Ночная ярмарка чудес

Ярина — нет.

Зато она знала вещи.

— Неда, — позвала она.

Старая женщина лежала у основания помоста, укрытая Путятиным кафтаном. Её лицо осунулось. Она по-прежнему не узнавала ни Ярину, ни Ладу, зато всё время поворачивала голову к пустому месту у пояса, где прежде висели Мироновы ножницы.

Ярина опустилась рядом.

— Твои руки помнят ножницы?

— Чьи? — насторожилась Неда.

— Твои. Не спрашиваю, помнишь ли ты человека. Покажи, как ты срезаешь нитку с мешка.

— Я не девка на побегушках.

— Знаю. Поэтому сделаешь лучше меня.

Она протянула Неде стебель зверобоя из своей сумки. Нижние листья помялись, но верхушка сохранила пять жёлтых цветков. Неда взяла стебель левой рукой. Правая сама потянулась к поясу, пальцы раскрылись на ширину маленьких ножниц и дважды сжались.

Неда удивлённо посмотрела на пустую руку.

— Были тут.

— Куда они тянут?

— Железо никуда не тянет.

— Закрой глаза. Представь, что режешь стебель. Не вспоминай. Просто сделай.

Неда провела сложенными пальцами поперёк зверобоя. На втором движении золотой дым в её банке ударился о стенку. Соня едва удержала сосуд. Тонкая светлая нить выползла из-под крышки, обвила Недино запястье и протянулась над ярмаркой.

Она вела не в один из проходов, а вверх, к подвешенным огням. Там разделялась на десятки коротких отростков, каждый уходил к лавке, где лежали ножи, иглы, ключи или садовые ножницы.

— Железо зовёт железо, — сказала Тихора. — Этого мало.

Ярина вложила стебель между Нединых пальцев.

— Что ты резала последним?

Старуха поморщилась.

— Не знаю.

— Тело знает. Сожми пальцы.

Неда послушалась. На зелёной кожице осталась вмятина, слишком близко к цветкам. Так срезали не для сушки и не для настоя. Так отрезали один цветущий конец, чтобы вложить куда-то маленькое.

Лада ахнула:

— Она Мирону в могилу клала зверобой. Я видела. Бабушка сказала, чтоб он дорогу домой не потерял.

Неда открыла глаза.

— Какая могила? Мирон у сестры гостит.

Лада закусила губу, но не отвела взгляд.

— Руки не забыли, бабушка.

Светлая нить задрожала. Все ложные ответвления лопнули, кроме одного. Оно уходило к тёмному проходу между лавкой ключей и балаганом, где куклы спорили голосами зрителей.

— Пойдём по ней, — сказала Ярина.

— Я с тобой, — Соня поставила банку Неды рядом с Жданековой.

Радомир поднялся с колен. Серый ожог на его шее налился кровью.

— Ты останешься у весов, — сказала Ярина.

— Он украл вещи из-за моей сделки.

— И потому ты будешь держать банки открытыми. Если Лосвий назовёт новый срок, нить дёрнется. Не давай воску закрыть горлышки.

— Я могу идти.

— Можешь. А Соня может остаться здесь и смотреть, как ты снова выбираешь за неё.

Радомир вскинул голову. Соня не вступилась за него. Она взяла отца за руку и положила его ладонь на банку Жданека.

— Держи, папа.

Он хотел спорить, но золотой дым обвил его пальцы. Радомир стиснул стекло обеими руками.

С Яриной пошли Соня и Лада. Путята остался при банках вторым свидетелем, Тихора — у весов, чтобы не дать писарю возобновить сделку. Жданек сидел рядом с отцом и вырезал ногтем лошадиную голову на мягком воске. Он не помнил своей игрушки, но всякий раз, когда линия от банки вздрагивала, его большой палец гладил невидимую гриву.

Неда хотела подняться сама. Ноги не удержали её. Ярина велела Ладе взять бабушкину руку и вести, не таща. Старуха прошла первые ступени боком, как человек, спускающийся в темноте по знакомой лестнице. Светлая нить тянулась от её запястья к проходу.

У первой развилки она ушла направо. Ярина повернула за ней и оказалась перед теми же весами.

— Мы не поворачивали назад, — сказала Соня.

— Здесь расстояние служит лавкам, — ответила Ярина. — Значит, нельзя идти к месту.

Она посмотрела на Недины пальцы. Те всё ещё сжимались, отрезая цветок для мёртвого мужа.

— Надо идти к поступку.

— Как?

Ярина сняла с плеча сумку и отдала Соне.

— Лосвий назвал вещи товаром. Мы называем их тем, чем они были.

Она шагнула в тот же проход и громко произнесла:

— Эти ножницы срезали зверобой для Мироновой могилы.

Палатки качнулись. Проход не замкнулся, но впереди выросла лавка с десятками погребальных венков. Продавщица в белом протянула Неде венок из свежих васильков.

— Для мужа, который скоро вернётся, — сладко сказала она. — Один день памяти, и он найдёт дорогу.

Неда потянулась к цветам.

Лада обняла её руку.

— Он не вернётся, бабушка.

— Что ты понимаешь?

— Я была с тобой, когда землю бросали. Ты три горсти бросила, а четвёртую зажала и домой унесла. Она в синей чашке у печи стоит.

Неда побледнела. В её памяти не было похорон, но где-то дома действительно стояла чашка с кладбищенской землёй. Вещь, которой Лосвий не коснулся, подтверждала Ладины слова.

Неда отвернулась от венка.

Лавка сжалась до ширины щели. Они прошли боком и очутились под низким полотняным навесом. Здесь висели потерянные рукавицы, одиночные серьги, детские башмаки, гребни с волосами и ключи без замков. К каждой вещи была привязана золотая нить. Нити уходили в потолок, переплетались там и спускались к закрытой двери.

— Сколько же их, — прошептала Соня.

— Это только вещи, — сказала Ярина. — Не все открыты.

— Откуда знаешь?

— Открытые зовут тело.

Она показала на Недину руку. Та тянулась лишь к двери. Остальные предметы оставались немыми. Но при виде детского красного башмака Ярина подумала о людях, которые ещё не знали, что какая-то их потеря лежит на ярмарке и ждёт голоса служителя.

На двери не было ручки. Вместо неё в дерево врезали круглую медную чашу. В чаше лежал комок серой пыли.

Соня наклонилась.

— Такая же была на застёжке деревенской книги.

Ярина коснулась пыли кончиком зверобоя. Стебель сразу поседел и рассыпался.

На двери выступила надпись: «Назови утраченное».

— Ножницы, — сказала Лада.

Надпись не изменилась.

— Мироновы ножницы, — сказала Неда неуверенно.

Дверь осталась закрыта.

Ярина поняла ловушку. Ярмарка просила не название вещи. Ей нужна была утрата, которую можно положить на весы.

— Год Неды после смерти мужа, — произнесла Соня.

Медная чаша потемнела. За дверью послышался щелчок ножниц.

— Не называй больше, — остановила её Ярина. — Она не отдаёт этот год. Мы пришли за ним.

— Тогда что отвечать?

Ярина вспомнила старый уговор: просьба принадлежит просящему, цена — только дающему. Ярмарка заставляла человека строить каждую фразу как сделку. Даже у запертой двери нельзя было небрежно назвать чужое утраченным: сказанное превращалось в согласие считать утрату свершившейся.

Она положила расколотую половину мерки на край чаши.

— Утрачено право Лосвия решать за владельцев.

Серая пыль взвилась. Дверь распахнулась внутрь.

За ней не оказалось ни комнаты, ни Лосвия. Ступени уходили вниз, под ярмарочную дорогу. Светлая нить скользила по ним, цепляясь за края. На стенах торчали корни, гладкие от множества ладоней.

Неда остановилась.

— Там земля.

— Да.

— Мирон в земле.

— Мирон — на деревенском погосте. А ножницы внизу.

— Откуда мне знать, что ты не ведёшь меня к нему?

Ярина могла сказать правду: Неда сама учила её отличать корень валерьяны от ядовитого веха, сама держала свет во время первых ночных родов, сама после смерти Мирона пришла за пустырником и попросила не жалеть горького. Но для Неды всего этого не существовало. Свидетельство Ярины было рассказом незнакомой женщины.

Лада достала из кармана маленький клубок льняной нити.

— Ты дала мне утром, — сказала она бабушке. — Велела пометить дорогу домой, если ярмарка начнёт путать тропы.

Неда потрогала клубок.

На нитке через равные промежутки были завязаны двойные узлы. Неда вязала такие на мешках с разными травами: один узел — листья, два — цветы, три — корни. Лада ещё не умела затягивать их ровно.

— Моя работа, — пробормотала Неда.

— Твоя. Ты собиралась вернуться домой. Значит, вниз за Мироном не шла.

Неда взяла свободный конец и обвязала вокруг запястья внучки.

— Иди впереди. Только не дёргай.

Лестница была длиннее, чем позволяла глубина ярмарочной дороги. После тридцатой ступени воздух стал сырым. После пятидесятой сверху уже не было видно света. Ярина считала повороты и оставляла на корнях крупинки соли, но, оглядываясь, видела их впереди. Тогда перестала метить место и стала вслух перечислять сделанное.

— Мы вошли за ножницами Неды и лошадкой Жданека. Неда идёт сама. Лада держит её за руку. Соня несёт мою сумку. Никто не отдаёт память.

На каждом повторе стены отступали на ладонь.

Внизу застучал молоток.

Они вышли в круглое подземелье. Посреди него рос корень толщиной с мельничный жернов. Его сердцевина была выдолблена, как стол. Лосвий стоял у стола спиной к лестнице. Мироновы ножницы он воткнул в древесину, одну рукоять обвязал золотой нитью, другую — серой. Деревянная лошадка лежала рядом в медном обруче. Перед Лосвием сидел мальчик из Дальних Выселок — тот самый, которого Радомир видел здоровым.

Обе его ноги теперь были одинаковой длины. Но правый сапог стоял вывернутым наружу, будто тело помнило прежнюю походку.

— Руку на игрушку, — велел Лосвий.

Мальчик не послушался.

— Она не моя.

— Здесь твоё исцеление. Если хочешь его сохранить, назови своим всё, что лежит в обруче.

Рядом с мальчиком стоял мужчина в дорогом дорожном кафтане. Наверное, отец. Он держал сына за плечо так крепко, что пальцы побелели.

— Делай, Ратко. Поле уже отдано. Я не позволю, чтобы они забрали твою ногу обратно из-за чужой ссоры.

— Лошадка не моя.

— Скажи два слова.

Ярина ступила с последней ступени.

— И останется вором на весь сохранённый год.

Лосвий не обернулся. Он провёл ногтем по серой нити. Ножницы дрогнули в древесине, Недина рука судорожно сжалась.

— Пришли всё-таки, — сказал мерщик. — Вещь хорошо ведёт тело. Жалко, люди редко слушают руки.

Отец Ратко заслонил сына.

— Не мешайте. Нам обещали закрепить чудо.

— Чем?

— Доплатой ярмарки.

— Годом девятилетнего Жданека. Его украли через эту лошадку.

Мужчина посмотрел на игрушку. Потом на Лосвия.

— Вы сказали, память бесхозная.

— Разрезанная нить не знает хозяина, — ответил тот. — Хозяин должен быть назван заново. Ваш сын помнит цену своей ноги лучше, чем чужой ребёнок помнит прошлую весну.

— Я помню, — сказал Ратко.

Голос у него был тонкий, но не дрогнул.

— Что? — спросил отец.

— Как ходил криво. Как ты нёс меня через ручей. Как мама шила один сапог толще. Если я забуду это, нога всё равно будет моей?

Лосвий взял лошадку и протянул ему.

— Будет ровной.

Ратко спрятал руки за спину.

— А мальчик останется без весны.

Ярина увидела в нём не доказательство силы ярмарки, которым его показывали Радомиру, а испуганного ребёнка, достаточно взрослого, чтобы понять предлагаемую подлость. Взрослые вокруг называли её необходимостью, доплатой и закреплением, потому что прямое слово было слишком тяжёлым.

Отец Ратко разжал пальцы на его плече.

— Нам сказали, поле — полная цена.

— Поле было просьбой, — произнесла Соня. — Чужую память добавили без вашего ведома. Так же хотели вылечить меня.

— Если чудо распадётся, он снова станет хромым.

— Возможно.

— Легко говорить, когда болеешь не ты.

Соня подошла ближе. После спуска её дыхание стало хриплым, на висках выступил пот. Она не скрыла дрожь в коленях.

— Я болею. Поэтому и говорю.

Лосвий резко дёрнул серую нить. Ножницы сомкнулись сами. Неда вскрикнула и схватилась за грудь. Золотая нить между её запястьем и железом натянулась.

— Ещё одно движение, — сказал мерщик, — и вещь забудет её руку. После этого ни ваш старый уговор, ни два десятка свидетелей не докажут, что год принадлежал ей.

Ярина не бросилась к столу. Он ждал именно этого. Между камнями у его ног серебрилась россыпь мелкой соли. Переступив её, она назвала бы себя участницей нового взвешивания.

— Ты не можешь заставить вещь забыть тело, — сказала она.

— Могу заставить ярмарку не слышать.

— Потому украл обе вещи сразу? Одной тебе недостаточно?

Лосвий наконец повернулся. Его лицо было молодым, но у глаз залегли морщины человека, который много лет щурился, измеряя чужое имущество. На поясе висела связка мерных шнуров. Каждый был обрезан на разной длине.

— Лошадка нужна для года, ножницы — для свидетеля. Одной вещью открывают, другой подтверждают. Когда Ратко назовёт лошадку своей, ножницы засвидетельствуют, что прежняя владелица видела передачу.

— Неда ничего не видела.

— Её год видел. Для Корня этого довольно.

Вот почему он выбрал именно эти предметы. Он не просто прятал доказательства. Он собирал из двух краж новую правду: одной вещью назначить владельца, другой подтвердить назначение памятью человека, который отсутствовал в момент сделки.

Ярина достала из-за пазухи берестяной уговор.

— Вещь свидетельствует только дни прикосновения.

— Пока нить цела.

— Разрезанная нить ведёт от года к вещи, — повторила Ярина слова Тихоры. — Не от вещи к кому угодно.

Улыбка Лосвия исчезла.

Ярина продолжила:

— Ты можешь разорвать имя на ярмарочном счёте. Но год всё равно ищет тело, которое его прожило. Поэтому дым бьётся о банку, когда Неда сжимает пальцы. Поэтому Жданек гладит невидимую гриву. Ты не переписываешь память. Ты дробишь её, пока никто не сумеет вернуть целиком.

— Целое — прихоть людей. Корень питается днями.

— Тогда зачем тебе слово Ратко?

Лосвий промолчал.

— Потому что без живого согласия Корень не примет ложного хозяина. Ты можешь украсть вход через вещь. Можешь назвать срок вместо ребёнка. Но чтобы пересадить чужой год, тебе нужен человек, который сам скажет: «Моё».

Ратко отступил ещё на шаг.

— Не скажу.

Отец встал рядом с ним.

— И я не велю.

Лосвий взмахнул рукой. Соляная россыпь поднялась белой стеной. Лада закашлялась, Неда закрыла лицо рукавом. Ярина успела увидеть, как мерщик выдёргивает ножницы из корня.

Звон железа пришёл справа.

Ярина шагнула не на звук, а к Неде. Взяла её правую кисть и вложила между пальцев новый стебель зверобоя.

— Режь цветок.

— Нечем.

— Режь.

Неда сжала пальцы.

В соляном облаке щёлкнуло. Ножницы сами рванулись к её руке. Лосвий удержал одну рукоять, но лезвия повернулись и распороли его рукав. Ярина увидела железный блеск, схватила вторую рукоять и потянула.

Мерщик оказался сильнее. Он перехватил её запястье.

— Вещь идёт к поступку, — сказал он сквозь зубы. — Но поступок можно повторить.

Свободной рукой он выхватил у неё стебель, поднёс к ножницам и попытался срезать цветок.

Лезвия не сомкнулись.

— Не всякий поступок одинаков, — сказала Неда.

Она стояла в двух шагах. Лада поддерживала её под локоть. Старуха смотрела не на Лосвия, а на зверобой.

— Тот цветок клали мёртвому. Этот ты режешь ради кражи.

Она не вспомнила похорон. Но поняла разницу между движением и его смыслом.

Ножницы выскользнули из руки Лосвия. Ярина поймала их, не касаясь лезвий, и сразу вложила рукояти в ладонь Неды.

Светлая нить вошла старухе в запястье. Где-то наверху лопнуло стекло.

Неда пошатнулась. На одно мгновение её лицо стало таким, каким Ярина знала его утром: усталым, насмешливым, упрямым.

— Мирон умер, — сказала она.

Лада заплакала от облегчения.

Но Неда нахмурилась.

— Кто такой Мирон?

Вернулось не воспоминание, а один день, привязанный к ножницам: цветок, могила, движение руки. Остальной год всё ещё оставался в банке.

Лосвий бросился к столу за лошадкой.

Ратко оказался ближе. Он накрыл игрушку ладонью, и медный обруч вспыхнул.

— Не называй своей! — крикнула Ярина.

— Не назову.

Мальчик поднял лошадку за сломанную заднюю ногу. Дерево дёрнулось в его руке, стремясь куда-то вверх.

— Она хочет к Жданеку.

Лосвий схватил Ратко за плечо. Отец ударил мерщика кулаком в висок. Тот отшатнулся, зацепился за серую нить и упал на колено. Все обрезанные шнуры на его поясе разом вытянулись. Их концы ушли в стены подземелья.

За стенами послышались голоса.

Десятки людей говорили одновременно. Кто-то звал мать. Кто-то повторял забытый адрес. Кто-то пел половину колыбельной. Потерянные вещи под навесом наверху отозвались владельцам.

Лосвий полоснул ножом по шнурам.

Ярина наступила на его кисть.

— Оставь.

— Не понимаешь, что делаешь. Если они все потянут память сразу, Корень проснётся до четвёртой звезды.

— Четвёртого удара прежде не было. Это вы его добавили?

Впервые Лосвий испугался.

Не разозлился, не усмехнулся — именно испугался. Он посмотрел на огромный корень в центре подземелья. По древесине прошла глубокая трещина. Из неё дохнуло холодом, пахнущим мокрой землёй и давно закрытым погребом.

— Колокол звонит не для открытия, — сказал мерщик. — Три удара зовут торговцев. Четвёртый считает долг.

— Чей?

Он рванул руку из-под её сапога. Серая нить обвила его локоть, втянула в трещину и потащила к корню. Лосвий успел схватиться за край выдолбленного стола.

— Ничей, — выдохнул он. — Потому самый дорогой.

Древесина сомкнулась вокруг его руки до плеча. Мерщик закричал. Ярина ухватила его за пояс. Соня и отец Ратко помогли тянуть. Корень держал крепко, но отпустил, когда Неда перерезала серую нить своими ножницами.

Лосвий рухнул на пол. Правая рука осталась цела, только кожа от кисти до плеча покрылась тонкими золотыми кольцами.

Он посмотрел на Неду так, будто впервые увидел в ней человека.

— Вы не должны были помнить движение.

— Я и не помнила, — ответила она. — Рука не дура.

Сверху донёсся глухой удар. Не звезда и не дубинка стража. Подземный колокол качнулся где-то совсем близко. Земля осыпалась с потолка.

Ярина забрала лошадку у Ратко и завернула её в чистый платок отдельно от ножниц. Прикосновение чужого мальчика могло стать новым свидетельством, но не правом собственности. Это предстояло назвать у весов точно, без лазейки.

— Как выйти? — спросила Соня.

Лосвий сел, прижимая окольцованную руку к груди.

— По лестнице не успеете. Корень уже сворачивает проход.

— Тогда покажи меру.

— Какую?

— Ту, по которой служитель идёт туда, где она хранится.

Он усмехнулся одними губами.

— Повторяешь слова Тихоры, не понимая их.

— Объясни.

— Мера — то, чего служитель отдал больше всего. Он всегда может вернуться к этому месту. Моя мера у весов.

— Что ты отдал?

Лосвий посмотрел на обрезанные шнуры.

— Имена тех, кого обмерил.

— Не отдал. Забрал.

— Сначала помнил каждое.

В его голосе не было раскаяния. Только усталость человека, который внезапно обнаружил вес собственной пустоты.

Ярина не собиралась оправдывать его потерей памяти. Он знал достаточно, чтобы воровать вещи, дробить годы и подбирать слова. Забытое имя не заставляло руку делать зло; оно лишь позволяло не видеть человека за ценой.

— Вернёшься к весам и назовёшь владельцев вещей, — сказала она.

— Не помню.

— Шнуры помнят.

Она сняла связку с его пояса. Каждый обрезок был помечен узлом, зарубкой или бусиной. Не имена — телесные следы работы. Лосвий мерил не только землю. Он измерял рост, длину шага, обхват запястья, расстояние между пальцами. Всё, что позволяло отличить одно тело от другого, когда рассказ уже украден.

Ярина обвязала самый длинный шнур вокруг корня.

— Веди к своей мере.

Лосвий коснулся узла окольцованной рукой.

Подземелье перевернулось без движения. Стены стали полом, лестница легла набок, а потом всё исчезло.

Ярина упала на доски помоста у весов. Рядом покатились лошадка в платке и связка шнуров. Соня приземлилась на колени, Лада — прямо на Путятин кафтан. Неда осталась стоять, будто всю жизнь переходила из подземелий через мерные узлы.

Лосвий появился последним. Корень выбросил его у ног Тихоры.

У весов царил шум. Банка Неды стояла открытой, по краю шла трещина. Из неё вытекала тонкая золотая нить и соединялась с ножницами в руке старухи. Банка Жданека была цела. Мальчик увидел завёрнутую игрушку и вскочил.

— Моя.

— Не трогай пока, — остановила его Ярина. — Сначала назовём всё, что случилось.

Она развернула платок на пустой чаше весов. Лошадка легла на бок. Жданек провёл пальцем в воздухе над сломанной ногой, не касаясь дерева.

— Я её вырезал, — сказал он. — Нет. Папа вырезал тулово. Я гриву.

Путята зажал рот ладонью.

— Так и было.

— А сломал колесо у печи.

— Ногу, — поправил отец. — Колёс у неё не было.

Жданек нахмурился. Вещь вернула ему один связанный день, но рядом уже вставала ложь мерщика, обещавшего починку. Ярина положила ладонь на стекло его банки. Дым потянулся к игрушке.

— Владелец — Жданек, — сказала она. — Телесный след: мозоль резчика и движение большого пальца по гриве. Вещь: деревянная лошадка, которую он делал с отцом. Свидетели: Путята видел изготовление, Ярина видела, как Лосвий открыл через неё год. Ратко держал вещь после разреза нити, но отказался назвать своей. Его прикосновение не передаёт владения.

— Подтверждаю, — сказал Ратко.

Он стоял у края помоста, опираясь на плечо отца. Правый носок снова начал уходить наружу. Чудо уже слабело, хотя Жданеков год ещё никому не вернули.

Тихора подняла ножницы.

— Для возврата нужно развязать нить движением владельца вещи.

— Жданек не завязывал её, — возразила Ярина.

— Значит, движением, которое вещь помнит лучше кражи.

Жданек прижал большой палец к гриве. Путята взял его руку своей. Вместе они повторили короткое движение резца: от уха деревянной лошадки к холке.

Золотая нить выскользнула из банки и легла на игрушку. Неда поднесла ножницы, но Тихора остановила её.

— Не резать. Разрез уже сделал Лосвий. Теперь соединить.

Старуха повернула ножницы кольцами вниз и пропустила нить сперва через одно, потом через другое. Получилась петля в форме восьмёрки. Тихора коснулась её большим и безымянным пальцами — тем самым движением, которое вспомнила у весов, — и вывернула наизнанку.

Нить исчезла.

Золотой дым ударил Жданеку в грудь. Мальчик отлетел бы, если бы Путята не удержал его. Он закричал — не от боли, а от множества дней, вернувшихся разом. Назвал мать, которая уехала к больной сестре. Вспомнил весеннюю воду у крыльца, ожог на большом пальце, первую ровную стружку. Потом расплакался и спрятал лицо в отцовском кафтане.

Банка опустела.

На помосте стало тихо.

Ярина смотрела на пустое стекло. Возврат был возможен. Не обещанием, не воспоминанием Тихоры, а здесь, перед людьми.

Неда протянула свои ножницы.

— Теперь мой.

Тихора покачала головой.

— Для её года есть тело и вещь. Нужны два свидетеля всего срока, а не одного дня.

— Я видела, как Лосвий забрал память, — сказала Лада.

— Ты свидетель кражи. Ярина — свидетель ножниц утром и лечения. Но год включает смерть Мирона, настой, зиму и нынешнюю весну. Прежде чем соединить нить, надо восстановить границы срока. Иначе вернутся только дни, названные мерщиком, а остальные Корень сочтёт россыпью.

Радость Ярины остыла. Лосвий успел сделать то, ради чего похищал вещи: перерезал границы. Жданеков год удерживала одна игрушка, сделанная в самом начале утраченного срока и бывшая с ним почти ежедневно. Мироновы ножницы знали Неду много лет и не отличали последний год от предыдущих.

— Что задаёт границы? — спросила Соня.

— Первая вещь срока и последняя, — ответила Тихора. — Или человек, который помнит оба края.

Неда глядела на ножницы.

— Первый край — могила, — сказала Лада. — Последний — сегодня утром. Я была рядом оба раза.

— На похоронах ты была ребёнком.

— Но была.

Тихора посмотрела на неё внимательнее.

— Тогда второй свидетель должен подтвердить не рассказ, а перемену между краями.

Ярина вспомнила пустырник, который назначила Неде после смерти Мирона. Утром старуха знала дозу и спорила, что двадцать капель ей мало. После кражи не узнала траву и едва не выпила лишнее. Сердце сохранило след всего года лечения.

— Второй свидетель — её тело, — сказала Ярина. — Оно помнит настой, даже когда она нет. Пульс, ожог от передозировки, привычка носить лекарство. Но вернуть сейчас опасно. Два года сердцебиения наложатся в одну минуту.

— Память возвращается быстрее крови, — подтвердила Тихора. — Ей нужна постель, тёплая вода и человек, который удержит настоящее, пока прошлое входит.