Ночная ярмарка чудес

— Значит, понесём её домой.

— Дом связан с незакрытой просьбой Радомира.

Все посмотрели на него.

Радомир стоял, опираясь о чашу весов. Серый ожог снова светился на шее. Освобождённое место Жданекова года оставило Сонино чудо без части цены, и ярмарка искала новую.

Над помостом зажглась тонкая дуга четвёртой звезды.

Лосвий засмеялся. Смех вышел коротким и больным.

— До неё ещё далеко, — сказал он. — Но долг уже поднял голову.

Ярина спрятала ножницы в соляной мешочек и отдала Неде. Деревянную лошадку вернула Жданеку. Теперь вещи снова были при владельцах, нити возврата найдены, но спокойствия это не принесло.

— Какой долг считает четвёртый колокол? — спросила она Лосвия.

Мерщик посмотрел на Тихору.

Та прижала ладонь ко второму пустому пузырьку. В нём медленно собирался дым — не золотой, а чёрный, с красными искрами.

— Тот, за который некому заплатить, — сказала она. — Чудо, уже совершённое без памяти.

Ратко переступил с ноги на ногу. Правая снова была короче левой на толщину подошвы.

Соня закашлялась и согнулась, прижав руку к боку.

А Радомир, увидев это, потянулся к пустой банке Жданека.

Ярина накрыла банку первой.

— Нет.

— Ей хуже.

— И потому ты снова хочешь назвать чужой год?

— Свой.

Он сказал это спокойно. Золотая метка перескочила с шеи на щёку.

— Мой последний год. Я уже предлагал. Теперь знаю цену.

Ярина посмотрела на Соню. Та выпрямилась с трудом, но успела сказать раньше отца:

— А я всё ещё не согласна.

Четвёртая звезда стала ярче.

До рассвета оставалось достаточно времени, чтобы спасти память Неды.

И слишком мало, чтобы убедить Радомира, что добровольная жертва тоже может быть насилием, если ею покупают чужую жизнь против воли.

Глава 7. Чудо для Сони

Пустая банка под ладонью Радомира звенела, хотя никто её не трогал.

Каждый тихий звон отзывался золотой вспышкой на его щеке. Метка дошла до виска и теперь тянулась к глазу. Ярина знала: если линия замкнётся вокруг головы, ярмарка примет названный год. После этого отговорить Радомира будет уже нельзя — останется лишь возвращать ему прожитое вместе со всем, что чудо успеет сделать с Соней.

— Убери руку, — сказала она.

— Сначала помоги ей.

Соня сидела на краю помоста, согнувшись над больным боком. Кашель прошёл, но дыхание оставалось частым. Между губами выступила тонкая красная полоска.

Радомир увидел кровь.

Банка звякнула громче.

— Это не торг, — сказала Ярина. — Я помогу ей независимо от твоей руки. Но если ты отдашь последний год, забудешь болезнь, её отказ и всё, что узнал сегодня. Проснёшься с уверенностью, что ярмарка спасла дочь честно.

— Зато она проснётся.

— Я не сплю, папа, — выговорила Соня.

— Пока.

Она выпрямилась и вытерла губы рукавом.

— Убери руку сам. Не заставляй меня бороться ещё и с тобой.

Радомир смотрел на неё долго. Потом отнял ладонь. Золотая линия остановилась у края брови, но не погасла.

Ярина передала пустую банку Тихоре.

— Никому не давай её наполнить.

— Пустое стекло охотнее всего принимает названное, — ответила распорядительница. — Лучше разбить.

— Тогда долг сочтёт цену неоплаченной окончательно.

Тихора коснулась второго пузырька с чёрным дымом.

— Уже считает.

Над ними проступала четвёртая звезда — пока не целиком, лишь дугой, похожей на ноготь. Ярина отвернулась. Сначала живые люди, потом ярмарочный счёт.

Она опустилась перед Соней.

— Когда началось?

— Зимой. Сначала уставала на лестнице. Потом заболело под правыми рёбрами.

— Жар?

— По вечерам.

— Озноб, пот ночью, горечь во рту?

Соня отвечала коротко. Радомир дважды пытался добавить, но Ярина останавливала его взглядом. Болезнь принадлежала Соне так же, как память — тому, кто её прожил. Даже заботливый отец мог исказить рассказ, если слишком хотел определённого спасения.

Ярина ощупала шею, послушала дыхание, приложив ухо к спине через тонкую рубаху. Справа внизу воздух входил хуже. Живот был напряжён не в одном месте, а широкой полосой. На голенях остались глубокие следы от завязок обуви.

— Ляг.

Соня легла на Путятин кафтан. Ярина подложила ей под колени свёрнутый плащ. Попросила вдохнуть, задержать дыхание, повернуться. В сумке нашлись сушёная мята, кора ивы, чистая ткань, маленькая глиняная кружка, но не было главного — времени.

— Что у неё? — спросил Радомир.

— Несколько признаков сразу. Жидкость задерживается. Справа воспаление или скопление. Кровь могла пойти от кашля, а могла из горла. По одному осмотру точного ответа не дам.

— Ты лечила её три месяца.

— Я видела Соню дважды. В первый раз ты сказал, что она простыла. Во второй принёс её мочу в закрытой тёмной бутылке и не позволил ей дойти самой.

— Ей было тяжело.

— Именно это я должна была увидеть.

Радомир отвернулся. Соня закрыла глаза.

— Я тоже скрывала, — сказала она. — Хотела уехать к тётке после весенней распутицы. Думала, там найду лекаря, а папа не станет продавать дом.

— Почему не сказала мне? — спросила Ярина.

— Ты бы сказала ему.

Это было справедливо. Ещё утром Ярина считала болезнь семейной бедой, а Радомира — ближайшим человеком Сони. Она могла выдать ему чужую тайну из лучших побуждений и назвать это заботой.

— Теперь говори всё, — сказала Ярина. — Не отцу. Мне как травнице.

Соня рассказала о приступах. Первый случился после зимней поездки: кололо в боку, не хватало воздуха, два дня держался жар. Затем стало легче, но слабость осталась. Весной отекли ноги. Неделю назад она кашлянула кровью. Радомиру сказала, что прикусила щёку.

— Почему чудо обещало полное исцеление, если торговцы не знают болезни? — спросила Ярина у Тихоры.

— Корень не называет болезнь. Он возвращает тело к выбранному состоянию.

— К какому?

— Заявитель показывает память о человеке здоровом.

Радомир побледнел.

— Я показал Соню прошлым летом. На сенокосе.

— Значит, чудо не лечит причину, — сказала Ярина. — Оно заставляет тело соответствовать твоему воспоминанию.

— Если она будет здорова, какая разница?

— Твоя память о сенокосе не знает, что происходило внутри неё. Ты помнишь, как она носила снопы и смеялась. Не знаешь, болело ли уже тогда.

Тихора кивнула:

— Чудо исполняет названный образ. Неназванное остаётся.

Радомир отступил от весов.

— Вы сказали: полное исцеление.

— Ты сказал.

— Писарь повторил.

— Писарь записывает просьбу словами просящего.

Злость поднялась в Ярине горячей волной. Ярмарка не лгала прямо. Она позволяла человеку самому придумать обещание, подтверждала его ровно настолько, чтобы сделка состоялась, а потом пряталась за буквальным смыслом.

— Можно выбрать более ранний образ? — спросил Радомир. — Когда ей было десять.

— Тогда тело станет детским? — спросила Соня.

Тихора не ответила.

Молчание оказалось страшнее ответа.

— Никакого чуда, — сказала Соня. — Даже за ничейный год.

Чёрный дым во втором пузырьке дрогнул. Четвёртая звезда потускнела на волос.

Ярина заметила это. Отказ получательницы влиял на долг. Не отменял совершённого, но лишал его опоры.

— Повтори, — попросила она.

— Я не принимаю исцеление, которое меняет меня по чужому воспоминанию. И не принимаю за него ничью память.

Золотой свет сошёл с Сониного лица. До этого Ярина не замечала, что чудо уже держало её: разглаживало кожу, прятало синеву под глазами, позволяло стоять дольше, чем могло больное тело. Свет исчез — и Соня обмякла.

Радомир подхватил её.

— Что ты наделала?

— Вернула себе тело, — прошептала она.

Дыхание стало мелким. Ярина приложила пальцы к шее. Пульс частый, но ровный. Она растёрла Соне ладони, велела не укладывать совсем плоско и попросила Путяту принести тёплой воды без ярмарочных добавок.

— Где здесь обычная вода? — растерялся он.

— В нашем колодце.

— До дома проходы не пустят.

— Дом ещё связан с весами, — сказал Лосвий. — Пока просьба не закрыта, дорога ведёт от цены к предмету сделки.

Ярина посмотрела на золотую метку Радомира.

— Отзови просьбу целиком.

— Тогда ей не предложат другого лечения.

— Здесь не предложили лечения вообще.

— А ты что предложишь? Мяту?

Он произнёс это зло и тут же пожалел. Ярина видела по его лицу. Но не стала облегчать ему стыд.

— Предложу выяснить причину. Уложить Соню так, чтобы ей хватало воздуха. Уменьшить жар и нагрузку. Позвать лекаря, который умеет слушать грудь и выпускать скопившуюся жидкость, если она там есть. Доставить её после рассвета в уездный дом, если дорога проходима. Это не быстро и не безопасно. Но это будет лечение Сони, а не твоего воспоминания.

— Она может не дожить до рассвета.

— Может. И чудо тоже может убить её, вернув к образу, которого никогда не существовало.

Радомир сел рядом с дочерью. Его плечи опустились.

— Я не умею ждать, когда ты так дышишь.

Соня нашла его руку.

— Научись не вместо меня.

Он закрыл глаза.

— Отзываю просьбу о полном исцелении Сони Вель, — сказал Радомир. — Домом, землёй, памятью и любой иной ценой.

Метка на его лице вспыхнула и потекла обратно к шее. На помосте треснула пустая банка. Она не разбилась, а разделилась на две ровные половины. Четвёртая звезда побледнела, но не исчезла.

— Почему долг остался? — спросила Ярина.

Тихора указала на Ратко. Его отец уже снял с правого сапога толстую накладку и подкладывал её обратно: нога укорачивалась медленно, рывками.

— Потому что есть другие чудеса. И другие украденные цены.

— Значит, это не долг Радомира.

— Теперь нет.

Домой открылась прямая дорога. За весами разошлись две палатки, и между ними показалась Яринина калитка, хотя усадьба стояла на другом конце поля. Путята побежал к колодцу. Радомир поднял Соню, но она застонала от первого же шага.

— Не неси на руках, — сказала Ярина. — Сдавишь грудь. Нужны носилки.

Лосвий молча снял с ближайшего шатра две мерные жерди. Полог рухнул, открыв лавку старых голосов. Ярина разрезала Путятин кафтан и привязала полы к жердям. Отец Ратко отдал свой плащ для второй опоры. Даже писарь, до сих пор державшийся в стороне, принёс ремень.

— Запиши, — сказала ему Ярина.

— Что?

— Чудо отозвано получательницей. Просьба снята заявителем. Дом и память не цена. Запиши так, чтобы утром не возникло другого толкования.

Писарь посмотрел на Тихору. Та кивнула.

Он развернул лист. Перо долго не хотело писать слово «отозвано», царапало бумагу и оставляло золотые кляксы. Тогда Соня положила палец на край листа.

— Моё тело, мой отказ.

Чернила легли чёрно и ровно.

Носилки понесли Радомир и Путята. Ярина шла рядом, считая Сонины вдохи. Лада вела Неду. Тихора позволила им забрать банку Нединой памяти с весов, потому что вещь вернулась владелице, а просьба Радомира больше не удерживала чужой год.

У калитки ярмарочная дорога пересекала грядку. Спасённые кусты зверобоя лежали под влажной тканью. Один, повреждённый плитой, поднял верхушку к ночному свету.

— Сначала в западную комнату, — велела Ярина. — Там прохладнее. Окно открыть, огонь не разводить.

— А Неда? — спросила Лада.

— В восточную. Ей нужна тишина и тепло. Память вернём только после того, как устроим Соню.

Неда остановилась на пороге.

— Я здесь жила?

— Нет, — сказала Лада. — Но бывала каждый день.

— Зачем?

— Спорила с Яриной.

Старуха недоверчиво посмотрела на травницу.

— С ней можно.

— Вот и ты так думала.

Ярина нашла в сундуке чистые простыни, свернула одну валиком и подложила Соне под спину. Вторая стала широкой повязкой вокруг грудной клетки — не тугой, только чтобы при кашле можно было прижать ткань и уменьшить боль. Путята принёс воду. Соня выпила три глотка и отвернулась.

— Больше не надо, — сказала Ярина. — Часто, понемногу.

Она послала Ладу за учительницей Златой и велела передать два поручения: найти телегу с мягким настилом к рассвету и разыскать Савву-лекаря из Прибрежного, если он пришёл на ярмарку. Не обещать платы чудом, не брать с прилавков никаких снадобий.

— А если не придёт?

— Тогда поедем к нему.

Радомир сел на пол у кровати.

— До Прибрежного полдня.

— По сухой дороге. После разлива — дольше.

— Она не выдержит.

— Поэтому ищем его здесь.

Соня открыла глаза.

— У него есть ученик в Сосновой Слободе. Корней. Он приезжал к тётке.

— Почему раньше молчала?

— Потому что Корней сказал: нужен осмотр, потом, возможно, долгая поездка в город. Папа услышал только «возможно» и пошёл ждать ярмарку.

Радомир уткнулся лбом в край кровати.

— Я думал, у нас нет времени.

— А потратил зиму, — сказала Соня без злости.

Эта фраза ранила его сильнее крика. Ярина отвернулась к окну, давая им несколько мгновений без свидетеля.

На ярмарке звенели лавки. После отзыва просьбы некоторые огни погасли, зато проход «Утраченное» горел ярче. Люди узнали, что Жданек получил год назад. Теперь они шли к хранилищу за своими вещами. Четвёртая звезда собиралась над ними из тонких дуг.

Тихора появилась у калитки с банкой Неды.

— Корень не разрешит унести долг после рассвета, — сказала она. — Если год старухи останется в стекле, он станет россыпью.

— Сколько времени?

— До четвёртой звезды. Потом каждый неназванный день будет принят в общий счёт.

Ярина посмотрела на Неду. Та сидела у печи, перебирая Мироновы ножницы. Лада поставила рядом синюю чашку с кладбищенской землёй. Первый край года был здесь. Последний — утренний пузырёк с пустырником — стоял в Яринином шкафу.

Все доказательства собрались под одной крышей.

Не хватало только уверенности, что Неда переживёт возвращение.

Соня шевельнулась на кровати.

— Возвращай ей сейчас.

— Тебе нужна моя помощь.

— Мне нужно лежать и дышать. Папа справится с кружкой. А если ты будешь ждать ради меня, её год снова станет моей ценой, только без сделки.

Радомир поднял голову. В его лице что-то переменилось. Он взял кружку, проверил воду губами и сел так, чтобы поддерживать дочь, не сдавливая грудь.

— Иди, — сказал он Ярине. — Я позову, если дыхание изменится.

Она показала, как считать вдохи и где искать пульс. Заставила повторить. Радомир ошибся, начал заново и на второй раз сделал верно.

Обычное лечение начиналось не с редкой травы. С того, что человек признавал: он не знает, и учился нужному действию.

Ярина перешла в восточную комнату. Поставила банку Неды на стол между синей чашкой и пузырьком пустырника. Лада села напротив бабушки. Тихора осталась у двери.

— Назови первый край, — сказала распорядительница.

Лада взяла горсть земли.

— День, когда похоронили Мирона. Бабушка срезала зверобой этими ножницами, положила цветок в могилу и принесла домой четвёртую горсть земли.

В банке появилась тонкая золотая полоса.

— Назови последний.

— Сегодня утром она пришла к Ярине за пустырником. Знала, что Мирон умер. Знала меня. Знала дозу, хоть и спорила.

Вторая полоса охватила стекло у горлышка.

— Подтверди перемену телом, — сказала Тихора.

Ярина взяла Недину руку. Пульс был неровным. Она дала старухе понюхать пустырник.

— Не знаю, — сказала Неда.

Затем пальцы сами отмерили двадцать капель в пустую ложку.

Золотые полосы соединились.

— Когда нить войдёт, держи её в нынешнем дне, — предупредила Тихора. — Не спорь с тем, что она увидит. Называй то, что есть сейчас.

Ярина открыла банку. Неда пропустила золотую нить через кольца ножниц. Тихора вывернула петлю.

Память вошла в старуху без света и грома.

Неда просто перестала дышать.

Лада вскрикнула. Ярина уложила старуху на пол, запрокинула ей голову, проверила рот, прижалась ухом к груди. Сердце билось — редко и тяжело. Воздух не входил.

— Неда, ты в доме Ярины. Сейчас ночь ярмарки. Лада рядом.

Старуха не ответила.

Ярина сделала вдох ей в рот. Грудь поднялась. Второй. На третьем Неда закашлялась и судорожно втянула воздух.

— Мирон! — крикнула она.

— Мирон умер год назад. Ты положила ему зверобой. Сейчас рядом Лада.

— Где он?

— На погосте. Ты дома не одна. Назови, что видишь.

Неда металась глазами.

— Синяя чашка. Ножницы. Ладина коса… короткая. Она обрезала её летом.

— Хорошо. Ещё.

— Твой шкаф. Ты переставила мать-и-мачеху не туда.

— Значит, вернулась.

Неда схватила Ярину за ворот.

— Соня больна. Радомир дурак. Лосвий вор.

— Всё верно.

Сердце ускорилось, но ритм стал ровнее. Ярина дала ей пять капель пустырника, не двадцать. После возвращения года тело заново переживало каждый испуг; привычная доза могла оказаться лишней.

В западной комнате Радомир позвал:

— Ярина!

Она бросилась туда.

Соня сидела, опираясь на стену. У кровати стоял незнакомый худой мужчина с дорожной сумкой. Лада всё-таки нашла не Савву, а его ученика Корнея. Он слушал Сонину грудь деревянной трубкой и хмурился.

— Жидкость справа, — сказал он. — Много. Нужны инструменты учителя. Он на ярмарке у лавки долголетия, спорит с продавцом. Если приведёте, можно облегчить дыхание до дороги.

— Это излечит её? — спросил Радомир.

Корней покачал головой.

— Это даст время выяснить причину.

Радомир посмотрел на дочь.

— Тогда приведу.

Он встал и пошёл к двери без сделки, без метки и без обещания чуда.

Соня проводила его взглядом.

— Впервые за зиму он услышал слово «время» и не решил, что это отказ.

Снаружи ударил колокол.

Не четвёртый раз — пока лишь качнулся, не коснувшись края. Но от его движения по ярмарке прокатилась тень. В проходе вспыхнули семь пустых пузырьков на шее Тихоры.

Первый хранил возвращённое правило. Второй — чёрный долг.

Остальные пять начали медленно наполняться золотым дымом.

Глава 8. Торговцы без прошлого

Пять пузырьков наполнялись не одновременно.

В третьем золотой дым лежал у дна, густой, как мёд. В четвёртом он поднимался рывками. Пятый светился лишь по краю, шестой оставался мутным, а в седьмом мелькали белые искры, похожие на мелкие зубы.

Тихора сняла ожерелье и положила его на стол. Без стеклянного воротника её шея показалась слишком тонкой. Семь светлых полос опоясывали кожу — не следы цепочки, а старые ожоги.