка о существовании

Управление магического сыска занимало серое трёхэтажное здание на Мостовой площади, с колоннами, которые кто-то когда-то задумал как величественные, а потом, видимо, урезал смету. Колонны получились толстые и короткие, как ноги у старого комода. Над входом висел герб: глаз в треугольнике и под ним — свиток. На ступенях курили двое в мундирах. Они проводили меня взглядами, в которых было больше любопытства, чем подозрения: я шла в Мартином платье, Мартиной шали и собственных петербургских тапках, потому что других у меня не было, а Мартины башмаки оказались мне малы на два размера.

Дорогу мне показала Мира. Вернее, довела до площади, ткнула пальцем в колонны и сказала: «Вон. Я дальше не пойду. У меня от этого места чешется спина». И ушла обратно — продолжать опись, к которой она за два дня привязалась с подозрительной страстью. Мне показалось, что ей просто нравится лазить по полкам, а описывать — это предлог.

В город с улицы я выходила впервые. Арка, через которую я проходила, изнутри выглядела так же, как снаружи: три металлических круга над сводом, серебряный, золотой и чёрный. Но когда я шагнула под свод, мне на мгновение показалось, что земля качнулась, как палуба. А потом я стояла на шумной, людной, совершенно обычной улице с лавками, экипажами и булочной на углу, и, обернувшись, увидела за собой не арку, а глухую стену из красного кирпича, с которой облезала афиша: «Цирк братьев Луэн! Последняя неделя!»

— Ты её не потеряешь, — произнесла утром Гортензия, когда я спросила, как найти дорогу обратно. — Если ты домой идёшь — найдёшь. Улица своих не теряет. Она чужих не пускает.

Хотелось бы мне, чтобы это касалось и налоговой.

Кальве принял меня в своём кабинете на втором этаже. Кабинет был маленький, узкий, с окном на площадь, и в нём было так много бумаги, что я на секунду почувствовала себя дома. Папки на столе, папки на подоконнике, папки на полу вдоль стены, перевязанные бечёвкой. На стене — карта города, утыканная булавками с цветными головками. На краю стола — спиртовка, на спиртовке — медный ковшик с длинной ручкой, и от ковшика шёл тот самый запах: горелого, металлического и, теперь я знала, — огнецвета.

— Садитесь, — кивнул Кальве на один из стульев, не поднимая головы от бумаги, которую писал. — Минуту.

Я села. Стул был жёсткий и скрипучий. Минута растянулась на четыре. Всё это время он писал — быстро, сосредоточенно, наклонив голову, и я рассматривала его, потому что больше рассматривать было нечего. Пальто висело на крючке за дверью. Сюртук он снял и сидел в жилете и рубашке с закатанными до локтя рукавами. Предплечья у него оказались неожиданно жилистыми, с выступающими венами — руки человека, который когда-то работал физически, а потом перестал, но тело ещё не забыло.

Он закончил, промокнул, положил лист поверх стопки и поднял глаза.

— Кофе?

— Нет, — ответила я быстро. — Спасибо.

Мне показалось, что уголок его рта дрогнул. А возможно и нет. Лицо у него было такое, что я бы не поручилась.

— Сударыня Соколова, — произнес он. — Вчера вечером я был в доме Марро на Липовой аллее.

Я ждала.

— Туалетный столик в спальне госпожи Марро — клёновый, с тремя створками зеркал. Медные ручки в виде листьев. Пять флаконов, один гранёный, с серебряной крышкой. Щётка с перламутровой спинкой. Синяя эмалевая шкатулка справа.

— Значит…

— Значит, вы описали предмет обстановки, которого не могли видеть, если не бывали в доме, — Кальве откинулся на спинку стула. — По словам прислуги, вы там не бывали. Ни вы, ни кто-либо похожий на вас. Горничная госпожи Марро утверждает, что кольцо в последний раз видели на руке госпожи за ужином пять дней назад. На следующее утро его не было. Госпожа Марро не смогла сказать, куда его дела. Она… — он помолчал. — Не смогла сказать, чьё это кольцо.

Я опустила глаза. На столе у него, среди бумаг, лежал тот самый холщовый мешочек с сургучной печатью.

— Я внесла в протокол, — продолжил Кальве. — Что кольцо обнаружено в лавке забытых вещей на Улице Трёх Лун. Обстоятельства его перемещения не установлены. Признаков кражи не выявлено. Дело о краже закрывается за отсутствием события преступления. Кольцо будет возвращено владельцу.

— Спасибо, — кивнула я. И почувствовала, как отпускает что-то, что сидело у меня между лопатками со вчерашнего дня.

— Это не одолжение. Это результат проверки.

— Всё равно спасибо.

Он не ответил. Только посмотрел на меня тем внимательным взглядом, в котором я вчера впервые увидела интерес.

— Господин Марро, — произнес он. — Был недоволен.

— Тем, что кольцо нашлось?

— Тем, что я не нашёл вора. Он настаивал, что лавка — притон скупщиков краденого и что в ней следует провести полный обыск. Он даже составил перечень предметов, которые, по его мнению, могли быть похищены у уважаемых граждан Лавьера в последние годы и осесть у вас.

— И вы?

— Я сказал, что для обыска нужны основания. Он сказал, что основание — кольцо. Я сказал, что кольцо — не основание, а недоразумение, — Кальве сделал паузу. — Он сказал, что напишет моему начальству.

— Напишет?

— Уже написал. Комиссар Обер получил письмо сегодня утром, — он сказал это так ровно, будто речь шла о погоде. — Это не ваша забота.

— Вас из-за меня…

— Сударыня Соколова, — голос у него не изменился, но я замолчала. — Я сказал: это не ваша забота. Ваша забота — вот.

Он вытянул из стопки бумаг лист, исписанный уже знакомым мне острым быстрым почерком, и подвинул ко мне.

«Гильдия оценщиков города Лавьер. Для проверки и регистрации дара. Податель сего — сударыня В. Соколова, проживающая… — тут почерк споткнулся, и было вписано мелко: — …в доме семь по Улице Трёх Лун. По наблюдению дознавателя обладает признаками дара оценщика, требующими проверки. А. Кальве».

— Гильдия проводит проверки раз в месяц, в последний четверг, — произнес он. — Ближайшая — через двенадцать дней. Это рекомендация. Без неё вас даже не запишут.

Я перечитала бумагу. Потом посмотрела на него.

— Вы же сказали, что мои видения не являются показаниями.

— Не являются, — он кивнул. — Незарегистрированные.

— А если я зарегистрируюсь…

— Тогда являются, — собеседник сделал небольшую паузу. — Иногда.

Я сложила бумагу и убрала в карман шали. Мартиной шали.

— Господин Кальве. Зачем господину Марро обыск в моей лавке?

Он долго не отвечал. За окном на площади кто-то кричал, предлагая горячие каштаны, и в такт этим крикам в коридоре хлопала дверь.

— Не знаю, — покачал он головой. — Это не моё дело. Дело закрыто.

— Но вы думаете об этом.

— Я много о чём думаю, сударыня, — он встал, давая понять, что разговор окончен. — Приём в Земельной управе по вторникам и четвергам до полудня. Сегодня четверг. Сейчас без двадцати одиннадцать. Управа на Хлебном рынке, двенадцать минут пешком, если не заблудитесь, и двадцать, если заблудитесь. Вы заблудитесь.

— Откуда вы знаете про управу?

— Вчера вы сказали: «Господин Пим. Письменно», — он открыл передо мной дверь. — Он всем пишет. Он пишет даже нам. Удачи.

Я вышла в коридор. Обернулась. Он уже сидел обратно за столом, наклонив голову над бумагами, и ковшик на спиртовке тихо булькал.

* * *

Я заблудилась. Земельная управа оказалась не на Хлебном рынке, а за Хлебным рынком, в переулке, который начинался как переулок, потом превращался во двор, потом — в другой двор, а потом в лестницу, ведущую на галерею второго этажа. Когда я туда добралась, было без четверти двенадцать.

Отдел реестра владений располагался в комнате с высокими окнами и длинной деревянной стойкой, за которой стояли конторки. За конторками никого не было. Кроме одного человека в самом дальнем конце.

Человек был маленький, лысоватый, в нарукавниках из чёрного сатина, в пенсне на шнурке, с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами. Перед ним лежала огромная книга, вдвое толще моего гроссбуха, и он вписывал в неё что-то так медленно и тщательно, будто от каждой буквы зависела судьба государства.

— Господин Пим? — спросила я.

— Приём до полудня, — ответил господин Пим, не поднимая головы. — У вас тринадцать минут. Изложите суть.

— Я получила от вас письмо, — я достала серый конверт. — О доме семь по Улице Трёх Лун.

Перо остановилось. Господин Пим медленно поднял голову, поправил пенсне и посмотрел на меня поверх стойки. Глаза у него были маленькие, светлые, водянистые, и в них была такая тоска по порядку, что мне на секунду стало его жалко.

— Вы утверждаете, — произнес он. — Что являетесь владелицей дома семь по Улице Трёх Лун.

— Да.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что Улицы Трёх Лун не существует.

— Я на ней живу.

— Вы не можете жить на улице, которой нет.

— Я живу там уже четыре дня.

— Это ваше субъективное восприятие, сударыня, — Господин Пим снял пенсне, протёр его о нарукавник и надел обратно. — Субъективное восприятие не является документальным подтверждением.

— Хорошо, — ответила я. Тот самый тон. Тихий, ровный, профессиональный. — Какое документальное подтверждение вам нужно?

Господин Пим, кажется, удивился. Видимо, обычно на этом месте посетители начинали кричать.

— Вы хотите зарегистрировать улицу?

— Я хочу зарегистрировать торговлю. Для этого, как мне сказали, мне нужен адрес. Для адреса нужна улица. Значит, да, я хочу зарегистрировать улицу.

Господин Пим помолчал. Потом нагнулся куда-то под стойку, долго там шуршал и вынырнул с тонкой брошюрой в бумажной обложке. Положил её передо мной.

«Уложение о неучтённых поселениях, улицах, кварталах и владениях. С дополнениями и разъяснениями».

— Статья сорок первая, — произнес он. — Внесение в реестр улицы, не значившейся в нём ранее либо исключённой из него по ошибке. Для внесения необходимы: первое — план улицы с указанием всех строений, заверенный городским землемером. Второе — письменные свидетельства не менее чем пяти лиц, проживающих на означенной улице не менее десяти лет. Третье — документ, подтверждающий основание улицы, либо доказательство её существования до момента составления реестра. Четвёртое — пошлина. Двенадцать крон.

— Двенадцать крон, — повторила я.

— Двенадцать крон, — господин Пим посмотрел на меня с некоторым сочувствием. — Должен вас предупредить, что пункт первый невыполним. Городской землемер дважды пытался произвести съёмку Улицы Трёх Лун. Оба раза он не смог её найти.

— Как это — не смог найти?

— Он дошёл до указанного места и обнаружил там стену. Кирпичную. С афишей цирка.

Я вспомнила афишу. «Последняя неделя».

— Улица открывается не всем, — сказала я.

— Совершенно верно. Именно поэтому её нет в реестре, — господин Пим развёл руками в сатиновых нарукавниках. — Реестр, сударыня, должен быть доступен всем. Если улица доступна не всем, она не может быть внесена в документ, доступный всем. Это логично.

— Это логично, — согласилась я. — Но двести одиннадцать лет назад она в реестре была?

— Почему вы так думаете?

— Нотариус Вель сказала, что улица не значится в реестре двести одиннадцать лет. Значит, до этого значилась. Значит, её исключили. Пункт третий говорит: «доказательство существования до момента составления реестра». Если улица в реестре когда-то была, это и есть доказательство.

Господин Пим замер. Он смотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который вдруг заговорил на латыни.

— Вы… — произнес он. — Вы читали Уложение?

— Я его сейчас читаю, — я показала на брошюру. — Вы же сами мне его дали.

Господин Пим медленно, будто во сне, повернулся и пошёл вглубь комнаты. Там, между двумя окнами, стоял высокий шкаф с застеклёнными дверцами, а в шкафу — ряды толстых книг в одинаковых коричневых переплётах, с медными цифрами на корешках. Он открыл дверцу ключом, который висел у него на цепочке от часов. Провёл пальцем по корешкам. Достал одну книгу, очень старую, с потрескавшимся переплётом. Принёс, положил на стойку, раскрыл.

— Реестр улиц, кварталов и владений, — произнес он. — Том первый. Составлен двести тридцать лет назад при королеве Аделине. Улицы внесены в алфавитном порядке.

Он листал страницы. Медленно, бережно, придерживая края кончиками пальцев. Я невольно отметила: хорошая бумага, тряпичная, с высоким содержанием льна. Чернила железо-галловые, местами пожелтели, но не выели бумагу. Переплёт — телячья кожа, перешивался как минимум один раз. Обращаются аккуратно. Господин Пим, при всех его «субъективных восприятиях», любил эти книги. Это было видно.

— «Улица Тихая», — читал он вслух. — «Улица Ткацкая». «Улица Трёх Колодцев». «Улица Трёх…»

Он остановился. Я наклонилась над стойкой.

Между листом, на котором заканчивалась «Улица Трёх Колодцев», и следующим, на котором начиналась «Улица Тюремная», была узкая полоска бумаги. Корешок вырезанной страницы. Срез был ровный, аккуратный, будто сделан бритвой. Кто-то вынул страницу так, что, если не знать, где искать, никогда бы не заметил.

Господин Пим смотрел на этот срез. И лицо у него было такое, какое бывает у человека, который вернулся домой и обнаружил, что у него вырезали из семейного альбома фотографию матери.

— Этого, — сказал он тихо. — Не может быть.

— Её вырезали, — произнесла я.

— Это реестр, — задумчиво ответил господин Пим. Голос у него дрожал. — Это… Реестр нельзя… Это документ государственного значения. Его хранят под ключом. Его выдают только служащим отдела под роспись. За двести лет… Здесь даже клякс нет, сударыня. Ни одной. Я проверял.

Он провёл пальцем по срезу. Очень осторожно, как по ране.

— Когда это могло случиться? — спросила я.

— Не знаю, — ответил господин Пим. И посмотрел на меня, и в его маленьких водянистых глазах была настоящая, неподдельная боль. — Я не знаю, сударыня. Последний раз этот том… Я его открывал… Лет двадцать назад? Когда… Нет. Не помню. Не помню.

Часы на стене пробили полдень. Господин Пим вздрогнул, как от выстрела. Посмотрел на часы, потом на книгу, потом на меня. И я увидела, как в нём борются две вещи: служебный распорядок, который требовал немедленно закончить приём, и что-то другое, что требовало не закрывать книгу.

Распорядок победил. Он закрыл книгу.

— Приём окончен, — произнес он. Голос у него был сиплый. — Пункты первый, второй и четвёртый остаются в силе. Пункт третий… — он сглотнул. — По пункту третьему я подам служебную записку. О порче реестра.

— Господин Пим.

— Что?

— Вы не мой враг, правда?

Он долго смотрел на меня. Потом снова снял пенсне, протёр его и надел.

— Я служащий реестра, сударыня, — ответил он. — Принесите мне документы. Если они будут в порядке, я внесу вашу улицу. Хоть бы она находилась на луне. Порядок есть порядок.

И я подумала, что впервые за весь этот день мне сказали что-то, во что я поверила без всяких поправок.

* * *

К вечеру выяснилось, что в лавке не работает отопление.

Отопление в лавке было устроено так: в задней стене, за прилавком, стояла большая изразцовая печь, общая для первого этажа и спальни наверху. Но дров в неё не клали. Вместо дров в топке лежал плоский чёрный камень размером с хлебный каравай — грелка, как объяснила Гортензия. Агата раз в неделю стучала по нему кочергой, камень раскалялся докрасна и держал тепло семь дней. Я постучала кочергой. Камень остался чёрным и холодным. Я постучала сильнее. Камень, кажется, обиделся.

— Он старый, — сказала Гортензия. — Агата его у кого-то на рынке купила ещё до войны. Он и при ней через раз работал. Тебе к Элизе надо.

— Кто такая Элиза?

— Мастер, — Гортензия отвернулась к окну, и мне показалось, что она чем-то смущена. — Девятый дом. Через дорогу и наискосок. Хорошая девочка. Шумная. Я к ней не хожу. У неё всё время что-то взрывается.

Девятый дом был узкий, двухэтажный, с широкими воротами на первом этаже, как у каретного сарая. Ворота были приоткрыты, и оттуда шёл свет, пар и звук — тонкий, металлический, ритмичный, как будто кто-то стучал молоточком по колокольчику. А ещё — пение. Женский голос, довольно приятный, громко и с чувством выводил что-то про моряка, у которого в каждом порту по невесте и ни одной в сердце.

Я постучала по воротам.

Пение оборвалось.

— Открыто! — крикнули изнутри. — Только не наступайте на синее!

Я вошла и сразу поняла, что «синее» — это лужица светящейся голубой жидкости посреди пола, которая медленно, будто живая, расползалась по каменным плитам. Я её обошла. Внутри была мастерская: длинные верстаки, тиски, полки с ящичками, на ящичках — надписи мелом. Пахло машинным маслом, раскалённым металлом, канифолью и почему-то ванилью. Под потолком висели на крюках лампы, чайники, утюги, медный самовар без крана и что-то, похожее на птичью клетку, только с шестерёнками вместо прутьев. Посреди всего этого, за верстаком, стояла девушка.

Красивая. Это было первое, что я про неё подумала, и не в том смысле, в каком говорят о хорошенькой продавщице, а в том, в каком говорят о вещи безупречной формы. Высокая, крепкая, с округлыми плечами и тонкой талией, перетянутой кожаным фартуком. Медовые волосы, кудрявые и густые, были кое-как завязаны цветастой косынкой, и из-под косынки во все стороны выбивались кудри. Лицо круглое, с ямочками на щеках, большие карие глаза, длинные ресницы. На шее, поверх рабочей блузы, — кружевной воротничок, белый, тонкий, аккуратно приколотый брошкой. А на щеке — чёрная полоса машинного масла от виска до подбородка.

В одной руке у неё был крошечный молоточек. В другой — паяльник.

— Ой, — произнесла она, разглядывая меня. — А я тебя знаю! То есть не знаю. То есть Марта говорила! Ты наследница! Вера, да? Я Элиза. Элиза Рон. Подожди, я сейчас.

Она отложила паяльник, вытерла руку о фартук, протянула мне — увидела, что рука всё равно в масле, вытерла ещё раз о свою же юбку, махнула рукой и протянула так.

— У меня грелка сломалась, — сказала я, пожимая руку. Рука была сильная и горячая. — В печи. Гортензия сказала, что вы…

— Гортензия? — Элиза расцвела. — Она меня до сих пор боится? Это всё из-за чайника. Я ей однажды чайник показывала, самогрейный, а у него клапан сорвало, и её немножко обдало. Ну, паром. Ну, немножко. Ну, она потом неделю была кудрявая. — Элиза хихикнула. — Пошли, посмотрим твою грелку.

Она схватила с верстака сумку размером с хороший саквояж, сунула туда, не глядя, горсть инструментов и выскочила за ворота раньше, чем я успела что-то сказать. Я пошла за ней. Голубая лужица на полу за нашими спинами тихо булькнула.

Грелку Элиза осмотрела за три минуты. Постучала по ней, послушала, приложив ухо, понюхала, лизнула — я ахнула, но она только отмахнулась, — потом достала из сумки лупу и долго разглядывала поверхность камня.

— Трещина, — произнесла она. — Вот тут, видишь? Внутренний контур повреждён. Её, наверное, лет двадцать никто не обслуживал. А они требуют, их надо раз в год перезаряжать в мастерской, а то тепло утекает. Агата, наверное, не знала. Или знала, но ей было лень. Или денег не было, — Элиза вздохнула. — Тут такие трещины, что гильдейские мастера сказали бы: «Выкидывайте и покупайте новую». Новая — две кроны.

Две кроны. У меня в кассе было три. Без двух медяков, которые я отдала Мире.

— А вы что скажете?

— А я скажу: дайте мне час и ведро воды, — Элиза уже копалась в сумке. — Только ведро держите подальше от себя. На всякий случай.

Через час грелка лежала в печи и светилась ровным тёмно-оранжевым светом, а по лавке разливалось тепло. Через час и пять минут мы стояли посреди лавки, мокрые от пара, и Гортензия с верхней полки кричала, что её опять сделали кудрявой. Через час и десять минут к нам заглянула Марта, привлечённая шумом, увидела лужу, пар, мокрую сороку и меня с ведром, вздохнула и сказала: