Ночная ярмарка чудес

— Тело, вещь и два свидетеля, — произнесла она так тихо, что услышали только стоявшие на помосте.

Ярина насторожилась.

— Что?

— Старое правило возврата. Не действующее.

— Почему?

— Потому что его некому исполнить.

— Вы распорядительница.

— Я закрываю сделки, а не возвращаю цену.

— Кто возвращал раньше?

Тихора коснулась первого пузырька на шее. В золотом дыму снова появились детские пальцы. На этот раз они не завязывали узел, а развязывали.

— Не помню, — сказала она.

Честное признание прозвучало страшнее очередной ярмарочной уловки.

Неда пошатнулась. Ярина успела подхватить её и усадила прямо на край помоста. Пульс под пальцами сбивался после каждого шестого удара.

— Соня, в моей сумке синий мешочек. Достань три сухих цветка боярышника.

Соня нашла мешочек, отсчитала цветы и положила Недe на язык. Старуха попыталась выплюнуть.

— Жуй, — приказала Ярина. — Не глотай сразу.

— Ты кто такая, чтобы мне приказывать?

Слова ударили больнее, чем Ярина ожидала. Три года назад, после похорон Мирона, Неда прожила у неё почти месяц. Вместе они пересаживали мяту, спорили о соли в похлёбке, штопали рубахи. Неда знала, где в доме скрипит ступенька и какую чашку Ярина прячет от гостей. Теперь перед ней сидела женщина, для которой ничего этого не случилось.

Ярина заставила себя не отвести взгляд.

— Я травница. Ты пришла ко мне за помощью утром. Сейчас твоё сердце бьётся неровно. Пожуй цветы, а потом можешь снова на меня сердиться.

Неда подчинилась не памяти, а уверенности голоса. После нескольких вдохов дрожь в её руках ослабла.

— Пустырник нельзя ей сейчас, — сказала Ярина громко, чтобы слышал писарь. — Утром она приняла слишком много. Потеряв назначение, она могла выпить ещё и умереть. Украденный год — не картинка в банке. Это знание, от которого зависит тело сегодня.

Стеклянная чаша с Недовой памятью опустилась. Корневая чаша с домом поднялась почти до ветвей. Весы наконец признали тяжесть последствий — или всего лишь тяжесть нового имущества. Ярина не знала, что хуже.

Писарь посмотрел на дощечку.

— Два открытых года покрывают полное исцеление до следующего семилетия.

Радомир шагнул к чаше и смахнул из неё свою зерновую мерку. Та упала на помост, раскололась по старой трещине. Земля, щепа, груша и пустырник рассыпались по обе стороны межи.

— Я отзываю просьбу, — сказал он. — Целиком. Без хранения, без замены, без отсрочки.

Золотая линия на его руке вспыхнула. Радомир вскрикнул, но не отступил.

— Названное намерение нельзя отозвать после взвешивания, — объявил писарь.

— Тогда я не отзываю намерение спасти дочь. Я отзываю ваш способ.

— Способ входит в чудо.

— Нет, — сказала Соня. Она встала рядом с отцом. — Чудо обещало моё здоровье. Кражу вы спрятали в цене. Мы разделяем их сейчас.

Чаши задрожали. По белым опорам побежали тонкие трещины, будто весы не умели удерживать отдельно желание и способ его исполнения.

Тихора подняла обе руки.

— Взвешивание приостанавливается до третьей звезды. Открытые годы остаются при весах. Вещи-свидетели не выносить. Покупатель и получатель не могут покинуть ярмарку. Возражающая совладелица обязана представить основание разделения просьбы и цены.

— Какое основание? — спросила Ярина.

— Названное до сделки или сохранённое в старом праве этой земли.

— А если не представлю?

— Годы будут приняты. Чудо исполнено. Дом и сад перейдут ярмарке в меру названной доли.

— Если представлю?

— Весы отделят просьбу от цены и рассмотрят их заново.

Над шатром зажглась ещё одна звезда. До третьей оставалось меньше часа.

Ярина посмотрела на расколотую мерку. На внутренней стороне одной половины проступили тёмные зарубки. Их делал дед, когда делил урожай между двумя дворами. Рядом были вырезаны буквы, забитые мукой и временем. Ярина различила только начало: «Вода общая…»

Документ о старом праве мог лежать в сундуке Велемира. Радомир отдал сундук писарю, но ещё не поставил на весы. А дом, где хранились другие записи, стоял по ту сторону ярмарочной дороги.

— Мне нужен доступ к усадьбе, — сказала Ярина.

— Возражающая сторона может осмотреть имущество, — ответила Тихора. — До третьей звезды.

— И вещи при нём?

— Только те, что не внесены как свидетели цены.

Ярина подняла половину мерки с зарубками.

— Эта расколота и сброшена покупателем.

— Значит, пока ничья.

— Хорошо. Я беру ничью половину.

Писарь открыл рот, но Тихора остановила его взглядом.

Путята указал на две стеклянные чаши.

— А наши дети и старики останутся здесь?

— Банки останутся, — сказала Ярина. — Вы тоже. Не позволяй никому закрыть воск или вынуть вещи. Лада — второй свидетель Неды. Соня, следи за её сердцем: если губы посинеют или она перестанет отвечать, зови меня через любой ярмарочный колокол.

— Я пойду с тобой, — сказал Радомир.

Золотая линия на его плече натянулась к весам и не дала сделать шага.

— Не пойдёшь.

— Сундук мой.

— Поэтому скажешь писарю выдать его на осмотр совладельцу.

Радомир посмотрел на расколотую мерку, потом на Неду, которая всё ещё жевала боярышник и исподлобья следила за незнакомой травницей.

— Ярина, я не знал.

— Ты согласился на неизвестное недостающее.

— Я думал, возьмут у меня.

— Ты не спросил.

— Да.

Он произнёс это без оправдания. Ярина могла бы ударить ещё раз, перечислить всё, о чём предупреждала, но третья звезда не стала бы ждать окончания семейной ссоры.

— Потом, — сказала она. — Если сохраним то, что помнить.

Неда подняла голову.

— Мирон правда не придёт?

Ярина опустилась перед ней на колени.

— Сегодня — нет.

— А завтра?

— Я расскажу тебе, когда верну то, что поможет услышать.

— Ты обещаешь?

Перед глазами Ярины стоял зелёно-серый дым. Она не имела права обещать чужую память, пока не знала, как открыть банку.

— Обещаю не позволить им назвать твою жизнь своей ценой, — сказала она.

Неда недовольно поджала губы.

— Слишком хитрые слова.

— Других честных у меня сейчас нет.

Старуха подумала и кивнула.

Ярина встала. В одной руке у неё была половина семейной мерки, в другой — лист пустырника. Обычная трава, которую любой деревенский ребёнок узнавал у канавы, стала доказательством целого украденного года. Неда забыла её имя, но сердце всё ещё жило по назначению, данному после смерти Мирона. Тело хранило след. Ножницы хранили прикосновения. Лада и Ярина хранили сегодняшний отъём.

Тело, вещь и два свидетеля.

Старое правило существовало. Кто-то убрал из него не слова, а человека, способного исполнить возврат. Возможно, Тихора сама когда-то умела развязывать корневые нити и заплатила именно этим годом за право распоряжаться ярмаркой.

Чтобы спасти Жданека и Неду, мало было доказать кражу. Нужно было вернуть распорядительнице её собственное забытое правило или найти его запись в доме, который Радомир уже поставил на весы.

Ярина спрыгнула с помоста. За спиной чаши снова начали тихо постукивать. Два чужих года висели над головами, как созревшие плоды, и ярмарка уже считала их своими.

До третьей звезды ей предстояло доказать, что дом на двух межах помнил закон лучше тех, кто им торговал.

Глава 5. Дом на двух межах

От весов к усадьбе вела дорога, которой не было днём.

Она шла поверх ярмарочных рядов узким настилом из серых досок. Внизу торговались за молодость, удачу и голоса умерших, а Ярина ступала над вывесками, прижимая к боку половину расколотой мерки. Лист пустырника она завернула в платок и убрала отдельно. После случившегося у весов даже сухая трава казалась не лекарством, а чьим-то показанием.

Писарь послал с ней берестяного стража. Тот не разговаривал. Из прорезей маски смотрели спокойные человеческие глаза, но при каждом шаге из его дубинки вырастал новый лист, а старый засыхал и падал. Ярина считала листья вместо минут. До третьей звезды могло остаться сорок, а могло двадцать.

Настил вывел её к саду. Ярмарочная дорога рассекала грядки ровной каменной полосой. Спасённые кусты зверобоя лежали под влажной тканью, повреждённый куст темнел у плиты. Дом за ним выглядел чужим. На западной половине окон горел янтарный свет, на восточной — синий. По коньку крыши тянулась золотая черта, повторяя старую межу в земле.

— Этого не было, — сказала Ярина.

Страж постучал дубинкой по дороге. На ближайшей плите выступили слова: «Выставленное показывает делимость».

— Дом неделим, — ответила она.

На плите появилась новая строка: «Названная половина должна быть видна».

— Видна — не значит существует.

Страж снова стукнул, но надпись не изменилась.

Калитка пропустила Ярину и захлопнулась перед ним. Знак круга с тремя корнями на доске был рассечён пополам. Страж попробовал толкнуть створку. Дерево не поддалось.

Ярина невольно улыбнулась.

— Дом тебя не признаёт.

Он указал на мерку в её руке, потом на замок. Она поняла: вещь из дома дала ей право войти, а ярмарочному стражу — нет.

— Оставайся. Если начнёшь ломать, позову свидетелей.

Страж опустил дубинку. Листья на ней продолжили отмерять время.

В сенях пахло золой, сушёными яблоками и сырой землёй, которую натаскали с ярмарочной дороги. Ярина закрыла дверь на засов. Золотая линия над потолком разделяла дом не по стене: проходила через полку, печь, край большого стола. Так никто не делил жильё. Западная комната принадлежала Радомиру по уговору последних лет, но печью пользовались вместе, воду носили из одного колодца, крышу чинили с одной лестницы.

На столе стояли две глиняные миски. Одна светилась янтарём, другая синим. Между ними лежала ложка, рассечённая золотой полосой вдоль ручки.

Ярина смахнула миски на пол. Они не разбились, а превратились в серую пыль. Ложка осталась обычной деревянной ложкой.

— Вот и вся делимость, — сказала она дому.

Дом скрипнул верхней балкой.

Сундука Велемира в западной комнате не было. На его месте остался светлый прямоугольник и четыре вмятины от ножек. Ярина опустилась на колени. В одной вмятине блестела серая пыль, такая же, как на застёжке деревенской книги. Писарь уже забрал сундук, но след от него мог быть вещью-свидетелем — свидетельством не человека, а места.

Она приложила к вмятине расколотую мерку. Тёмные зарубки на дереве налились влагой. Буквы проступили яснее: «Вода общая, плод поровну».

Этого хватало для колодца и старых груш, но не для дома. Ярина провела пальцем по дощатому полу. Отец рассказывал, что дед Велемир спрятал первый уговор под порогом, когда чиновник соседнего удела потребовал выбрать одну сторону границы. Тогда семья отказалась, потому что выбор лишал вторую ветвь воды.

У западной двери порог был новый. Радомир сменил его пять лет назад, после того как старый прогнил. Ярина помнила спор: она хотела дуб, он принёс сосну, потому что не собирался ждать телегу из города. Старую доску пустили на растопку.

Она закрыла глаза и восстановила тот день. Радомир выдёргивал ржавые гвозди. Соня, ещё здоровая, сидела на ступеньке и строгала щепку. Под доской нашли медную монету, два высохших боба и свернутую бересту. Бересту Радомир назвал трухой. Ярина отнесла её в восточную комнату, чтобы потом разобрать, и забыла среди материнских тетрадей.

Золотая линия пересекала дверь восточной комнаты. Когда Ярина взялась за ручку, синий огонь вспыхнул и обжёг ладонь. На дереве появились слова: «Не входит в названную долю».

— Я совладелица неназванной доли.

Огонь не погас.

Она подняла половину мерки. Зарубки на ней совпали с насечками на косяке: по ним когда-то отмечали рост детей обеих семей. Дерево в её руке потяжелело, дверь открылась.

Материнские тетради стояли в нижнем ящике шкафа. Ярина вытащила их все, чихая от пыли. Между записями о родах коров, сборах трав и долгах соседей лежала береста, ломкая по краям. Строки на ней выцвели. Она поднесла её к синему свету, затем к янтарному, но каждый показывал только половину букв.

Ярина положила бересту поперёк золотой линии на полу.

Текст проступил целиком.

«Дом поставлен Велимиром и братом его Остратом над старою межою, дабы вода, печь и кров служили обеим ветвям. Ни одна ветвь не продаёт доли чужому без слова другой. Если одна просит спасения у Корня, другая называет меру, дабы просьба не стала ценой невольного. Вода общая, плод поровну, память каждому своя».

Под строками стояли два отпечатка ладоней. Один широкий, с кривым мизинцем, другой узкий. Между ними был вдавлен круг без корней.

Ярина перечитала последний ряд.

Память каждому своя.

Не запрет на чудо. Не отказ от помощи. Старый уговор разделял просьбу и цену именно так, как требовала Тихора. Велимир и Острат уже сталкивались с ярмаркой и заранее защитили потомков.

Почему же никто не помнил?

Она перевернула бересту. На обороте темнело пятно, похожее на след воска. К нему прилип короткий рыжий волос и крупинка соли. Рядом была процарапана дата — семь ярмарок назад.

Сорок девять лет. Велимир тогда был молод. Значит, ярмарка приходила к этому дому не впервые и прежний спор закончился правилом, которое нынешние торговцы либо забыли, либо предпочли не читать.

Снаружи ударила дубинка. На двери возникла надпись: «Осталась четверть срока».

Ярина свернула бересту вместе с половиной мерки и сунула за пазуху. Но сундук Велемира всё ещё был у писаря. В нём могли лежать продолжение уговора и вещи, через которые торговцы доберутся до Радомира. Оставить его означало позволить им открыть ещё один год, если двух украденных окажется мало.

Она вышла в сени. Золотая линия на потолке стала шире. Теперь западная половина дома казалась дальше, чем прежде, словно между комнатами вытягивался коридор. Дверь, до которой было три шага, отступила на десять.

Ярина шагнула. Пол под ногами поплыл назад.

— Дом не делится, — сказала она и поставила ногу на золотую черту.

Боль прошла от пятки до затылка. Перед глазами вспыхнул чужой вечер: Велимир и Острат сидели по разные стороны стола, между ними стояла банка с серебряным дымом. Молодая женщина держала на руках ребёнка. Кто-то за дверью говорил, что одного года хватит на спасение от горячки.

Видение исчезло. Ярина стояла на колене, вцепившись в половицу. Золотая линия под ладонью пульсировала.

Дом помнил прежнюю сделку.

— Покажи, что было дальше.

Линия обожгла сильнее. Ярина увидела две ладони на бересте, круг без корней и Тихору — моложе или просто с живым взглядом. На её шее не было пузырьков. Она развязывала корневую нить на банке и говорила: «Просьба принадлежит просящему. Цена — только дающему».

Потом Велимир разбил печать круга с тремя корнями. Не уничтожил ярмарку — отделил один корень от двух других. Серебряный дым вернулся к человеку за дверью. Ребёнок на руках женщины остался больным.

Последняя картина была самой короткой: Острат нёс ребёнка через снег к лекарю. Велимир поддерживал женщину. Они не получили чуда, но вышли вместе.

Ярина отдёрнула руку.

Теперь она знала, что старое право не было красивой фразой. Его уже исполняли. Тихора умела возвращать память до того, как отдала этот год службе.

В западной комнате что-то тяжело упало.

Ярина преодолела растянувшийся коридор, держась за стену. У окна стоял сундук Велемира.

Его не было минуту назад.

Теперь он занимал прежнее место, но вокруг ножек вился золотой корень. Крышка была приоткрыта. Внутри лежали рубахи, связка писем и детская деревянная дощечка с выжженной буквой «Р». Поверх вещей белела записка писаря: «Имущество доставлено для осмотра. Изъятие считается согласием на включение в цену».

Ловушка была слишком явной. Писарь разрешил осмотр, но надеялся, что Ярина возьмёт письмо или дощечку и тем подтвердит право ярмарки на весь сундук.

Она не коснулась ни одной вещи. Принесла со стола две длинные кочерги, подцепила ими связку писем и разложила листы на полу, не вынося из сундука окончательно. Страж за дверью ударил один раз, но калитку не пересёк.

Письма принадлежали Велимиру. Большинство были хозяйственными: о покупке телёнка, починке крыши, долгах за муку. В нижнем конверте Ярина увидела знакомый круг без корней. Раздвинула края кочергами.

«Распорядительнице Тихоре от владельцев дома на двух межах», — начиналось письмо.

Дальше Велимир подтверждал уговор: никакой срок нельзя назвать за другого человека, вещь свидетельствует только дни прикосновения, получатель чуда вправе отказаться, а при споре просьбу отделяют от цены до решения. Внизу стояла приписка рукой Тихоры: «Принято на семь открытий Корня».

Семь открытий истекали сегодня.

Вот почему мерщик спешил выставить дом до рассвета. Старое право ещё действовало эту ночь, а со следующей ярмарки исчезло бы само. Кто-то знал срок и выбрал усадьбу не только ради земли.

Ярина запомнила письмо строка за строкой. Забрать его нельзя. Но можно принести свидетелей сюда.

Она оглянулась на окно. За стеклом стоял берестяной страж. Рядом с ним появилась Лада.

Девочка тяжело дышала, будто бежала всю дорогу.

— Неда-бабушка хуже! — крикнула она через стекло. — И у чаши вырос воск!

Ярина распахнула окно.

— Тихора где?

— Держит чашу. Сказала позвать тебя.

— Видишь письма на полу?

Лада вытянула шею.

— Вижу.

— Позови второго человека, который умеет читать.

— Берест умеет.

— Не Береста. Он принёс ярмарке деревенскую книгу.

Девочка задумалась.

— Учительница Злата у палатки молодости.

— Веди её сюда. Ничего не трогайте. Прочитаете письмо вслух друг другу через окно. Потом идите к весам и повторите.

— А ты?

— Понесу основание.

Ярина показала бересту за пазухой.

Страж ударил дубинкой. На подоконнике выступили слова: «Изъятие домашней записи включает дом в цену».

— Она была в моей половине, — сказала Ярина.

«Дом един».

— Наконец-то мы согласны.

Надпись исчезла. Золотая черта на крыше дрогнула.

Если дом един, Радомир не мог продать западную половину отдельно. Если дом делим, Ярина имела право вынести запись из своей части. Ярмарка сама загнала себя между двумя названиями.

Ярина вышла через дверь. Страж поднял дубинку, преграждая дорогу. На коре возникло: «Вернуть запись».

— Сначала реши, чей дом.

«Выставлена западная доля».

— Тогда запись из восточной не ваша.

«Печь, вода и кров общие».

— Значит, доля неотделима без моего слова.

Листья на дубинке разом осыпались. Страж остался с голой веткой и отступил.

Ярина побежала по серому настилу. Внизу ярмарка больше не казалась праздником. У лавок люди выворачивали карманы, требовали показать принятые вещи, звали родных по именам. Торговцы закрывали пологи. От центрального шатра к воротам двигались берестяные стражи.

Над весами горели две звезды. Третья проступала бледным пятном.

Когда Ярина добралась до помоста, Неда лежала на боку, подложив ладонь под щёку. Соня держала её запястье. Путята прижимал обе банки к краям чаш, не давая золотому воску сомкнуться на горлышках. Радомир стоял на коленях: метка дошла до шеи.

— Нашла? — спросил он.

Ярина развернула бересту на расколотой зерновой мерке. Две половины дерева сошлись под ней, и надпись стала видна всем.

Тихора прочитала молча. Первый пузырёк на её шее треснул.

Из него вытекла не жидкость, а память: молодые руки над серебряной банкой, голос Велимира, больной ребёнок, круг без корней. Тихора качнулась и ухватилась за весы.

— Семь открытий, — сказала Ярина. — Нынешнее седьмое. Уговор действует до рассвета. Ни одна ветвь не продаёт дом без другой. Просьба не становится ценой невольного. Память каждому своя.

— Оттисков владельцев недостаточно, — вмешался писарь. — Нужна запись распорядителя.

— Она в сундуке. Два свидетеля читают её сейчас.

— Письмо не вынесено к весам.

— Потому что вы объявили изъятие согласием на продажу. Но правило возврата требует свидетелей, а не перенос вещи.

Тихора подняла голову. В её глазах впервые было не пустое спокойствие, а узнавание.

— Просьба принадлежит просящему, — произнесла она. — Цена — только дающему.

Корневая чаша с землёй рухнула на помост. Стеклянные чаши с годами взлетели вверх, и воск отступил от горлышек.

Радомир упал на руки. Золотая метка на шее погасла, оставив серый ожог.

— Сделка разделена, — объявила Тихора. — Дом и сад не могут быть приняты без слова обеих ветвей. Годы Жданека и Неды не могут быть ценой просьбы Радомира.

Путята вскрикнул от облегчения.

— Возвращайте их.

Тихора посмотрела на треснувший пузырёк.

— Разделение не есть возврат. Банки больше не принадлежат сделке, но нити всё ещё завязаны мерщиком.

— Вы вспомнили, как развязывать, — сказала Ярина.

— Одно движение. Не весь порядок.

— Значит, найдём остальное.

У края помоста появился мерщик Лосвий. В одной руке он держал Мироновы ножницы, хотя минуту назад они висели над чашей. В другой — деревянную лошадку Жданека.

— Ищите быстро, — сказал он. — Вещь без свидетеля помнит лишь прикосновение. А свидетели иногда забывают.

Он сомкнул ножницы на золотых нитях.

Ярина бросилась к нему, но между ними выросла стена из корней. За ней Лосвий исчез вместе с обеими вещами.

Третья звезда вспыхнула полностью.

Два украденных года больше не оплачивали Сонино чудо. Дом остался у родичей на равных правах. Но без ножниц и лошадки вернуть память было нельзя.

Ярина прижала к груди старый уговор. Теперь она знала закон.

Следующим нужно было вернуть его свидетелей.

Глава 6. Вещь-свидетель

Корни опали на помост, едва Лосвий исчез.

Они не ушли в землю и не рассыпались трухой. Толстые, белёсые, они лежали между весами и толпой, медленно свиваясь в кольца, будто слепые черви искали нору. На срезах блестел золотой сок. Там, где капля касалась доски, проступал крошечный круг с тремя отростками.

Ярина перескочила через ближайший корень.

— Куда он мог уйти?

Тихора смотрела на пустое место за стеной. Треснувший пузырёк на её шее продолжал выпускать тонкую золотую струйку. Струйка тянулась к её виску, но не входила в кожу, а растекалась по щеке холодным светом.

— Служитель идёт туда, где его мера, — сказала она.

— Где мера Лосвия?

— Не помню.

Ярина схватила её за запястье.

— Тогда вспоминай не место. Вспоминай руки. Он перерезал нити. Зачем?

Тихора посмотрела на пальцы Ярины, потом на собственную ладонь. Медленно согнула большой палец, прижала его к безымянному и сделала движение, словно затягивала невидимый узел.

— Связанная нить ведёт от вещи к году. Разрезанная ведёт от года к вещи.

— Это одно и то же.

— Для человека — да. Для Корня — нет.

Корни под ногами качнулись разом. Один обвил ножку весов и потянул. Путята подхватил банку Жданека, Соня — банку Неды. Золотой дым внутри обеих метнулся к стеклу, словно услышал знакомый голос.

— Он уносит вещи, чтобы спрятать годы? — спросила Соня.

— Чтобы открыть их заново, — ответила Тихора. — После разреза прежний хозяин больше не удерживает вход. Первый, кто назовёт срок над вещью, станет свидетелем вместо него.

Ярина отпустила её руку.

До этой минуты она думала, что Лосвий украл ножницы и лошадку ради торга. Без них нельзя было вернуть память, значит, можно было заставить Путяту и Неду согласиться на любую цену. Но мерщику не требовалось согласие. Он собирался снова открыть уже вынутые годы и переписать их так, чтобы вещь свидетельствовала не о Жданеке и Неде, а о том, кого назовёт он.

— Он может отдать Жданеков год другому человеку?

— Год нельзя отдать другому, — сказала Тихора. — Можно назвать другого владельца вещи. Тогда память попытается узнать чужое тело. Не узнает. Разорвётся на дни, которые ярмарка примет россыпью.

— И что будет с Жданеком?

Тихора коснулась второго пустого пузырька.

— Он останется без года. Но доказать, чей это год, станет труднее.

Путята выругался и прижал банку к груди.

— Где этот мерзавец?

Никто не ответил. Ярина оглядела ярмарку.

После третьей звезды проходы переменились. Ещё недавно от весов было видно ворота, шатёр лекаря, ряды тканей и круглую печь, в которой пекли хлеб с любым выбранным вкусом. Теперь палатки стояли плотнее. Пологи касались друг друга, огни висели низко, и каждый проход раздваивался через пять шагов. Над одним рядом серебряными буквами горело «Утраченное», над другим — «Неназванное», над третьим не было вывески вовсе. Люди метались между лавками и возвращались к весам с противоположной стороны.

Лосвий был мерщиком. Он знал, как ярмарка складывает расстояния.