Кощеев Наследник. Могила для бессмертного

— Не надо, Дарья. У тебя своего горя хватает. Моё я уж как-нибудь унесу.

— Принёс его сюда ты.

— Он прежде меня приехал, — возразил я. — Я даже не выбирал.

Она улыбнулась, но тут же нахмурилась, будто улыбка была неприлична в таком разговоре.

Мы сидели за столом в старостиной горнице. Пахло капустой, сухими грибами и жареным луком. Никанор, человек осторожный, велел накормить княжеских гостей как положено, а меня — так, чтобы не слишком привыкал. На деле всем поставили одинаковые миски, и я оказался неожиданно благодарен его жене: голодный человек плохо переживает новости о бессмертных покойниках.

Берест явился последним. Он успел вычистить грязь с лица и сменить ремень. Сел напротив меня, долго смотрел на ложку, а потом подвинул ближе хлебную краюху.

— На, — сказал он.

— Ты мне и так по челюсти выплатил.

— Бери. Я ж не извиняться при всех стану.

— Ну, тогда это очень удачный хлеб.

Он попытался не улыбнуться. Не получилось. Я взял краюху и открыл рот, чтобы похвалить его великодушие, но Верея сказала:

— Если оба закончили друг друга воспитывать, поедим.

Твердята уже ел. Он делал это основательно, без всякого стеснения, и явно не одобрял людей, которые позволяют разговорам отвлекать от горячего. На третьей миске он наконец сказал:

— Кощей когда-то обещал, что никто не умрёт на его дороге от голода. Смешно, если смотреть на наш нынешний стол: ради этого обещания столько крепостей построили, а кормят всё равно княжеские жёны и сердобольные старостихи.

— Ты его видел? — спросил Берест.

— Нет. Я старый, парень, но не настолько.

— Мой дед говорил, что воевал под его знаменем.

— Твой дед говорил, что собственноручно снимал змею три головы. А умер, подавившись рыбной костью. Не всякой истории нужно верить лишь потому, что её долго повторяют.

Я наклонился к миске. Кощей до этого дня был для меня почти тем же, что большой лес за рекой: давным-давно существовал, про него рассказывали страшное и прекрасное, но ни разу не приходилось размышлять, что с ним делать к утру. Сейчас я сидел с людьми, которые всерьёз обсуждали его тело и то, почему меня следует увезти.

— Значит, он умер, — сказал я. — Насовсем. А вы всё равно куда-то меня везёте. Что вам от меня нужно?

Верея отложила ложку. Она, видимо, решила, что разговаривать со мной лучше сразу, пока я не принялся задавать этот вопрос каждому по отдельности.

— В Вышеграде есть люди, которые обязаны удержать мир после смерти Кощея. Они разберутся, что с тобой произошло. И дадут охрану, если понадобится.

— А не отпускать меня они тоже обязаны?

— Пока мы не поймём, кто уже охотится за тобой, я не позволю тебе уйти одному.

— Красиво выходит. Сам ничего не просил, а охрана уже как приговор.

— Ты хочешь услышать обещание, которого я не могу дать?

Я посмотрел на неё. Видно было, что ей легче сказать неприятную правду, чем немного соврать ради спокойствия собеседника. Это заслуживало уважения и одновременно раздражало.

— Нет. Хочу знать, что со мной случилось.

— Возможно, ты получил один из запоров смерти, — произнёс Твердята. — Если это След, то ты не видишь будущее. Видишь место, где жизнь может скоро оборваться. Разницу поймёшь не сразу. Не верь каждой нитке так, будто смерть уже вынесла решение.

— А сколько их?

— Скажу, когда буду уверен, что с первой ты сумеешь обращаться.

— Удобно. Я тоже стану брать плату за погребение после того, как человек уже умер. Иначе вдруг передумает.

Твердята хмыкнул. Верея молчала.

— Мне это не нравится, — сказал я, обведя их взглядом. — Но одно я уже понял. Берест без меня сегодня погиб бы или покалечился. Выходит, запор, если он у меня есть, пока помогает людям. Не станем из-за него вести себя так, будто я принёс сюда чуму.

— Я и не веду, — сказала Верея. — Я велю запереть ворота и поставить стражу. Это разные вещи.

За столом повисла пауза. Старостина жена добавила нам ещё грибов. Берест тайком вытянулся к хлебу, но наткнулся на мой взгляд и отодвинул краюху ко мне.

— У тебя, — сказал он, — новый дар. Ты теперь, наверное, что угодно видишь.

— Вижу, что хлеб передо мной, а рука у тебя тянется за ним. Без колдовства.

Твердята засмеялся первым — коротко, неожиданно громко. Мне стало легче от этого смеха. Даже великие дела как-то терпимее, если рядом человек способен хохотнуть над обычной человеческой жадностью.

Спать меня уложили на лавке возле печи. Верея распорядилась держать ставни прикрытыми. Я не спорил: после погостных колец, чужого покойника и неожиданного приглашения к князю мне хотелось только одного — чтобы этот день наконец закончился. Митря, наверное, уже обиженно гремел у меня дома мисками: хлеб ему я оставить забыл.

Но сны не приходили. За окном капала вода с крыши; в соседней комнате кто-то кашлял, а Берест дважды вставал проверить лошадей. Последний раз он задержался возле двери и заглянул ко мне.

— Ты не спишь?

— А похож?

— Спасибо за седло.

Я сел, потёр глаза.

— За то, что испортил его?

— За то, что увидел.

Он помялся и добавил:

— Верея говорит, завтра поедем сразу после кузни.

— Какой ещё кузни?

— Моё седло надо переправить, лошадь перековать. А твой заступ, видать, тоже хочет в железо.

— Мой заступ пока никуда не едет.

Берест ушёл. А я долго лежал, глядя, как на стене колеблется свет от углей. Странная получалась жизнь: утром мне не хватало трёх медяков на самые добрые сапоги, вечером, если верить чужим словам, я получил часть силы человека, которого не могло убить ничто. Только дыры в обуви от этого меньше не стали.

Кузница стояла за ручьём, на другом конце села. С утра там всегда работали громче, чем следовало: Кузьма-кузнец считал, что если молот не слышен из старостина дома, значит, день проходит впустую. На этот раз грохот действительно стоял на весь Чернотал. Едва мы подошли, я почувствовал запах горячего железа, копоти и мокрой шерсти, которой конюх притирал оглоблю.

Кузьма оказался возле огромного деревянного колеса, вращавшего мехи. Колесо давно хотелось переделать — я видел его ещё прошлой зимой, когда заходил чинить изломанный обод тележки. Но у мастера, как у всех, на неприятную работу времени никогда не находилось, особенно если текущая исправно кормила.

— Лука! — обрадовался Кузьма. — А у меня тебе заказ. Сторожевую цепь надо переложить, Никанор денег даёт, если покажешься ему с утра…

Он увидел Верею и Твердяту. Повернулся ко мне.

— Ты чего, на службу уходишь?

— Сам ещё не знаю. Меня пока отпускают посмотреть кузню перед отъездом. Хотел попросить место на лавке возле горна, пока Бересту седло чинят.

— Если кто из княжеских обидел, скажи. У нас люди добрые, правда, вооружаться некогда, но словом поддержим.

Верея не улыбнулась. Кузьма, не дожидаясь ответа, крикнул подмастерью, чтобы тот подал новое железо. У него работала племянница Лада — худенькая девчонка лет семнадцати, с руками в ожогах и косой, перевязанной кожаным шнурком. Знала она про железо больше многих взрослых мужиков, а боялась только того, что дядька опять назовёт её ребёнком при покупателях.

— Здравствуйте, — сказала она Верее с таким уважением, какого я от неё никогда не дожидался.

— Доброе утро, — ответила Верея. — Нам нужно переправить седельный ремень и проверить подкову. Есть у вас человек, который этим займётся?

— Есть, — сказала Лада. — Я.

Кузьма возмущённо поднял голову.

— Сначала я посмотрю, — сказал он.

— Посмотри, — милостиво разрешила она. — Потом я сделаю.

Берест зарделся от радости, что теперь смеются не над ним. Я нашёл сухую лавку возле двери, сел и принялся точить нож: после вчерашней работы лезвие пошло мелкими зазубринами. Кузьма подвинул железную полосу к горну. Колесо мехов лениво повернулось. Из-под его ступицы донёсся сухой хруст.

Я поднял глаза. Кузьма этот звук тоже услышал, но решил, что дерево сыреет. Рукой дал знак Ладе добавить ход, и та переставила стопор на один зубец.

Колесо завертелось быстрее.

На лице Кузьмы вдруг появилась тёмная черта. Очень тонкая, от левого виска к скуле, она показалась мне трещиной на раскалённой глине. Я моргнул, и черта дрогнула вместе с движением мастера. Пальцы сжали рукоять ножа.

Я поднялся.

— Кузьма, колесо останови.

— Я его и запустил только что.

— Останови, говорю.

Он обернулся. Линия на его лице стала темнее, и я наконец обычными глазами заметил железный обруч, который охватывал колесо по краю. Крепление выбилось из пазов. От каждого поворота обруч едва заметно отставал от деревянного обода.

— Лада, отойди от стопора, — сказал я.

Она услышала меня. Но в тот же миг Кузьма резко опустил клещи на наковальню, и звук ударил по ушам. Лада машинально повернулась к дядьке. Колесо прошло ещё четверть оборота.

Не знаю, что я тогда увидел яснее — чёрную линию на Кузьминым лице или то, как обруч начинает раскрываться. Я успел только представить, куда он полетит, если сорвётся: прямо через горн, в лицо человеку, стоящему у наковальни. Потом всё вокруг стало обычным, тяжёлым, требующим действий.

— Берест! Верёвку с двери! — крикнул я. — Верея, убери Ладу!

Я схватил деревянную колоду, которую кузнец подкладывал под низкие работы, и сунул её между колесом и неподвижной стойкой. Дерево ударило мне по запястьям. Колесо пошло медленнее, но не остановилось. Лада успела отскочить, Верея вытянула её за ремень фартука. Кузьма по-прежнему стоял возле горна, не понимая, что происходит: гул мехов заглушал наши крики.

Берест бросился к двери, оторвал от косяка толстую верёвочную петлю и швырнул её мне. Я набросил петлю на спицу, затянул конец вокруг стойки. Колесо дёрнулось. Верёвка скрипнула, потянула деревянный столб. Стопор Лада уже успела сбросить, но тяжёлый маховик всё ещё вращался по инерции.

— Назад! — крикнул я Кузьме.

Тот обернулся именно тогда, когда железный обруч лопнул у нижнего шипа. Полоса взвилась к нему раскалённой от трения дугой. На миг я отчётливо увидел её путь через горн к Кузьме, но остановить раскалённое железо уже не мог.

Твердята ударил кузнеца плечом, выталкивая его к двери. Я рванул верёвку обеими руками, сбивая вращение. Обруч ударился в наковальню, отскочил, пробил плетёную корзину с углём и замер у стены. Один из угольков подпрыгнул у самого береста. Парень вскрикнул, залил его водой из ведра и потом ещё несколько мгновений сердито смотрел на мокрый пол, будто уголь виноват перед ним лично.

Кузьма сел там, куда его отбросило. Левое плечо у него дрожало. Лада подбежала, схватила дядьку за руку и начала слишком быстро спрашивать, не сломано ли что-нибудь.

Чёрной линии больше не было.

Я стоял, задыхаясь, и смотрел на верёвку, от которой осталась почти одна бахрома. Кисти болели от удара колоды, но пальцы слушались. Теперь, когда колесо остановилось, стало слышно, как в крыше кузницы капает вода. Кто-то за дверью ругался на перепуганную лошадь.

— Ты увидел, что Кузьма погибнет? — спросила Верея.

— Что может погибнуть. Обруч я заметил уже потом.

Кузьма с усилием встал. Подошёл к колесу, потрогал железный обод. Потом посмотрел на меня, на Твердяту, на Ладу.

— Я ж знал, что шаталось, — произнёс он.

— Вот теперь точно знаешь, — сказал я.

Он нервно рассмеялся. Лада покачала головой.

— Я тебе две недели говорила, — сказала она. — Две недели, дядька. Ты всё: «К вечеру починю». Хороший у тебя вечер наступил.

Кузьма не стал отвечать. Просто обнял её за плечи, что для них обоих было событием почти невиданным. Лада в этом объятии замерла на мгновение, потом осторожно вывернулась.

— Отпусти, — буркнула она. — Люди смотрят.

Мне захотелось смеяться — не из злости, не от облегчения даже, а потому, что весь этот день наконец завершился чьим-то обычным, живым смущением.

Кузьма предложил мне денег. Настоящих, не обещаний после осеннего торга: три медяка, которые выложил на наковальню с таким видом, будто расстаётся с частью собственной бороды.

— Бери, — сказал он. — Железо новое куплю, кузню пересоберу. А ты меня из-под полосы вытащил. За такое не стыдно платить.

— Я тебя не вытаскивал, это Твердята успел. Мне досталось колесо.

— И хорошо. Пусть каждый за своё получает. Старому богатырю я сапог не подберу, а тебе вот положено.

Я взял деньги. Не стал ни краснеть, ни отказываться из большой душевной красоты. Три новых медяка легли в мешок к моим прежним сбережениям. Все деньги теперь казались меньше, чем прежде: если придётся ехать до Вышеграда, за один добрый обед заплатишь как за недельный хлеб в Чернотале. К тому же моя прежняя работа осталась без хозяина.

— Только одно, Кузьма, — сказал я. — Колесо всё-таки перебери. И Ладу послушай. Она в твоём железе разбирается лучше, чем ты в собственных оправданиях.

— Переберу.

— Сегодня.

— Сейчас! Иди уже, благодетель.

Лада отвела меня к боковой двери, где у кузницы стоял сундук с обрезками доброй кожи. Выбрала не самый дорогой, но крепкий ремешок, отмерила на глаз и сунула мне в руку.

— На сапоги, — сказала она. — Левый у тебя совсем рот разинул.

— Ты мне обувь чинить собираешься?

— Нет. Не заслужил такой чести. Сам стянешь, если можешь пальцами шевелить.

Я показал ей обе руки. Пальцы слушались, хотя запястья побаливали. Она кивнула, как мастер, который удовлетворён испытанием своего изделия, и уже повернулась уходить, но вдруг спросила:

— Лука, а ты правда видел, что дядьку убьёт?

— Не совсем. Я видел, что он может погибнуть, если ничего не сделать. А как — пришлось самому догадаться.

Лада вздохнула.

— Хотела бы я такое видеть.

— Я бы вчера тоже хотел. Сегодня уже не уверен.

Она посмотрела на дымящуюся кузницу. Оттуда доносились ругань дядьки и стук молотка по металлу — звуки, которые ещё час назад казались ей самыми обычными.

— А я уверена, — сказала она. — Если бы ты не заметил, я бы вон там до ночи кровь отмывала.

Перед отъездом меня позвал староста. Никанор встретил у ворот, приложив ладонь к поясу, где обычно носил деньги. С виду он сердился.

— Людей напугал, — объявил он.

— Я?

— Ты. Вчера звон со всех колец. Сегодня кузня едва не загорелась. Завтра, чего доброго, коровы начнут по-человечески разговаривать.

— Тогда тебе первому достанется. Они давно собирались высказать всё про зимнее сено.

Никанор хотел рассердиться сильнее, но не выдержал. Вынул из-за пазухи узкий кожаный мешочек и положил мне в ладонь.

— Это с твоей работы. Пахом утром прислал за чужого. И ещё люди скинулись за Дарьиного мужа, чтобы ей не платить одной. Я сказал, что пока тебя не будет, могилы станем делать своими руками. Весной наймём другого, если не вернёшься.

Не так уж много было в мешочке. Но мне вдруг стало неловко: свой заработок я считал всегда, а чужую заботу — куда реже.

— Вернусь, — сказал я.

— Как знать. С такой славой люди редко обратно приползают. И смотри там, Лука, не делай из себя большого человека. Большие люди любят наказывать маленьких за то, что у них получается жить без великого дела.

— Ты теперь наставления за деньги даёшь?

— Тебе бесплатно. В последний раз.

Он протянул руку. Я пожал её. Рука у Никанора была сухая, с крепкими мозолями от работы, хотя в последние годы чаще считала налоги, чем держала плуг. Видно, я слишком давно не замечал, что староста тоже стареет.

Верея уже готовила отъезд. Берест вёл коней, Твердята проверял вьюк. Четвёртую лошадь Верея ещё вечером купила у Никанора. Мне досталась серая кобыла с тяжёлой мордой, которая посмотрела на меня столь же неодобрительно, как Верея на мою попытку шутить про арест.

— Кобыла Крапива, — сказал Берест. — Не кусается. Если не суёшь пальцы ей в рот.

— По твоему опыту говоришь?

— По твоему будущему. Садись.

У меня была одна неприятность: верхом я ездил лишь настолько хорошо, насколько умеют люди, которым иногда надо съездить за сеном. Верея заметила это, но не сказала ничего. Просто показала, как держать повод свободнее и как сесть, не повиснув всем телом на стремени. От помощи её мне стало теплее, чем от вчерашнего обещания доставить живым.

Когда мы тронулись, у дороги собрались соседи. Дарья держала Гришку за плечо, словно мальчишка мог броситься вслед на своих коротких ногах. Лада стояла со связанным узлом косы, рядом Кузьма поднимал руку. Федот по-прежнему искал, кому рассказывать про двух чужих у брода. Кто-то протянул мне пирог, завернутый в полотно. Я поймал его на ходу и едва не уронил повод.

— Ты сапоги-то купишь? — крикнул Гришка.

— Куплю! И дам тебе понюхать, как обещал!

Он захохотал. Дарья тоже улыбнулась, хотя глаза у неё были красные. В тот миг Чернотал показался мне таким хорошим местом, что я впервые по-настоящему пожалел о том, что уезжаю. Даже соседские крыши, мокрые после дождя, выглядели уютнее княжеских дорог, которыми меня соблазняли с вечера.

Мы миновали ольхи и старый каменный столб. Дорога уходила на запад, туда, где я бывал редко. Лошади перешли на ровный шаг. Твердята ехал впереди, Берест рядом со мной, Верея замыкала маленький отряд. Никто не говорил, и я уже собирался спросить, обязательно ли у княжеских людей молчать первые десять вёрст, когда увидел у столба странную вещь.

На камне лежали три свежие медные монеты. Положены были аккуратно, одна к другой. Ещё вчера на столбе ничего не было: я проходил здесь дважды и хорошо помнил пустое место.

— Кто-то Кощею за дорогу заплатил, — сказал я.

Берест оглянулся.

— Не только ему. По всему тракту теперь звонят. На южных сторожевых постах тоже. Говорят, как старика похоронили, древние знаки один за другим проснулись. Весть идёт быстрее людей.

— И откуда ты знаешь?

— Вестового ночью догнал. Твердята поговорил с ним ещё до кузницы.

Я хотел спросить, что сообщил вестовой ещё, но Верея подала знак ехать. По ту сторону поля виднелся лес, начинавшийся чёрной стеной. Между деревьями мелькнули две тёмные фигуры всадников: кто-то двигался по параллельной дороге, не торопясь подходить ближе.

— Нас догоняют? — спросил я.

— Пока нет, — сказала Верея. — Но дорога уже знает, кого везём.

Я сжал повод и посмотрел на свою дорожную сумку. В ней лежали нож, старая рубаха, новые три медяка от кузнеца и ремешок для разбитого сапога. Ничего похожего на наследство величайшего мага мира.

Только под левым ребром тихо жила холодная нить.

И впервые за сутки мне захотелось не избавиться от неё немедленно, а разобраться, что ещё я сумею с её помощью сделать.

Глава 3. Твердятин урок

За первый час дороги я успел узнать о княжеской службе две вещи. Во-первых, на ней кормят лучше, чем у нас в Чернотале. Во-вторых, за это требуют молчать, когда тебе хочется разговаривать.

Я не возражал против хорошей еды. Со вторым было тяжелее.

Твердята ехал впереди на крупном гнедом жеребце, настолько спокойном, что я заподозрил: конь уже видел всё самое дурное на свете и теперь ничему не удивлялся. Берест держался справа от меня; левой рукой то и дело проверял починенное седло. Верея замыкала отряд. С того места ей было видно и дорогу за нами, и наши спины, и моё не слишком уверенное сидение на Крапиве.

— Тебя когда-нибудь учили ездить верхом? — спросила она наконец.

— На телеге ездил. Близко к совершенству.

— На телеге лошадь не чувствует, как ты пытаешься ухватить её за рот каждый раз, когда она ступает в лужу.

Я отпустил повод. Крапива немедленно прибавила шаг, словно только этого и ждала.

— Так лучше?

— Уже. Спину выпрями. И не сжимай колени так, будто украл седло и боишься, что тебя с него снимут.

Берест подавился смешком. Я посмотрел на него, и он сделал вид, что кашляет. Парень, которого утром пришлось вытаскивать из стремени, сегодня уже считал себя старшим братом в верховой езде. Человеческая память удивительно коротка, когда речь идёт о чужой неловкости.

До полудня дорога шла между полями. После вчерашнего дождя с пашни поднялся тяжёлый запах мокрой земли; пахари ходили по межам и прикидывали, где оставить воду, а где прорезать канавы. По обеим сторонам стояли низкие деревянные знаки. На одном было вырезано колесо, на другом — рыба с человеческими руками. Последний явно поставили не ради красоты: у крошечного мостка через ручей, возле которого он торчал, лежали две пары сапог, подвешенные сушиться на жердь.

— Не смотри на них, — предупредил Берест.

— На сапоги? Они хотя бы целые.

— На знак. Вода здесь чужая. Если долго смотреть рыбе в глаза, вечером заблудишься даже по прямой дороге.

— А если не смотреть?

— Всё равно можешь. Но тогда винить будешь себя.

Я засмеялся. Верея не вмешивалась: кажется, решила, что пока я спрашиваю о деревянных рыбах, от меня меньше опасности, чем когда пытаюсь спорить о собственном аресте.

У небольшого придорожного столба Твердята остановил коня, достал из сумки сухую лепёшку и отломил четверть. Съел без всякого удовольствия, потом подал Бересту другую. Мне досталась самая большая.

— Ты чего меня откармливаешь? — спросил я. — Вчера на верёвку не посадили, сегодня хлеб дают. Может, я всё-таки государственный гость?

— Гость может уйти, — сказал он. — А я пока не уверен, что тебя можно отпускать.

— Спасибо за ясность.

— Зато кормим.

Лепёшка была с мёдом и орехами. Я начал было отвечать, но не смог: когда во рту хороший мёд, странно тратить его на плохую реплику.

Твердята это заметил и довольно хмыкнул. Потом повернул коня к узкой дороге, уходившей от большого тракта под сосны.

— Отдохнём у старого дорожного двора, — сказал он. — Лошадям вода нужна, а тебе — урок.

— Вчера ты уже рассказал, что я в опасности.

— Сегодня покажу, что с этим делать.

Я бы охотно попросил у Вереи разъяснений, но она прошла мимо так спокойно, будто после ночи в чужой деревне всех пленников обязательно учат воевать. Берест, напротив, обрадовался.

— О, теперь будет весело.

— Когда тебя с седла стаскивали, я тоже веселился, — напомнил я.

— Я тогда почти не пострадал.

— Ты всё ещё в это веришь? После того, как сам себя по имени назвал дважды?

Он толкнул меня плечом. На коне толкаться оказалось опаснее, чем на земле; Крапива возмущённо мотнула головой. Верея даже не обернулась.

— Хватит, — сказала она. — Держите порядок.

Не повышала голоса. Оттого было досаднее: голосом, которым у нас просили передать соль, она могла заставить взрослых мужчин вспомнить, где у них ноги.

Дорожный двор стоял на взгорке, куда летом загоняли телеги, когда низины заливало. Большая крыша лежала на толстых столбах; под ней ещё пахло прошлогодним сеном. Рядом был колодец с воротом, коновязь и маленький домик смотрителя. Смотрителя не оказалось: дверь была заперта, на пороге лежала свежая охапка хвороста. Значит, хозяин далеко не ушёл.

Над колодцем висел медный кружок, покрытый зеленью. Вода под ним не замерзала даже в большие холода — я слышал о таких вещах, но никогда не видел. Когда Берест опустил ведро, из темноты снизу коротко поднялся тёплый пар, а на кружке проступили едва заметные светлые бороздки.

— Кощеева работа? — спросил я.

Твердята напоил своего коня и кивнул.

— Очень старая. Двор строили для обозов, которые шли через северную пустошь. Там воду зимой искали по три дня, а коней теряли чаще, чем груз.

— И колодец до сих пор работает?

— Пока не забывают чистить шахту и менять камень под воротом. Чудо не любит ленивых хозяев.

Я заглянул в воду. Тёплая она или нет, сверху не разглядишь: в тёмной глубине ходили маленькие круги. По правому краю колодца обод прогрызло время, но старый камень под ним действительно был ухожен. Меня всегда радовали вещи, которые продолжают делать работу спустя много лет после мастера. Отца я вспоминал чаще всего именно так — когда находил добротно сделанный черенок, не разбухший в сырости.

— Странный человек был твой Кощей, — сказал я. — Сначала колодец людям поставил. Потом умер в канаве, откуда его на телеге привезли.

— Он не мой, — ответил Твердята. — И не наш. Такую силу один человек слишком долго считать своей не должен.

Он снял с седла два деревянных учебных меча. Один бросил мне.

Я поймал его за рукоять, повернул в руках. Дерево было гладкое, рукоять обмотана полоской кожи. Оружие настоящее, только без стали; если таким ударить по голове, человек ещё может умереть, хотя историй о славной схватке из этого не выйдет.

— Сначала посмотрю, как стоишь, — сказал богатырь.

— Могу и сидя. После вчерашнего мне всё равно.

— А потом как падаешь.

Берест уже принялся освобождать место возле коновязи. Вытащил из-под навеса две длинные жерди, переставил к стене тележный обод. Верея тем временем спокойно привязала своего коня и принялась вычищать ему копыто. Похоже, смотреть на моё обучение она не собиралась. От этого стало ещё обиднее.