Ночная ярмарка чудес

Писарь замолчал.

Вот где была трещина. Ярмарка могла вытягивать память через вещь, но ей требовалось назвать связь так, чтобы люди приняли её за целое. Игрушка знала руки мальчика, зимние вечера, ошибки ножа. Она не знала разлива, телёнка и возвращения матери. Эти воспоминания пристегнули к ней чужими словами.

— Кто назвал срок? — спросила Ярина.

Писарь посмотрел поверх её головы.

— Обеспечение назначает мерщик.

— Значит, Жданек не отдавал год. Мерщик назвал его вместо мальчика.

— Владелец вещи не возразил.

— Он не слышал.

— Незнание...

— Хватит повторять, — сказал Радомир. Он выпрямился, хотя лицо стало серым от боли. — Я слышал, как вы называете землю достаточной платой. Потом подписал неизвестное недостающее. Мальчику сказали, что починят игрушку, и назвали вместо него год. Если у вас все сделки устроены так, ваши весы взвешивают не цену. Они взвешивают, сколько лжи проглотит человек ради желания.

Соня посмотрела на отца. Он не встретил её взгляда.

Над рядами проступила первая звезда. Не настоящая — небо ещё хранило бледную полосу заката. Звезду зажгли на верхушке центрального шатра, и её лучи легли на дорожки, превращая белую гальку в зубы.

Колокол под землёй ударил один раз.

Писарь вздохнул с облегчением.

— Срок наступил. Владельцы спорной усадьбы обязаны явиться к весам. Возражения будут внесены в запись.

— А мальчик? — спросил Путята.

— Его год останется открытым до решения об основной покупке.

Жданек пошатнулся. Путята подхватил его. У мальчика вдруг выпал молочный зуб — маленький, с тонким красным корнем. Он уставился на кровь на ладони и спросил:

— Папка, а мне сколько лет?

Путята прижал сына к себе.

— Девять.

— Почему я не помню, как мне было восемь?

Ярина посмотрела на звезду, потом на писаря.

— Банку принесут к весам.

— Обеспечение хранится у ворот.

— Тогда и мы останемся у ворот.

Золотая линия на Радомировой руке рванулась к плечу. Он вскрикнул и упал на одно колено. Каменная дорожка под ногами загудела. Ярмарка тянула заявителя к весам.

Ярина сунула посох Соне.

— Держи его. Не давай коснуться медных кругов.

— А ты?

— Заберу свидетеля цены.

Она побежала к воротам. За спиной Путята крикнул, что идёт с ней, но Ярина не обернулась. Земляная дорожка изгибалась, уводя в сторону. Тогда она перескочила через прилавок с пустыми кошельками, протиснулась между покупателями молодости и вышла к белой гальке. Тени под ногами тянулись чужими возрастами. Ярина шла по деревянным краям лавок, чтобы не наступать на камни.

У ворот мерщик уже держал банку обеими руками. Золотой дым заполнил её до горлышка. Лошадка стояла на четырёх ногах — сломанная часть сияла, заменённая памятью.

— Первый взнос взыскан, — объявил он.

— Нет. Вы открыли год без согласия владельца.

— Возражение опоздало.

— Свидетель подтверждает только часть срока.

На этот раз он не улыбнулся.

— Кто вам это сказал?

— Руки мальчика.

Мерщик попятился. За его спиной берестяные стражи скрестили дубинки.

Путята догнал Ярину, неся Жданека на руках. Следом шли Соня и Радомир; Радомир опирался на отцовский посох Ярины, а золотая линия под его кожей пульсировала в такт подземному гулу. Люди расступались перед ними.

— Вот владелец, — сказал Путята. — Вот его отец. Вот женщина, для которой вы взяли год. Все отказываются. Открывай.

Мерщик поднял банку выше.

— Ни один из вас не является держателем намерения.

Радомир сделал ещё шаг.

— Я держатель.

— Тогда прикажите доставить обеспечение к весам и продолжайте сделку.

— Доставить к весам, — сказал Радомир. — Не вливать в Соню. Не закрывать. Не менять до разбора.

Корневая нить на горлышке дёрнулась. Мерщик стиснул банку, но та выскользнула из его пальцев и повисла в воздухе перед Радомиром. Золотая линия на его руке стала ярче.

Ярина завернула стекло в солёную тряпицу. Жар обжёг ладони даже через ткань. Внутри Жданек смеялся над первой удачной деревянной головой, сердился на занозу, прятал за спиной подарок для матери. Эти картины не принадлежали никому из тех, кто их видел.

— Я понесу, — сказала Соня.

— Нет. Банка предназначена тебе.

— Поэтому и понесу. Чтобы никто не сказал, будто я не знала цену.

Ярина покачала головой.

— До весов её несёт свидетель владельца.

Она передала банку Путяте. Стекло в его руках перестало дрожать. Лошадка снова упала на бок, и золотая нога погасла.

Мерщик побледнел.

— Это не предусмотрено.

— Значит, весам придётся впервые увидеть того, чьим годом они торгуют, — сказала Ярина.

Вторая звезда вспыхнула над центральным шатром.

Они двинулись к весам впятером: Путята с банкой, Жданек рядом, Соня, Радомир и Ярина. За ними пошла Лада с синей тряпицей, потом сахарница, корзинщица и ещё несколько человек. Не толпа — пока только свидетели.

У поворота Жданек потянул отца за рукав.

— Папка, если они вернут год, я снова вспомню лошадку?

— Вспомнишь.

— А если нет?

Путята не смог ответить.

Ярина оглянулась на банку. Теперь она знала владельца первого украденного года и знала, что память можно отделить от тела, но нельзя стереть бесследно. Тело оставляло зарубки. Вещь помнила прикосновения. Свидетели могли назвать то, что торговцы прятали за безличной ценой.

Этого ещё не хватало, чтобы вернуть Жданеку зиму, весну и лето.

Но хватало, чтобы ярмарка впервые не смогла украсть год в тишине.

Глава 4. Трава, забывшая имя

Весы стояли под шатром без стен.

Издали Ярина приняла их за две молодые берёзы, склонившиеся друг к другу. Вблизи увидела, что белые стволы вытесаны из кости или из дерева, слишком долго пролежавшего без света. Вместо листьев на ветвях висели чаши: медные, глиняные, стеклянные, плетёные из корней. Они покачивались без ветра и тихо постукивали одна о другую. Под каждой на земле лежала тень, хотя огни ярмарки светили со всех сторон.

В середине шатра чернел круглый помост. По нему проходила трещина, продолжавшая старую межу. Одна половина помоста стояла на земле Межени, другая — на земле соседнего удела. Ярина сразу поняла, почему ярмарка выбрала это место: здесь ни один хозяин не мог выгнать её целиком.

Путята поднялся на помост первым. Банку с Жданековым годом он держал обеими руками, прижав к груди. Стекло уже не обжигало через солёную ткань, но золотой дым внутри ходил волнами, словно искал щель.

— Сюда ставят имущество, — сказал писарь, нагнавший их у шатра. — Обеспечение — в малую чашу справа.

— Это не обеспечение, — ответил Путята. — Это мой сын.

— Ваш сын стоит рядом.

— Тогда попробуй объяснить, почему он не знает собственную мать.

Писарь не ответил. Он достал из рукава дощечку, провёл по ней ногтем и произнёс громче:

— Дело Радомира Веля о полном исцелении Софьи Вель. Цена заявлена землёй, строениями, водой и плодами. Недостающее покрывается годом памяти. Возражение совладелицы принято. Свидетель цены доставлен.

С последними словами одна из стеклянных чаш опустилась так низко, что Путята мог поставить в неё банку, не поднимая рук. Он не двинулся.

— Кто держит весы? — спросила Ярина.

Писарь указал на пустой табурет перед помостом.

— Весы держат себя.

— Кто решает, что тяжелее?

— Названное.

— Имя Жданека названо. Его отказ назван. Отказ Сони тоже. Почему чаша не поднялась?

— Потому что отказ не является имуществом.

— Зато год является, — тихо сказала Соня.

Она поднялась следом за Путятой. Под ярмарочными огнями её лицо казалось почти прозрачным. Дорога от ворот отняла у неё силы: на висках блестел пот, пальцы дрожали. Но на помост она ступила без отцовской помощи.

— Если год вложат в меня против моей воли, — сказала она, — это будет не исцеление. Это будет ещё одна кража.

Медные чаши качнулись. Одна звякнула, будто услышала, но равновесие не изменилось.

Радомир стоял у края помоста. Золотая линия на его руке тянулась к самой большой чаше, сплетённой из чёрных корней. В ней лежала горсть земли, щепка от оконной рамы, засохшая груша и деревянная зерновая мерка. Мерку Ярина узнала сразу. Её дед насыпал ею рожь, мать отмеряла сушёные листья малины, а сама Ярина в детстве прятала в ней крашеные камешки. На боку темнело свежее кровяное пятно Радомира.

— Ты всё-таки отдал мерку, — сказала она.

— Поставил на весы, — ответил он. — Ещё не отдал.

— Сундук Велемира где?

— В залоге у писаря.

— Там отцовские письма.

— Там старые рубахи и бумаги, которыми ты всё равно тычешь мне в лицо.

— Потому что в них границы долей.

— В них слова мёртвых. Соня живая.

Ярина хотела ответить резко, но увидела, как он держит больную руку. Соль остановила золотую метку, не погасила. Каждый удар сердца толкал её ближе к плечу. Радомир уже заплатил телом за одно намерение, а ярмарка ещё даже не объявила, чего недостаёт.

Жданек подошёл к стеклянной чаше. В золотом дыму мелькнуло его лицо — смеющееся, перепачканное стружкой. Настоящий мальчик смотрел на него равнодушно.

— Можно мне забрать коня? — спросил он.

Над помостом прошёл сухой шелест. Корневые чаши приподнялись, стеклянная опустилась ниже.

— Не трогай, — предупредила Ярина.

— Я его сделал?

— Сделал.

— А почему там я радуюсь, а здесь не радуюсь?

Ярина присела перед ним.

— Потому что радость осталась внутри вместе с тем днём. Она твоя. Мы постараемся вернуть её тебе.

— А если вернёте, я стану тем мальчиком из банки?

— Ты и сейчас он.

Жданек нахмурился, как хмурятся дети, когда взрослые говорят удобно, но непонятно.

— Нет. Тот умеет коня. А я не умею.

Его пальцы снова сложились вокруг невидимого ножа. Тело спорило с ним, и этот спор был единственным честным ответом, который Ярина могла показать.

Она взяла Жданека за руку и подвела к краю помоста, где из белой опоры весов выступал короткий сучок.

— Проведи большим пальцем.

Мальчик провёл. Потом сам развернул ладонь и толкнул сучок от основания к концу.

— Против волокон цепляется, — сказал он.

— Откуда знаешь?

Жданек замер.

— Не знаю.

— Зато рука знает. В банке лежит не весь ты. Если память вернётся, ей будет куда вернуться.

Путята шумно выдохнул. Он всё ещё не ставил банку в чашу.

Со стороны центрального ряда показалась Тихора. Она шла одна, и люди расступались раньше, чем замечали её. Семь пузырьков у неё на шее касались друг друга при каждом шаге. В первом плескался золотой дым, остальные казались пустыми. Когда распорядительница поднялась на помост, чаши перестали качаться.

— Почему весы не начаты? — спросила она.

Писарь поклонился.

— Свидетель цены отказывается занять место.

— Свидетель живой?

— Вещь и открытый год находятся в руках отца владельца.

Тихора посмотрела на Жданека.

— Владелец назвал срок?

Писарь помедлил.

— Срок назначен мерщиком как обеспечение.

— Я спросила не это.

— Нет.

Первый пузырёк на её шее вспыхнул. Тихора прижала пальцы к виску, будто услышала слишком громкий звук.

— Тогда год нельзя взвешивать как добровольную цену.

Путята шагнул вперёд.

— Открывайте банку.

— Нельзя открыть год до закрытия сделки, с которой он связан.

— Но вы только что сказали, что его взяли неправильно.

— Неправильно положенное на чашу не перестаёт быть положенным.

— У вас и воровство становится честным, если вор успел добежать до весов? — спросила Соня.

Тихора повернулась к ней.

— Честность не правило ярмарки.

— А что правило?

— Точное исполнение названного обмена.

— Жданек ничего не называл.

— Назвал мерщик.

— Чужой год?

— Ярмарка слышит слова, а не право на слова.

Это прозвучало без торжества. Тихора не защищала порядок — она сообщала о болезни, которую давно привыкла считать устройством тела.

Ярина посмотрела на её оживший пузырёк.

— Когда вы объявляли, что цена не возвращается, там появилась память.

Тихора накрыла пузырьки ладонью.

— Не касается дела.

— Вы тоже отдали год?

— Каждый служитель отдаёт срок службы.

— Какой срок отдали вы?

— Тот, который назвала.

— И помните, как называли?

Тихора молчала достаточно долго, чтобы ответ стал ясен всем.

С краю толпы кто-то засмеялся — коротко и зло. Тихора обернулась, но не нашла смеявшегося. Людей вокруг шатра стало больше. Одни пришли за Радомировым спором, другие просто увидели неподвижные весы и решили, что начинается редкое чудо. За первыми рядами торговля продолжалась: звали покупателей, переливались вывески, пахло сахаром и горячим металлом. Но возле помоста росло другое ожидание, тяжёлое и настороженное.

— Поставьте год в чашу, — сказала Тихора Путяте. — Тогда весы покажут его связь со сделкой.

— А не проглотят?

— Пока банка открыта и вещь внутри, год останется видимым.

Ярина вынула из сумки веточку можжевельника и положила на край стекла. Хвоя не почернела. Потом коснулась банки щепотью соли. Золотой дым отпрянул, но корневая нить не затянулась.

— Ставь, — сказала она. — Я не вижу нового захвата. Если чаша начнёт закрываться, бей стекло о камень.

— Память вытечет? — спросил Путята.

— Не знаю.

— Тогда не советуй бить.

— Советую не позволять им спрятать сына ещё глубже.

Он посмотрел ей в глаза и медленно опустил банку в стеклянную чашу.

Весы ожили.

Стеклянная чаша с годом пошла вниз. Корневая, где лежала усадьба, поднялась. Между ними натянулась нить золотого света. На середине нити возникли маленькие узлы, и в каждом блеснуло лицо Сони. Она спала, шла по дороге, смеялась над чем-то рядом с отцом, кашляла в платок. Последний узел был пуст.

— Земли недостаточно, — объявил писарь. — Строений недостаточно. Воды и урожая недостаточно. Один открытый год уравновешивает просьбу до весеннего равноденствия.

— То есть не исцеляет, — сказал Радомир.

— Дарует полное здоровье до названного срока.

— Я просил полное исцеление.

— Полнота относится к состоянию тела, не к длительности.

Радомир побелел.

— Вы показывали мне мальчика, который ходит уже семь лет.

— Его сделка имела иную цену.

— Вы сказали, моей земли хватит.

— Ваша земля обременена вторым владельцем, чужими посадками и старой межой. Вы не можете продать целое.

Ярина не почувствовала удовлетворения. Правота была слишком мала рядом с тем, что сделали с Жданеком.

— А если он отдаст последний год? — спросил писарь, глядя на золотую метку Радомира. — Добровольно названный срок перевесит детский и продлит исцеление ещё на семь лет.

— Нет, — сказала Соня.

— Это решение покупателя.

— Тогда я уйду до исполнения.

— Получатель связан заявлением.

Соня шагнула с помоста. Подол её платья вздулся, словно его потянули назад. Она ухватилась за край чаши, но невидимая сила развернула её к центру.

Радомир бросился к дочери. Золотая метка дёрнула его в другую сторону, к корневой чаше. На миг отец и дочь повисли между двумя требованиями ярмарки: он тянул её наружу, ярмарка — внутрь, а весы качались всё сильнее.

Ярина схватила Соню под другую руку.

— Не тяни, — сказала она Радомиру. — Плечо вывихнешь.

— Что делать?

— Назови не цену. Назови отказ.

— Она сказала, что отказ ничего не весит.

— Для весов — да. Для тебя нет.

Радомир сжал зубы. Золотая линия поднялась к ключице.

— Я не разрешаю исполнять чудо против воли Сони, — произнёс он.

Весы не остановились.

— Я остаюсь покупателем, пока не вернут год мальчику, — продолжил он. — Но получательница не принимает исцеление. Не вливать в неё никакую память.

Невидимая сила отпустила Соню так внезапно, что все трое едва не упали. Стеклянная чаша ударилась о ветвь, но Путята удержал банку.

Писарь торопливо царапал дощечку.

— Отказ получательницы внесён. Покупатель оставляет дело открытым. За хранение открытого года взимается память одного дня с каждого свидетеля на рассвете.

В толпе зашумели. Те, кто пришёл поглазеть, попятились.

— Мы не соглашались, — крикнула корзинщица.

— Присутствие у открытых весов является свидетельством.

— Вы сами позвали людей!

— Ярмарка никого не зовёт.

Ярина вспомнила голос Мирона у ворот, розового петушка, белые искры над палатками. Ярмарка звала на каждом шагу, только никогда не называла зов приглашением.

— Закройте весы без исполнения, — потребовала она.

— Для закрытия нужно либо оплатить просьбу, либо отозвать её, — сказала Тихора.

— Я отзываю, — сказал Радомир.

Корневая чаша резко опустилась. Деревянная мерка перевернулась, и из неё посыпались сухие листья. Ярина узнала узкие серебристые пластинки, но не сразу поняла, что именно видит. Листья были измяты, смешаны с землёй и крупинками соли.

— Это не наше, — сказал Радомир.

Ярина взяла один лист. Нижняя сторона была белёсой, верхняя — тёмной, почти чёрной под огнями. Запах оказался терпким и тёплым. Так пахло в доме Неды по вечерам, когда та варила настой для сердца.

— Пустырник, — сказала Ярина.

Жданек посмотрел на лист и повторил:

— Пустырник.

Слово отозвалось в стеклянной чаше. Золотой дым толкнулся к стенкам, но не к мальчику — к мерке.

Из толпы раздался женский вскрик.

Неда протискивалась между людьми, придерживая одной рукой платок, другой — грудь. Железных ножниц на её поясе не было. С ней шла Лада; девочка тянула старуху за локоть и кричала, чтобы дали дорогу.

— Ярина! — позвала Неда. — Там в воротах мужчина говорил твоим голосом. Сказал, тебе плохо. Я пошла… а потом не знала, куда.

Она поднялась на помост и остановилась перед листом в Ярининой руке.

— Что это? — спросила она.

Ярина сперва решила, что Неда не разглядела.

— Ты сама сушила. Я дала тебе связку в начале лета.

— Чего?

— Пустырника.

Старуха повторила слово одними губами. Лицо осталось пустым.

— Не знаю такой травы.

— Ты пьёшь её каждый вечер.

— Я ничего не пью.

Ярина взяла Неду за запястье. Пульс бился часто, неровно, будто птица металась под кожей.

— Сегодня утром ты выпила двойную кружку настоя. Я велела тебе до вечера больше не заваривать.

Неда выдернула руку.

— Не было тебя у меня утром.

— Ты сидела у окна. Ругалась на горький вкус. Мироновы ножницы висели у тебя на поясе.

При имени мужа Неда побледнела.

— Какие ножницы?

Ярина посмотрела на пустой кожаный ремешок. На нём осталась ржавая дуга от железа.

— Маленькие. Мирон подрезал ими фитили. Ты носишь их после его смерти.

— Мирон жив.

Лада прижала ладонь ко рту.

Неда оглядела лица вокруг, и тревога в её взгляде стала страхом.

— Он ушёл на мост, — сказала она. — К ночи вернётся. Зачем вы говорите про смерть?

Ярина знала год, в который умер Мирон. Три года назад, после раннего ледохода. Неда потеряла не сегодняшний день и не несколько часов. Кто-то открыл её жизнь там, где ещё был жив муж, и отрезал всё позднейшее.

— Какой сейчас год от последней ярмарки? — спросила Ярина.

Неда сердито вскинула подбородок.

— Четвёртый. Сама считать разучилась?

Сейчас был седьмой.

— Она потеряла три года, — сказал Путята.

— Нет, — ответила Ярина. — Она потеряла один год, но именно в нём Мирон умер. Всё, что строилось на его смерти, могло рассыпаться следом. Если она не помнит похорон, ей незачем помнить, как начала носить ножницы. Если не помнит, как я назначила пустырник после той зимы, не узнаёт и настой.

— Но листья были в мерке, — сказала Соня.

Ярина повернулась к корневой чаше. Среди комков земли и щепы лежала целая горсть пустырника. Эти листья не могли попасть туда случайно. Зерновая мерка стояла в их общей западной комнате. Неда часто заходила к Ярине и зимой сидела там у печи, перебирая травы. Но для доступа к её году ярмарке нужна была вещь, долго бывшая при самой Неде.

— Где ножницы? — спросила Ярина.

— Какие ещё ножницы? — повторила старуха.

— Те, что висели у тебя утром.

Лада подняла руку, как на уроке.

— Их взял человек у ворот. Сказал, железо нельзя нести на весы.

— Какой человек?

— Тот тонкий, который ходит с палкой и меряет.

Мерщик.

Ярина сжала лист так сильно, что он раскрошился в пальцах.

— Когда?

— Неда-бабушка стояла возле дороги и спрашивала, где дом. Он снял ножницы и завернул в серую тряпку. Потом сказал мне довести её сюда, раз я свидетель.

На дальней ветви весов что-то звякнуло. Из темноты опустилась маленькая медная чаша. В ней лежал свёрток серой ткани.

Тихора приказала писарю:

— Развернуть.

— Это отдельное обеспечение.

— К какому делу?

— К этому.

— Кто назначил?

Писарь сглотнул.

— Мерщик Лосвий.

— На каком основании?

— Возражение совладелицы увеличило недостающее. Мерщик принял память ближайшего свидетеля дома.

Радомир уставился на него.

— Я не называл её.

— Вы назвали любое недостающее.

— До того, как мне показали цену.

— Намерение действует с момента кровной метки.

Ярина развернула серую ткань сама. Ножницы были внутри. Небольшие, с тёмными кольцами, одно лезвие короче другого. К ним прилипла тонкая золотая нитка. Она тянулась через воздух к пустырнику в мерке, а оттуда — к Неде.

Старуха увидела ножницы и попятилась.

— Не мои.

— Твои, — сказала Ярина. — Посмотри на кольцо. Мирон обмотал его красной ниткой, чтобы ты не путала с большими.

— Мирон не даёт мне своих вещей.

— Дал после того, как перестал выходить на мост.

Ярина не сказала «после смерти». Не сейчас, на помосте, где каждое названное слово могло стать крючком.

Она поднесла ножницы к Недовой руке, не вкладывая. Пальцы старухи сами раскрылись на нужную ширину. Большой палец лёг в маленькое кольцо, безымянный — в большое. Она дважды щёлкнула лезвиями и привычно провела ими по краю передника, снимая приставшую травинку.

— Тело помнит, — сказал Жданек.

Ярина кивнула.

— Тело помнит.

Неда испуганно бросила ножницы. Те повисли на золотой нити и не упали.

В этот миг одна из пустых стеклянных чаш наполнилась дымом. Не золотым, как у Жданека, а зелёно-серым. В нём возникла кухня Неды: окно в сад, глиняный горшок, пучки трав под потолком. Сама Неда стояла у стола и считала капли настойки. Мироновых сапог у двери уже не было. Потом картина сменилась: Неда сидела на лавке, а Ярина показывала ей пустырник и заставляла произнести название трижды.

— Пу-стыр-ник, — сказала память в чаше Недовым голосом.

Настоящая Неда зажала уши.

— Уберите!

— Это ваш год, — сообщил писарь. — Он принят в покрытие недостающего.

— Я вам ничего не давала!

— Вещь передана у ворот.

— Он снял её сам!

Тихора резко повернулась к писарю.

— В книге есть слова владельца?

— Есть отсутствие возражения.

— Я спросила о словах.

— Нет.

Первый пузырёк на её шее засветился ярче. Теперь в нём можно было различить крошечные пальцы, завязывающие узел на корневой нити. Тихора увидела их тоже и замерла.

— Вы помните эти руки? — спросила Ярина.

Распорядительница спрятала пузырёк за ворот одежды.

— Не сейчас.

— А когда? На следующей ярмарке, через семь лет? Сколько людей к тому времени забудут названия своих трав, лица детей и могилы мужей?

— Пока весы открыты, я обязана завершить взвешивание.

— Тогда взвешивайте всё, — сказала Ярина. — Не только то, что удобно торговцам.

Она подняла пустырник.

— Вот след в теле: Неда пришла ко мне утром с учащённым сердцем после слишком крепкого настоя. Вот вещь: ножницы Мирона, снятые без её согласия. Вот свидетели: я видела ножницы на ней утром, Лада видела, как их забрал мерщик. Назовите это так, как оно есть.

Тихора посмотрела сначала на Ярину, потом на Ладу.

— Ты видела передачу?

Девочка кивнула.

— Он сказал: железо нельзя на весы. Неда-бабушка спросила, зачем. Он уже снял.

— Она разрешила?

— Нет.

— Ты уверена?

— Она ударила его по руке.

По толпе прошёл гул. Теперь люди отступали не от весов, а ближе к ним. Несколько человек начали проверять карманы и пояса. Женщина в меховой безрукавке сорвала с шеи медальон и спрятала за пазуху. Мужчина у самого шатра закричал, что потерял отцовский гребень.

Писарь поднял дощечку.

— Беспорядок не меняет меру.

— Меняет свидетельство, — сказала Ярина. — Вы прятали владельцев за вещами. Теперь владельцы стоят перед вами.

Тихора подошла к чаше с Недовой памятью. Зелёно-серый дым облепил стекло изнутри. Она протянула руку, но не коснулась.