Кощеев Наследник. Могила для бессмертного

Земля сначала пошла легко. Под дерном лежал тёмный рыхлый слой, а ниже — плотная жёлтая глина. Заступ приходилось вгонять ногой, поддевать ломкий край и отбрасывать комья наверх. Работа шла неспешно. Больное после телеги плечо тянуло, каждый раз напоминая о себе, когда я слишком широко отводил руку. Я выругался, перехватил черенок по-другому и продолжил.

Через некоторое время я заметил на дороге Дарью. Она принесла мне узелок сухого полотна для рук и стояла молча, не приближаясь. Я вылез из ямы, сел на край и выпил воды из её кружки.

— Зачем тебе второй покойник за день? — спросила она.

— Первого ты сама привела.

— Первому было кому заплакать у могилы. А этот чужой.

Я не сразу ответил. На той стороне ограды ветер раскачивал деревянные знаки. Два стояли косо, один вовсе потерял надпись. Я всё собирался обновить его, да руки не доходили. Под этим знаком лежал Живко, с которым мы в детстве лазили за диким мёдом, а потом рассорились из-за глупого слова. Когда он погиб в весеннем разливе, я не смог заставить себя прийти к его матери на похороны. Она уже потом сама обратилась ко мне за работой, и хуже того разговора у меня до сих пор ничего не было.

Дарья проследила за моим взглядом, но ничего не сказала. Умела она иногда помолчать так, что не приходилось защищаться.

— У этого, может, тоже есть кому, — ответил я наконец. — Только они пока не знают, куда он делся.

Она кивнула. Поставила воду на траву и ушла.

Я продолжил копать. Дождь обрушился, когда я уже почти закончил. Огромные капли били по лопатному железу, по шее и по лицу. Вырезанная в стенке ямы полка начала осыпаться. Пришлось забить в край два деревянных клина и накрыть вынутую землю рогожей, чтобы её не размыло. Работу я закончил уже мокрым до последней нитки.

Покойника привезли на ручных носилках Пахом и Гришкин дядька, которого я уговорил помочь. Никанор пришёл с двумя свидетелями; один умел писать, другой, по его словам, обладал прекрасной памятью. Я подозревал, что староста привёл обоих на случай, если одна добродетель подведёт другую.

Никанор перечёл имущество покойного вслух. Сапоги, рубаха, мешок с ложкой и кремнем. Сапоги я ещё во дворе вернул старику на ноги, предварительно заправив в них край чистого полотна: так они меньше сползали при переноске. Застёжка на поясе, которую никто не пожелал назвать серебряной, хотя под грязью она подозрительно блестела. Лицо описали, как сумели. Ни одного знакомого знака на теле никто не назвал.

— Желающих опознать нет? — спросил староста.

Все промолчали. Чужая смерть под дождём никому не казалась интересным событием.

— Тогда погребай, — сказал Никанор. — И закрой до темноты.

Он сдвинул шапку на затылок, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. Свидетели ушли с ним. Пахом помог мне опустить тело в яму на двух верёвках. Старик оказался легче, чем выглядел, и от этого мне стало почему-то неприятно: такая дорогая обувь, такие крепкие руки, а человека будто осталось совсем мало.

Пахом постоял немного, потом почесал подбородок.

— Я бы помог засыпать, Лука, да лошадь на дороге ждёт. До дождя не дойдём — увязнем.

— Ступай, — сказал я. — Уже самое тяжёлое сделали.

— Ты не сердись.

— На что? Что у тебя лошадь умнее нас обоих и домой просится?

Он усмехнулся, с явным облегчением ухватился за шутку и ушёл к дороге. Я остался возле ямы один.

Не совсем один. Под ольхой сидела мокрая ворона и глядела на меня наглым глазом, а со стороны села доносились голоса, стук ставен и редкий лай. На реке кто-то ругался, вытаскивая лодку на берег. Жизнь продолжалась с обычным своим бесстыдством: ужинала, промокала, торопилась домой и не собиралась останавливаться из-за незнакомого старика.

Я уложил у изголовья две тонкие дощечки по чернотальскому обычаю и взялся за заступ. Погостные кольца виднелись над калиткой, в сером вечернем свете медь казалась чёрной. Обычно они молчали до самой последней горсти, после которой хоронящий говорил покойному простое прощальное слово.

Я проходил под семью кольцами уже дважды за день. Они висели неподвижно. Одно ещё хранило на меди влажный отпечаток Гришкиных пальцев: мальчишка прежде чем уйти дотронулся до него на удачу. Старики утверждали, что нечисти на погосте положено слушаться этих колец, но я никогда не видел, чтобы какое-нибудь существо прибегало по первому зову. Митря, к примеру, не слушался и меня, хотя ел за мой счёт.

Первый раз меня насторожило тепло из ямы. Дождь остудил глину, старик давно лежал холодный, а снизу тянуло мягким теплом, словно нагретая летним солнцем плита оказалась под сырой землёй. Я выпрямился, прислушался. Деревня шумела, ворона возилась на ветке. В доме кто-то колол дрова. Мир вёл себя нормально — кроме этой глубокой ямы.

— Ну что, дед, — сказал я негромко. — Если обиделся, что не под крышей, уж прости. Другого места не нашлось.

Тогда случилось первое, чего мне не удалось объяснить ни усталостью, ни дождём. Крайнее кольцо дрогнуло, хотя до последнего слова я ещё не дошёл. Затем ответило соседнее. Потом третье. Все семь звенели один за другим, и каждый звук был разным: один тонкий, один глухой, два напоминали удар ножом по чашке, а последнее отозвалось так глубоко, что заныло ушибленное утром плечо.

— Не ко времени, — сказал я им, хотя разговаривать с медью прежде не пробовал. — У меня тут работа.

Кольца замолчали. На мгновение мне показалось, что к ним просто прислушались. Потом далеко за рекой откликнулась древняя каменная дорога: от неё потянуло низким ровным гулом, будто под землёй передвигали огромный жернов. У моста взвилась стая галок. Из дворов закричали собаки.

Я посмотрел на мёртвого старика. Его лица уже не было видно под крышкой. Не верилось, что какой-то бедный путник, у которого из всего имущества осталось пол-лепёшки, способен нарушить такой старый обычай. Я уже стоял у края с заступом. Бросить закрытый гроб в открытой яме под дождём не мог, кем бы ни оказался этот старик.

Я бросил первую лопату земли. Потом вторую, третью. Крышка гроба — простая, сбитая мною наспех из остатка досок — глухо принимала удары. Когда земля закрыла её полностью, я разровнял глину, подвёл края и полез за последним комом, чтобы закрепить знак у изголовья.

Я собрался произнести положенные слова, но от семи колец по дороге к лесу пошла волна звука, и медные скобы на деревянных воротах отозвались ей ровным дрожанием. Трава у могилы легла к земле. Со стороны села кто-то крикнул, чтобы дети ушли с дороги. После этого вдруг стало тихо — обыкновенно тихо, как бывает после далёкого раската грома.

В этот миг мне что-то укололо под левым ребром.

Я выдохнул, отшвырнул заступ и ухватился за бок. Боль была короткая, тонкая и очень точная, будто кто-то ткнул меня иглой прямо через мокрую рубаху. Я задрал ткань. На коже не было ничего, кроме старого следа от ожога да грязной полосы, оставленной моей рукой.

— Прекрасно, — сказал я. — Целый день чужие покойники обходятся мне в деньги, а теперь ещё и собственный бок хотят забрать.

Боль ушла так быстро, что я успел только задрать мокрую рубаху. Ни ранки. Лишь под левым ребром поселилось ощущение холодной тонкой жилки, будто внутри натянули нить и не сказали мне, к чему она привязана.

Я снова взял заступ. Земля поднималась тяжело. Слова, которыми обычно заканчивают погребение, я произнёс неуверенно: старика не знал и не мог угадать, к каким словам он привык. Назвал его просто человеком, который пришёл издалека и должен теперь лежать спокойно. Иногда это всё, что у нас есть.

Кольца ещё стояли у меня в ушах. Пожалуй, если завтра придёт староста и спросит, зачем я разбудил целое кладбище, придётся признаться: такого доброго вечера я ему и сам не собирался устраивать.

Я закончил насыпь, поставил деревянный знак и подбил вокруг него землю. Ворона давно улетела. Дождь почти перестал. Из-за туч показалась узкая светлая полоса неба, а по траве, примятой моими сапогами, побежали дождевые капли.

Мне захотелось взглянуть на деревню — просто убедиться, что ни один дом не сдвинулся с места, пока я копал. С холма виднелись знакомые кровли, печные дымы и низкое тёмное пятно мельницы. Мир был прежний, хотя на погосте у меня не осталось желания смеяться над прежними жалобами.

От каменного столба на дороге поднялся лёгкий пар. Он уходил в мокрый воздух ровной белой полосой. Я ни разу не видел такого в октябрьский дождь. При этом земля у моих ног больше не казалась чужой или враждебной. Она была обычной тяжёлой землёй Чернотала, где с утра хоронили доброго старика, вечером — чужого, а завтра снова придётся править дорожную канаву.

И тут увидел на дороге три лошади.

Они шли со стороны большого тракта и остановились возле ворот погоста почти одновременно. Ни колокольчика на сбруе, ни болтающейся у седла железки. Лошади были хорошие, ухоженные и уставшие после длинного перехода. Один всадник, широкий в плечах старик с седой бородой и носом, свёрнутым набок, спрыгнул на землю без помощи стремени. Второй был помоложе и держал повод так крепко, что конь беспокойно косил глазом. Третьей оказалась женщина.

Она сидела прямо, но не показно. Под непромокаемым плащом угадывалась кольчуга; копьё было привязано к седлу рукоятью вперёд, чтобы выхватить его в одно движение. Волосы убраны, лицо усталое. Она посмотрела не на меня, а сперва на свежую землю, затем на запасной заступ с тремя клиньями у меня в руке и только после этого — на меня.

Я решил, что люди из княжеской охраны. От таких редко ждёшь приятной беседы, особенно если у них есть дело к покойникам.

— Добрый вечер, — сказал я. — Если ищете ночлег, в селе две избы пустуют. Но одна подтекает, а в другой хозяин любит рассказывать, как однажды видел князя. Он и на третью ночь не замолкает.

Седой не улыбнулся.

— Кто здесь могильщик?

— Смотря кто спрашивает. Если родня покойного, то я. Если человек, которому должны за дерево, то не видел такого уже три дня.

Молодой всадник сделал движение к седельной сумке, но женщина коротко остановила его взглядом.

— Ты сегодня хоронил незнакомого старика? — спросила она.

Говорила она низким, чуть охрипшим от дороги голосом. Не приказала, не предложила, а именно спросила. Это я оценил.

— Хоронил.

— Один?

— Пахом помогал спустить. Староста имущество пересчитал при людях. Последнюю землю я сам насыпал.

Она перевела взгляд на седого. Между ними произошло что-то, чего я не понял: седой на секунду замер, будто услышал дурную весть не из моих слов, а из паузы после них.

— Ты уверен, что он был мёртв? — спросил седой.

За один день мне уже достаточно раз приходилось объяснять чужую смерть.

— Я мог ошибиться в цене сапог, — сказал я. — Но тут, поверь, моё ремесло надёжнее.

Седой шагнул вперёд. На его руке под мокрым рукавом блеснула широкая железная пластина. Я не любил людей, которые подходят так близко, когда у меня в руке тяжёлый инструмент, и отступил на полшага.

— Имя, — потребовал он.

— Лука.

— Фамильное прозвание?

— Могильник. Есть ещё обидные, но все длиннее.

— Лука, — произнесла женщина, словно проверяя, как звучит это имя. — Положи заступ на землю. Медленно. Никто не собирается с тобой драться.

— Вы так убедительно это сказали, что я сразу успокоился.

Она ничего не ответила. Седой посмотрел на мой заступ. Молодой всадник уже спешился и неторопливо доставал из сумки тонкую верёвку. Человек, который приехал поговорить, верёвку из седла обычно не вынимает.

По спине текла холодная вода. Между мной и воротами была узкая тропа, справа свежая могила, слева ограда. Молодой всадник держал верёвку так, будто уже решил, что я стану спорить. Я выбрал не худший из путей: поставил заступ на землю перед собой, чтобы у меня оставались свободные руки, и шагнул в сторону открытой калитки, не давая им сразу зажать меня между могил и коней. Женщина заметила движение. Не одобрила, но и не остановила.

— За что? — спросил я. Голос вышел уже без привычной улыбки.

— За того, кого ты закопал, — ответил седой.

— Я его не убивал.

— Ты похоронил человека, из-за смерти которого по дорогам начнут скакать войска, — сказал седой. — Сейчас я хочу выяснить, сделал ты это случайно или слишком хорошо знаешь, что творишь.

Женщина резко повернула к нему голову.

— Твердята. Не здесь.

Он замолчал, но отступать не собирался. Я увидел, как она смотрит на свежую могилу: с досадой, усталостью и чем-то ещё, похожим на страх. Не передо мной. Перед тем, что уже случилось.

— Лука, — сказала женщина. — Я Верея. Ты поедешь с нами. Живым, если станешь слушать. И на своих ногах, если нам не придётся тебя связывать.

— А если не стану?

— Тогда всё равно живым. Только ехать будет гораздо неудобнее.

Я посмотрел на верёвку в руках молодого, на копьё у её седла, на широкие плечи седого богатыря. Под ногами была земля, которой я всю жизнь зарабатывал себе на хлеб. За спиной — могила человека, не имевшего даже имени. Оказывается, и того и другого было недостаточно, чтобы тебя оставили в покое.

Я не стал поднимать заступ. Вместо этого оглянулся на свежую могилу и на пустое место у ворот. Там, за влажными камнями, семь колец всё ещё чуть покачивались без ветра. Я понял, что эти люди боятся не моего острого языка и даже не того, что я могу улизнуть. Их пугало само погребение.

— Назовите его имя, — сказал я. — Тогда решу, насколько вы правы, когда пугаете меня за чужой гроб.

Твердята посмотрел на могилу так, будто узнал место старой битвы. Седая борода на его подбородке дрогнула, когда он втянул воздух. Потом он ответил спокойно, без обычного богатырского величия:

— Кощей. Бессмертный.

Я ждал, что кто-нибудь из них засмеётся. Не засмеялся никто.

— Кощей умер? — спросил я. — Тот самый, который дороги через болота строил?

— И тот, чьим именем в Сухих Слободах детей до сих пор прячут по подвалам, — сказала Верея. — Один и тот же человек.

За рекой снова потянуло гулом. У древнего столба дрогнула вода в выбоине, а мне под левым ребром кольнуло уже без боли. Я посмотрел на молодого воина с верёвкой и вдруг увидел у него возле горла тонкую тёмную линию — как волосок, натянутый между двумя пальцами. Он встряхнулся и потёр шею. Линия пропала. Я не понял, было ли это на самом деле.

— Зачем вы тогда пришли ко мне? — спросил я, ещё стараясь держаться за какой-нибудь обычный смысл.

— Потому что того, кто закончил его погребение, будут искать, — сказала Верея. — Прежде всего те, кто надеется забрать себе то, что он оставил.

Я посмотрел на свои разбитые сапоги. Полдня назад потеря пары добрых сапог казалась мне главной неудачей жизни. Теперь возле моей могилы — нет, чужой могилы — стояла княжеская воительница и говорила так, будто весь мир уже двинулся в Чернотал. Я хотел попросить у неё хотя бы одну спокойную ночь, но за оградой послышался быстрый стук копыт. Не наших трёх. Кто-то скакал из-за реки, не разбирая дороги.

Верея резко подняла голову. Твердята уже потянул меч из ножен, а молодой воин отшагнул ко мне и поднял верёвку выше. Тёмная нить возле его шеи мелькнула вновь — там, где на мокрой шее лежал край плаща. И до меня наконец начало доходить: смерть Кощея закончилась, а неприятности для живых только начинались.

Глава 2. Чёрная нить

Человек, скакавший к погосту, едва не угодил лошадью в канаву. Я узнал его раньше, чем он добрался до ограды: Федот из Заречья всегда ездил так, будто конь задолжал ему деньги и теперь старался уйти от расплаты. Даже дождь не сумел отучить его от этой манеры.

— Могильник! — заорал он, ещё не добравшись до ворот. — Там у брода…

Он увидел Верею с копьём, седого богатыря и молодого дружинника, который держал верёвку, и осёкся. Слова, предназначенные для знакомого человека, плохо выходят изо рта, когда вокруг неизвестно чьи мечи.

— У какого брода? — спросил я.

— У большого. Двое чужих. Утром проехали, обратно поворотили. Говорят, у вас здесь мёртвого старика привезли. Спрашивали, кто хоронит, куда положили. Один меня серебром манил, другой так посмотрел, что я и без серебра рассказывать расхотел.

Твердята выругался себе в бороду. Верея неторопливо взяла повод своего коня.

— Они видели, куда ты поехал?

— Да я из Заречья по дороге. Вдруг видел кто, вдруг нет. Вы кто будете?

— Люди, которым тоже не нравится, что чужие расспрашивают о могилах, — ответила она. — Возвращайся домой. Скажи старосте, пусть ночью никого не пускает к погосту.

— А вы сами здесь чего?

Я хотел бы услышать ответ не меньше Федота. Но женщина посмотрела на него так, как иногда смотрят на плохо закрытую дверь: сама собой она вряд ли исправится, зато времени на неё жалко.

— Служба, — сказала она.

Федот вздохнул. В наших местах это слово объясняло примерно всё, за исключением того, почему людям за службу платят, а соседу за телегу — нет. Он дёрнул повод, конь резко задрал голову. И тут я снова увидел тёмную линию.

Не у Федота. У молодого дружинника, всё ещё стоявшего возле меня.

Чёрный волосок тянулся от его горла вниз, к складке мокрого плаща. Я моргнул. Линия осталась. Она не висела в воздухе, как паутина, а словно была нарисована поверх самой жизни. Краем зрения я видел её ясно; стоило вглядеться прямо — она расплывалась, будто от слёз.

— Эй, — сказал я молодому.

Тот повёл плечом.

— Чего?

— У тебя с шеей порядок?

— У меня с головой порядок. Это тебе полезно бы проверить.

Он говорил нагло, но не со злостью. Видно было, что заставлять людей бояться он ещё не научился, потому и прибавлял к голосу суровости больше, чем требовалось.

Верея поправила крепление копья, не прислушиваясь. Твердята уже осматривал дорогу. Федот двинулся к деревне, молодой дружинник проводил его взглядом и шагнул к своей лошади.

Нить потянулась вместе с ним.

Я смотрел теперь не на горло, а на то, куда он направился. Конь стоял боком к воротам. Ремень, которым под седлом крепилась дорожная сумка, вылез из пряжки и наискось лёг на подпругу. Когда парень ухватился за стремя, свободный конец зацепился за его плащ. Ничего страшного, если стоять спокойно. Но лошадь уже косила глазом на шумные медные кольца, а парень намеревался одним движением вскочить в седло.

Он поставил ногу в стремя. Ремень натянулся.

В тот миг чёрная линия стала толстой, как нитка для обуви, и вдруг указала не вперёд, а вниз — к железному кольцу стремени.

Я успел сделать два шага.

— Не садись!

— Да отстань ты…

Я схватил его за плащ и рванул назад. Он выругался и локтем саданул меня по челюсти. Лошадь шарахнулась от нашей возни. Подпруга провернулась, седло поехало набок, а стремя, в которое парень уже успел перенести вес, нырнуло под лошадиный живот.

Если бы он остался ногой в том кольце, его поволокло бы по камням. И не по гладкой дороге: здесь торчал старый надгробный камень, возле которого я весной сломал две лопаты.

Мы оба полетели в грязь. Парень навалился на меня со всем своим железом, локтем достал до печени, а коленом угодил куда-то между весьма дорогими для меня частями тела.

Нить исчезла.

Лошадь пронеслась через открытые ворота, сделала по дороге несколько нелепых прыжков и остановилась у лужи, словно именно туда с самого начала собиралась. Пустое седло свисало на боку.

Некоторое время никто не говорил. Мне мешал дышать чужой локоть. Молодому дружиннику мешало понять, за что он лежит лицом в мокрой земле.

— Слезь с меня, — попросил я. — Ты тяжелее, чем кажешься.

Он поднялся. Подбородок у него был в глине.

— Ах ты… Ты зачем?!

— Спасал тебе жизнь. Полагаю, можно было сделать это вежливее, но хороших слов у меня под рукой не нашлось.

— Какую жизнь? Ты меня с коня стащил!

— С коня ты ещё не успел. Я тебя стащил с будущей неприятности. Вон она — у лужи стоит.

Твердята дошёл до лошади первым. Поднял свисающее седло, увидел подвернувшийся ремень и присвистнул. Потом подозвал Верею.

— Погляди.

Она присела рядом, тронула пряжку, провела пальцами по сорванному отверстию в коже. Молодой дружинник перестал ругаться.

— Берест, — сказала Верея. — Ты когда подпругу проверял?

— Перед въездом в село.

— Седло снимал?

— Нет.

— Значит, не проверял. Просто посмотрел на него с уважением.

Мне стало приятно, что у неё тоже имеются способы издеваться над людьми, не повышая голоса. Берест открыл рот, хотел возразить, но Твердята поднял повреждённую сумку за лямку. Та оборвалась прямо у него в руке.

— Ещё немного, — сказал старик, — и мы бы по полям собирали тебя мешками. Хватит спорить.

Он посмотрел на меня. Долго, гораздо дольше, чем требовалось для простого спасибо.

— Ты ремень видел?

— Видел, когда он ногу ставил.

— Издали?

— Сначала у него возле горла что-то было. Потом у ремня.

Берест отступил от меня на шаг. Это было даже обидно: только что он хотел меня связать, а теперь смотрел, словно я укусить могу.

— Что было? — спросила Верея.

— Нить. Чёрная. Отсюда, — я показал на собственное горло, — вниз к седлу. Я её и раньше видел, перед вашим приездом. Только тогда решил, что глаза у меня от дождя плохо работают.

Верея посмотрела на Твердяту. Старик не ответил взглядом. Снял с руки мокрую перчатку и потёр переносицу двумя пальцами.

— Сколько раз? — спросил он.

— Дважды. Если считать, когда Берест по собственной глупости чуть не сделался покойником, — три.

— А прежде?

— Прежде я мёртвых видел уже после того, как с ними всё случилось. И, между прочим, предпочёл бы вернуться к этому порядку.

Верея велела Бересту привести коня и самому проверить всю сбрую. Потом отвела меня от погостных ворот, к старой ольхе. Она выбрала место так, чтобы видеть мою деревню и дорогу. Сначала мне показалось, что она просто не доверяет мне. Потом заметил: в этих местах она не знает ничего, кроме того, что успела осмотреть, и всё равно старается не оставлять у себя за спиной ни одного прохода.

— Когда хоронил старика, что с тобой случилось? — спросила она.

— Сапоги промокли окончательно. На этом можно закончить?

— Лука.

Она сказала моё имя без угрозы. Не знаю, почему это подействовало лучше приказа.

Я рассказал про кольца, про укол под ребром и про холодную жилку, которую ощущал до сих пор. Ни к чему хорошему рассказ меня не приближал; с другой стороны, если я стану обманывать людей с конями и мечами, вряд ли сделаю их добрее.

— Железа в ране не было? — спросила Верея.

— У меня нет раны.

— На покойнике.

Я вспомнил крошечный тёмный обломок под его рёбрами. Очень не хотелось произносить это вслух. Слишком уж хорошо тогда совпадали укол, звон колец и люди с верёвкой.

— Было. Маленький кусок. Я не трогал его.

Твердята подошёл неслышно — удивительное дело для человека с такими плечами.

— Правильно сделал, — сказал он.

— Спасибо. Хоть один поступок сегодня одобрили без допроса.

— И больше к той могиле не ходи один.

— Отчего?

— Оттого, что люди сейчас станут умирать за право в неё заглянуть. А ты и так там лишнего насмотрелся.

Вот это было куда неприятнее любых рассказов о проклятиях. Я знал свой погост: Никанор любил считать деньги, Дарья возвращалась к могиле мужа по вечерам, Гришка таскал за ограду сушёные яблоки для птиц. Если сюда приедут вооружённые люди, они сперва испортят жизнь тем, кто ещё жив.

— Я поговорю со старостой, — сказал я. — Здесь не поле для ваших войн.

— Именно потому и увезём тебя, — ответила Верея.

— Не спеши. Я ещё никому не обещал ехать.

— Ты обещал себе прожить до утра? — спросил Твердята.

На такой вопрос неудобно отвечать отрицательно. Я промолчал.

На ночлег мы не остались у меня дома. Верея выбрала большой старостин двор: его окружал крепкий плетень, ворота запирались изнутри на дубовый брус, а чердак позволял смотреть на дорогу через маленькое слуховое окно. Никанор сначала хотел возмутиться. Потом увидел оружие и решил возмутиться после завтрака.

Мой мешок с чистой рубахой, ножом, ножницами для верёвок и кошелём принесла Дарья. Гришку она оставила дома, чему я был рад, пока не узнал, что мальчишка уже успел рассказать половине деревни, будто меня забрали за смерть великого царя.

— Я не говорил «за смерть», — попробовал я возразить.

— Ему семнадцать раз велели не подслушивать, — ответила Дарья. — Он и подслушал все семнадцать. Скажи лучше, тебя отпустят?

— Отпустят. Правда, пока не сказали куда.

Она принялась застёгивать мой дорожный мешок, хотя я сделал это сам. Потом остановилась, расправила у края старого полотна стёршуюся нитку и вздохнула.

— Я ещё днём говорила тебе: хороший человек тот старик был или нет, всё равно похоронить его надо. Теперь думаю, может, глупость сказала.