Ночная ярмарка чудес

Соня снова села. Приступ отнял у неё силы, но голос оставался твёрдым.

— Я на весы не пойду.

— Пойдёшь, — сказал Радомир. — Покупатель должен присутствовать.

— Покупатель — ты.

— Чудо получишь ты.

— Тогда без моего согласия сделки нет.

— Земля моя.

— Лёгкие мои.

Он открыл рот и ничего не сказал. За годы спора с Яриной у него нашлось бы возражение на любую бумагу, межевой знак и семейное предание. Против четырёх слов дочери возражения не было.

С ярмарки донёсся протяжный звук рожка. В ответ загомонили люди. Над воротами появилась надпись из зелёных искр: «ТОРГ ОТКРЫТ».

Кто-то постучал в калитку.

На этот раз стук был осторожным. Ярина вышла и увидела Береста. Староста держал под мышкой книгу деревенских записей, а в другой руке — кожаный футляр с печатью.

— Разрешишь войти? — спросил он.

— Если пришёл как сосед.

— Я пришёл как староста.

— Тогда стой снаружи.

Берест поморщился.

— Не время показывать характер. Ярмарка признала спор о земле. Нужна запись о владельцах.

— Запись у тебя в книге.

— Потому я её и принёс.

Он положил книгу на верх калитки и раскрыл заложенную страницу. Ярина знала эти строки наизусть. После смерти братьев писарь записал: усадьба у межи остаётся в общем владении Ярины, дочери Святобора, и Радомира, сына Велемира, до добровольного раздела. Ни один не мог продать долю прежде, чем предложит её другому.

— Предложения не было, — сказала Ярина.

— Было прошлой осенью.

— Он спросил, не хочу ли я выкупить крышу. Это не предложение доли.

— Свидетели слышали разговор.

— Какие свидетели?

Берест перелистнул несколько страниц, слишком быстро, чтобы она успела прочесть имена.

— Это можно выяснить у весов.

— Почему у ярмарочных весов, если книга деревенская?

Староста оглянулся. Мимо проходили соседи, и каждый замедлял шаг, но никто не останавливался. Все хотели услышать, никто не хотел оказаться свидетелем.

— Потому что к рассвету половина деревни принесёт мне новые споры, — тихо сказал Берест. — Кто-то вернёт молодость и перестанет признавать взрослых детей. Кто-то оживит засохшее поле и потребует старую межу. Кто-то забудет долг. Нам нужен порядок, который ярмарка согласится уважать.

— Ты хочешь отдать ей нашу книгу?

— На хранение до утра.

— Нет.

— Ярина, это не твоя книга.

— И не её.

Берест закрыл переплёт.

— Семь лет назад мы потеряли три дома из-за того, что люди спорили без записи. Один человек купил себе удачу на охоте, а потом его брат заявил, что оплатили общим стадом. До сих пор судятся. Я не повторю эту ошибку.

— Поэтому совершишь другую?

— Поэтому закреплю сделки.

— Даже если их оплатят чужой памятью?

Он вздрогнул едва заметно.

— Памятью платит тот, кто согласился.

— Ты уверен?

— Таковы правила.

— Ты их читал?

— Их объявили вслух.

— Тихора сказала: всякая названная цена будет взыскана. Не всякая добровольно отданная.

Берест сжал футляр. Похоже, разницу он услышал, но признавать её не хотел.

— Я вернусь через час, — сказал он. — К весам должны явиться оба владельца и получатель чуда. Если ты не придёшь, спор оценят без тебя.

— Кто приказал?

— Распорядительница.

— Та, которая забыла половину собственной речи?

— Я ничего такого не видел.

Он ушёл прежде, чем Ярина успела спросить, почему на застёжке книги блестит такая же серая пыль, как на ладони Радомира.

В доме Соня стояла возле отца. Они говорили шёпотом, но замолчали при появлении Ярины.

— Берест несёт записи ярмарке, — сказала она. — Через час нас ждут у весов.

— Значит, пойдём, — ответил Радомир.

— Мы пойдём узнать условия. Не соглашаться.

— Ты можешь не соглашаться за себя.

— Именно это я и делаю, — сказала Соня.

Отец повернулся к ней.

— Ты не понимаешь, как выглядишь по ночам.

— А ты не понимаешь, как выглядишь сейчас.

— Мне всё равно.

— Мне нет.

Она взяла его порезанную руку и раскрыла ладонь. Золотой свет под кожей почти исчез, но линия тянулась от раны к запястью.

— Ты боишься не только за меня, — продолжила Соня. — Ты боишься, что если не купишь чудо, а я умру, то останешься виноватым.

Радомир выдернул руку.

— Ты не умрёшь.

— Может быть. Ярина не врёт. Её лечение может не помочь. Но если ты продашь дом, пообещаешь неизвестную доплату и всё равно не получишь того, что ждёшь, тебе станет легче?

— Я получу.

— Откуда знаешь?

— Потому что видел.

Ярина поставила ступку на стол.

— Что видел?

Он долго молчал. Затем сел впервые с тех пор, как вошёл в дом. Праздничная рубаха на нём сразу стала похожа на то, чем была: одежду человека, который двое суток не спал и пытался выглядеть достойно перед теми, кому собирался отдать всё.

— Утром они привели мальчика, — сказал Радомир. — Из Дальних Выселок. У него правая нога была короче левой. Я помню его с осенней ярмарки, он ходил на костыле. Писарь положил на весы горсть земли с отцовского поля. Женщина в зелёном коснулась колена. Мальчик встал ровно.

— Что отдали взамен?

— Поле.

— Только поле?

— Так сказали.

— Кто был третьим человеком у амбара?

— Его отец.

— Значит, второй — писарь. Они привезли мальчика показать тебе.

— Его никто не заставлял ходить.

— Я не спорю с тем, что чудо действует. Я спрашиваю цену.

— Земля. Та же, что у нас.

— На твоей ладони серый след. На книге Береста тоже. Почему?

Радомир посмотрел на порез и впервые не нашёл быстрого ответа.

Ярина подошла к полке, сняла пустую стеклянную банку и поставила перед ним.

— Представь, что это год. Не число, не круг на календаре. Полный год чьей-то жизни. Если земля не перевесит исцеление, ярмарка заполнит банку. Чей год ты согласился отдать?

— Свой.

— Ты это произнёс?

— Нет.

— Значит, не свой. Любой, который весы сочтут доступным.

— Они не могут взять у Сони.

— Почему?

— Потому что она получает чудо.

— Это правило ты тоже слышал от писаря?

Он резко поднялся.

— Хватит. Ты умеешь сделать страшным всё, чего не можешь положить в ступку.

— А ты умеешь назвать любовью всё, что сделал без спроса.

Удар пришёлся точно. Радомир отшатнулся, будто она толкнула его в грудь. Соня закрыла лицо ладонью.

Ярина сразу пожалела о словах, но не могла забрать их обратно. Между ними было слишком много старых обвинений. Стоило вытащить одно — остальные сами лезли наружу.

— Я не хотела…

— Хотела, — сказал Радомир. — Ты всегда считала, что только ты умеешь заботиться правильно. О саде, о больных, о доме. О моём отце, когда он уже не мог встать. Ты пришла с отварами и решила, что знаешь его лучше меня.

— Я лечила его.

— А потом вписала расходы в спор о наследстве.

— Потому что лекарства покупались из общего урожая.

— Вот. Даже смерть у тебя сходится в счёте.

Ярина отвернулась к окну. На ярмарке вспыхнул высокий синий огонь. Толпа ахнула. Кто-то засмеялся так громко и счастливо, что на мгновение всем троим захотелось поверить: там действительно раздают избавление, а не меняют одну беду на другую.

— Перестаньте, — сказала Соня. — Если вы понесёте к весам эту ссору, её тоже взвесят.

Радомир посмотрел на неё, потом на Ярину.

— Хорошо. До рассвета — только дело.

— Только дело, — согласилась Ярина.

— Я не снимаю метку.

— А я не разрешаю продажу.

— Значит, спор решат весы.

— Сначала мы увидим мальчика из Выселок и его отца.

— Зачем?

— Узнать, что они забыли.

Снаружи снова позвонили. На пороге лежал свёрнутый лист, хотя никто не входил во двор. Бумага была плотной, желтоватой, с тремя тонкими корешками вместо печати.

Ярина развернула её.

«Владельцам спорной усадьбы явиться к весам до первой ночной звезды. Получательнице чуда присутствовать. Имущество подготовить к осмотру. Недостающая цена обеспечена».

Ниже стояли три отметины. Кровавый отпечаток Радомировой ладони. Серый оттиск старостинской печати. И третья, почти невидимая: след маленькой человеческой руки.

Соня увидела его первой.

— Это не моя ладонь.

Радомир выхватил лист. Приложил к следу пальцы дочери. Отпечаток был намного меньше.

— Мальчик, — сказала Ярина. — Тот, которого тебе показали.

— При чём здесь он?

— Не знаю. Но его отец принёс к нашему амбару не только доказательство чуда.

Золотая линия на Радомировой ладони поднялась к локтю. Он поморщился.

С ярмарки донёсся бой часов. До первой звезды оставалось меньше часа.

Ярина взяла кожаную сумку лекаря, положила внутрь соль, ножницы, чистые тряпицы и пустую банку. Затем сняла со стены отцовский посох — не оружие, а простую ореховую палку, которой он мерил глубину болотных троп.

— Куда? — спросил Радомир.

— В Дальние Выселки мы не успеем. Значит, найдём мальчика на ярмарке.

— А весы?

— Они подождут до звезды.

— Мне не дают уйти от дороги.

— Тогда пойдёшь с нами. Если чудо настоящее, я признаю это вслух. Если цена скрыта, ты снимешь метку.

— Если смогу.

Это было первое честное сомнение, которое он высказал за весь вечер.

Соня завязала плащ. Ярина хотела возразить, но девушка опередила её:

— Получательнице чуда присутствовать. Вы оба это уже прочли.

Они вышли во двор втроём. За калиткой метка раздвинулась, пропуская владельцев. Каменная дорога была тёплой, хотя солнце почти село. По обеим сторонам лежали вывороченные растения, а впереди сияли ворота ярмарки.

У самого входа стоял мерщик. Он приветливо поклонился Радомиру, не взглянул на Ярину и подал Соне маленькую стеклянную банку.

Внутри клубился золотой дым.

— Первый взнос принят, — сказал он. — Держите ближе к сердцу, госпожа. Это поможет вам дойти до весов без кашля.

Соня не взяла банку.

— Чей это год?

Улыбка мерщика не изменилась.

— Цена уже обеспечена.

— Я спросила, чей.

— На ярмарке важнее не чей, а за что.

Ярина шагнула вперёд и увидела на дне банки крошечную деревянную лошадку с одной сломанной ногой.

Ту самую, которую мальчик нёс мимо её калитки.

Глава 3. Год в стеклянной банке

Ярина не коснулась стекла.

Банка была размером с её ладонь, закупорена чёрным воском и перевязана тонкой корневой нитью. Золотой дым внутри двигался не как пар над отваром. Он то собирался у самого дна, то поднимался к горлышку, и каждый раз в нём проступали короткие, резкие картины: босые пятки на пыльной дороге, синяя лента на палке, белая стружка под ножом. Деревянная лошадка лежала на боку. Одна передняя нога была обломана, но в золотом отсвете игрушка на миг становилась целой.

— Верните её владельцу, — сказала Ярина.

Мерщик по-прежнему держал банку перед Соней.

— Владельцу предназначено возмещение.

— Какое?

— Равноценное.

— Год за игрушку?

— Год не за игрушку. Игрушка лишь подтверждает доступность года.

Радомир наклонился ближе. Золотая линия под кожей его руки дрогнула и потянулась к банке. Он сразу спрятал ладонь за спину.

— Вы сказали, это первый взнос за Сонино исцеление.

— Именно.

— Но землю ещё не взвешивали.

— Намерение весит раньше имущества, — ответил мерщик. — Господин Вель согласился покрыть недостающее. Ярмарка предусмотрительна. Она собирает обеспечение, пока покупатель не передумал из-за сердечной слабости.

Соня перевела взгляд с банки на отца.

— Сердечной слабостью он называет совесть?

— Я называю так всякую болезнь, которая мешает исполнить обещанное.

За воротами толпа текла между рядами, освещёнными синими и янтарными огнями. Над головами проплывали вывески: золотая ладонь, серебряная колыбель, зелёное дерево с плодами. Люди смеялись, торговались, звали знакомых. Где-то играли на свирели. От жаровен пахло мёдом и печёными яблоками, но из банки тянуло сырой древесиной, как из сундука, долго простоявшего в погребе.

— Кто мальчик? — спросила Ярина.

Мерщик посмотрел на неё впервые с того мгновения, как они подошли.

— Какой мальчик?

— Тот, чья ладонь на повестке. Тот, кому принадлежит лошадка.

— Принадлежала.

— Имя.

— Имена не входят в меру.

Ярина вынула из сумки чистую тряпицу, насыпала на неё соли и протянула Соне.

— Оберни руку. Если он попытается вложить банку, не бери голым телом.

Мерщик улыбнулся.

— Соль удерживает память от порчи, травница. Не от передачи.

— Значит, вы знаете, что внутри память.

Его улыбка стала уже.

— На ярмарке всё является тем, чем его назвали при внесении.

— Тогда называйте точно.

Рядом остановились двое соседей. Один сделал вид, что разглядывает вывеску, другой потянул его за рукав. Ярина повысила голос:

— В этой банке год памяти ребёнка. Его хотят отдать за чудо женщине, которая не соглашалась на покупку.

Шум у ворот ослаб. Не стих — ярмарка была слишком велика для тишины, — но вокруг них образовался пустой круг.

Мерщик опустил банку.

— Вы мешаете торгу.

— Я совладелица выставленного имущества. Я выясняю цену.

— Цена будет объявлена у весов.

— Она уже у вас в руке.

Из золотого дыма донёсся тонкий стук. Лошадка качнулась, хотя банку никто не трогал. Потом снова. Стук повторился трижды, будто ребёнок изнутри просил открыть.

Соня судорожно вдохнула. Ярина поддержала её под локоть, но девушка выпрямилась сама.

— Я не приму это, — сказала она.

— Получатель не распоряжается обеспечением, — ответил мерщик.

— Зато распоряжается собственным телом.

— Не на весах.

Радомир шагнул к нему.

— Что это значит?

— Лишь то, что приобретённое чудо исполняется согласно заявлению покупателя. Иначе многие дети, больные и безумцы отвергли бы спасение по неведению.

— Соня не ребёнок и не безумна.

— Тогда ей тем легче будет оценить дар после исцеления.

Золотая линия на Радомировой руке вспыхнула до локтя. Он поморщился, но не отступил. Ярина заметила, что корневая нить на банке натянулась в ту же секунду. Намерение держало его не только у дороги. Оно уже связывало покупателя с собранной ценой.

— Где мальчик? — спросил он.

Мерщик повёл плечом.

— В пределах торга.

— Покажите.

— У вас мало времени до первой звезды.

— Значит, ведите быстро.

Это ещё не было отказом от сделки, но впервые Радомир требовал ответа не у Ярины. Она запомнила перемену и ничего не сказала, чтобы не спугнуть.

Мерщик поставил банку на узкий столик у ворот. Под стеклом сразу загорелся круг с тремя корнями. Корневая нить впилась в воск, и золотой дым перестал стучать.

— Обеспечение останется здесь, — сказал он. — Если до звезды вы не явитесь к весам, взнос будет взыскан полностью, а спор рассмотрят без второго владельца.

— Что значит «полностью»? — спросила Соня.

— Весь названный год.

— Сейчас там не весь?

— Сейчас он лишь открыт.

Ярина почувствовала холод между лопаток. Банка была не сосудом с уже украденным годом, а дверью в него. Пока вещь лежала внутри, торговцы могли вытянуть остальное.

— Если забрать игрушку?

— Повредите обеспечение.

— Ответьте.

Мерщик постучал ногтем по стеклу.

— Свидетель лишится голоса, но обязательство останется.

— Значит, нужна не игрушка сама по себе, — сказала Ярина. — Нужен тот, кто узнает её и хозяина.

На лице мерщика мелькнуло раздражение. Этого ей хватило.

Она повернулась к пустому кругу людей.

— Кто знает мальчика с деревянной лошадкой? Он бежал к выгону перед открытием.

Никто не ответил. Несколько человек отвели глаза. От дальнего ряда донёсся звон, и над палатками взвился пучок белых искр. Толпа снова задвигалась: чудо оказалось интереснее чужой беды.

Тогда из-за спины корзинщицы высунулась девочка с синей тряпицей, привязанной к ветке. Та самая, которая бежала рядом с мальчиком. Корзинщица попыталась заслонить её юбкой.

— Лада, молчи.

— Его зовут Жданек, — сказала девочка. — Он сын гончара Путяты.

Корзинщица схватила её за плечо.

— Не наше дело.

— Он плачет у сахарной палатки, — продолжила Лада. — Говорит, что конь не его. А сам вырезал его всю зиму.

Ярина пошла к девочке. Корзинщица попятилась.

— Я детей в ваш спор не дам.

— Его уже взяли в спор, — сказала Соня.

Лада показала веткой налево, туда, где над прилавком вращался розовый петушок.

Мерщик шагнул поперёк дороги.

— К весам направо.

Ярина опёрлась на отцовский посох.

— До звезды мы свободны осматривать имущество и цену. Вы сами это сказали.

— Я сказал, что имущество подготовят к осмотру.

— А память ребёнка — наше недостающее обеспечение. Значит, она часть цены. Отойдите.

Он мог позвать стражу. По обе стороны ворот стояли высокие люди в масках из бересты; их руки лежали на коротких дубинках, из которых росли живые листья. Но вокруг снова начали останавливаться посетители. Мерщик посмотрел на них и отступил.

— До первой звезды, — повторил он. — После неё незнание условий не освобождает от цены.

— Знание, похоже, тоже, — сказала Соня.

Они вошли на ярмарку.

Снаружи ряды казались длинными, но внутри расходились в стороны, как корни под землёй. Между лавками были проложены дорожки из разных материалов: белой гальки, медных кругов, чёрной земли, гладких плашек. Ярина ступала только по земле. Медные круги тихо звенели под чужими ногами, а на белой гальке у людей менялись тени: старики отбрасывали детские силуэты, дети — согбенные взрослые.

Сахарную палатку нашли по запаху жжёного мёда. На шесте кружился розовый петушок, время от времени хлопая прозрачными крыльями. Продавщица наливала горячую карамель в формы, но ни угля, ни дров под котлом не было.

Жданек сидел за палаткой на перевёрнутом ведре. На вид ему было лет девять. Он прижимал к груди пустую верёвку, на которой прежде возил лошадку. Рядом стоял широкоплечий мужчина с руками, въевшимися в красную глину. Он спорил с писарем в серой накидке.

— Мы ничего не подписывали, — говорил мужчина. — Мальчишка дал игрушку подержать. Ему обещали починить ногу коню.

— Вещь принята добровольно, — ответил писарь.

— Добровольно — это когда знаешь, что отдаёшь.

— Незнание ценности не делает вещь бесценной.

Радомир остановился так резко, что Соня налетела на него.

— Это не тот мальчик, — сказал он.

Ярина посмотрела на Жданека. Обе ноги у него были ровными и крепкими. На правом колене — свежая корка от падения. Это был деревенский ребёнок, которого она видела у калитки, не исцелённый мальчик из Дальних Выселок.

— И лошадка не та, — продолжил Радомир. — У того была красная, с колёсами. Эту я раньше не видел.

— А на повестке была её тень, — сказала Ярина. — Они смешали доказательство чуда и его цену, чтобы ты решил, будто платит тот же человек.

Писарь услышал и повернулся.

— Господин Вель, вас ждут у весов.

— Я спросил, где мальчик из Дальних Выселок.

— Он с отцом покинул торг после исполнения сделки.

— Что он отдал кроме поля?

— Сведения о чужих сделках не разглашаются.

— Зато чужие годы берёте в обеспечение моей.

Путята посмотрел на Радомира с ненавистью.

— Так это для тебя?

— Для моей дочери, — сказал Радомир, и впервые эти слова прозвучали не как оправдание, а как признание вины.

Соня подошла к Жданеку и присела перед ним.

— Ты помнишь меня?

Мальчик пожал плечами.

— Тётка Ярина давала тебе зимой мазь для рук, — подсказал Путята. — А это Соня, Радомирова дочь. Ты носил им кувшин на прошлую Купалу.

Жданек посмотрел на Ярину. Лицо у него сморщилось от старания.

— Мазь помню. Тётку не помню.

Ярина присела рядом с Соней.

— Как ты порезал большой палец?

На правой руке мальчика белел неровный шрам.

— Не знаю.

— Лошадку вырезал сам?

— Папка говорит, сам.

— А ты?

— Я не умею.

Путята шумно втянул воздух.

— С осени учил его нож держать. Он мне половину заготовок испортил. А теперь говорит, не умеет.

Ярина взяла мальчика за кисть. Пальцы были в мелких порезах, у основания большого пальца кожа загрубела именно там, где рукоять ножа давит при резьбе. Тело помнило навык, из головы его уже вытащили.

— Когда началась прошлая зима? — спросила она.

Жданек нахмурился.

— После осени.

— Что было на первый снег?

— Ничего.

— Твоя мать тогда уехала к сестре, — тихо сказал Путята.

Мальчик поднял голову.

— Мама дома.

— Она вернулась весной.

— Она всегда дома.

Путята отвернулся. Глина на его руках казалась кровью.

Ярина спросила ещё о весеннем разливе, о новом гончарном круге, о телёнке, родившемся в мае. На каждом вопросе Жданек терялся. Он помнил события, случившиеся раньше прошлой осени, и сегодняшний день до того мгновения, когда отдал игрушку. Между ними лежала ровная пустота.

— Они открыли последний год, — сказала Ярина. — От нынешнего дня назад до прошлогоднего вечера.

— Верни, — потребовал Путята у писаря.

— Возврат обеспечения возможен после прекращения основного намерения и уплаты расходов за хранение.

— Каких расходов? Вы пять минут держите банку!

— Время внутри не измеряется временем снаружи.

Путята шагнул к писарю. Берестяные стражи у входа повернули маски одновременно, хотя стояли далеко. Ярина перехватила гончара за запястье.

— Если ударишь, им будет проще назвать тебя нарушителем и оставить год у себя.

— А если не ударю?

— Найдём правило, которое они не смогут переврать при свидетелях.

— Ты уже нашла?

— Нет.

Честный ответ разозлил его сильнее обещания, но он остался на месте.

Соня поднялась.

— Я отказываюсь от чуда. Все слышали?

Продавщица сахарных фигурок перестала мешать карамель. Двое покупателей повернулись. Лада с корзинщицей стояли у дорожки. Свидетелей набралось не меньше десяти.

Писарь развёл руками.

— Получательница не заявитель.

— Я отказываюсь получить.

— Чудо можно передать против воли, как сон, возраст или родство.

— Тогда это не дар.

— Мы не называли его даром.

Радомир потёр горящую руку.

— Я снимаю обеспечение мальчика.

Серая накидка писаря едва заметно шевельнулась, хотя ветра не было.

— Вы вправе заменить его равноценным годом.

— Моим.

— Нельзя заменить открытый год неназванным.

— Называю прошлый. От этой ярмарки до нынешней.

Ярина схватила его за плечо.

— Семь лет — не год.

— Тогда последний.

— В последний год ты искал лекарей для Сони. Потеряешь их советы, долги, обещания и то, что уже попробовали. Можешь навредить ей снова, не помня прежних ошибок.

— Но это будет моё.

— Этого мало, если не понимаешь, что именно отдаёшь.

Писарь быстро произнёс:

— Назван последний год Радомира Веля. Замена может быть совершена у весов до первой звезды.

Золотая линия на руке Радомира поднялась выше локтя. Он согнулся, прижав ладонь к груди. Соня вскрикнула.

— Вы уже берёте!

— Мы лишь отметили предложенное.

Ярина сорвала с шеи мешочек с солью и прижала к порезу Радомира. Сквозь ткань пошёл жар. Соль затрещала, будто попала на раскалённую сковороду. Линия остановилась на плече.

— Не произноси больше ничего, — велела она.

— Ты хотела добровольную цену, — выдохнул он.

— Добровольная — не значит слепая.

Жданек наблюдал за ними без слёз. Пустота в его взгляде была страшнее плача. Потом пальцы мальчика сами сложились, будто держали нож и деревянную заготовку. Большой палец упёрся в невидимую спинку лошадки, указательный повёл воображаемое лезвие от себя.

— Смотри, — сказала Ярина Путяте.

— Что?

— Руки помнят.

Она подняла с земли тонкую щепку, вынула свои малые ножницы и дала мальчику. Жданек испуганно покачал головой.

— Я не умею.

— Не режь. Только возьми, как удобно.

Он взял. Не за кольца, как берут дети, впервые увидевшие инструмент, а положил одно лезвие вдоль щепки и ногтем проверил направление волокон.

Путята закрыл рот ладонью.

— Он делал так со стамеской.

— Память забрали, след остался, — сказала Ярина. — Значит, год не исчез. Его держат отдельно от того, что выучило тело.

Писарь поправил рукав.

— Наблюдение не меняет договора.

— Договора нет, — ответил Путята. — Есть обманутый ребёнок.

— Вещь передана добровольно.

— А год?

— Свидетель подтверждает год целиком.

— Лошадка не могла его подтвердить, — сказала Ярина. — Её вырезали за один год. Она свидетель только тех дней, когда Жданек работал над ней. Всё остальное вы приписали сами.