БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Чудовища

— Он из моего сопровождения, — сказал он, не оборачиваясь. — Из охраны. Я его помню. Он всегда первым вставал, когда я входил. Всегда «да, сэр», «нет, сэр». Хороший парень.

Ребекка молчала.

— Мне звонили из Вашингтона, — сказал Хейл. — Час назад. Спрашивали, почему остановлено бурение. Я сказал — четыре человека без сознания. Я сказал — вопрос безопасности персонала. Они сказали — понятно. Сказали — найдите способ продолжить без риска для персонала. — Он помолчал. — Дистанционное бурение. Роботизированный комплекс. Его уже грузят в Сан-Диего. Через две недели будет здесь.

— А город? — спросила Ребекка.

Хейл повернулся к ней.

— Город пустой, — сказал он. — Я знаю. Я был там сегодня утром. С разведкой. — Он помолчал. — Огни горят. Вода течёт. На столах в столовых — хлеб. Тёплый. Как будто они ушли пять минут назад. И — никого. Ни одного… — он запнулся, подбирая слово, — ни одного силуэта. Мои люди, которые раньше их видели, — сейчас не видят. Пусто.

Он посмотрел на Тайлера.

— Доктор Холт. Вы — специалист по этой… геометрии. Скажите мне. Что с ним? Где он?

Ребекка долго молчала.

— Я не знаю, адмирал, — сказала она наконец. — Но, может быть, мы можем спросить его самого.

* * *

Она придумала это ночью. Сидя у кровати, глядя на зелёные линии гамма-ритма. Вспомнила статью, которую читала много лет назад, — не по своей специальности, просто попалась в журнале, — и которая не давала ей покоя потом неделю.

Две тысячи шестой год. Кембридж, Англия. Нейробиолог Эдриан Оуэн. Пациентка — молодая женщина, двадцать три года, после автомобильной аварии. Вегетативное состояние. Пять месяцев. Глаза открыты, но никакой реакции. Ни на голос, ни на прикосновение, ни на боль. По всем медицинским критериям — сознания нет. Тело живёт, а человека в нём — нет.

Оуэн положил её в томограф. Тот, который видит, какие участки мозга работают. И сказал ей — громко, отчётливо, как говорят с человеком, который может слышать:

«Представьте, что вы играете в теннис».

И в её мозге загорелась дополнительная моторная область. Та, что отвечает за планирование движений. Так же, как у здоровых людей, которых просили представить теннис.

Тогда он сказал: «Представьте, что вы идёте по своему дому. Из комнаты в комнату».

И загорелась другая область. Парагиппокампальная извилина. Та, что отвечает за пространство, за ориентацию, за карты в голове. Тоже — так же, как у здоровых.

Она была там. Внутри. Слышала. Понимала. Выполняла просьбы. Просто не могла пошевелиться, не могла моргнуть, не могла ничего показать.

Потом Оуэн и его коллеги проверили десятки таких пациентов. И у каждого пятого — примерно — нашли то же самое. Сознание, запертое в неподвижном теле. А потом — пошли дальше. Стали задавать вопросы. «Если ответ „да“ — представьте теннис. Если „нет“ — представьте, что идёте по дому». «Вашего отца зовут Томас?» — теннис. «У вас есть братья?» — дом.

Люди, которых считали растениями, — отвечали. Через годы молчания.

— Мы не можем положить его в томограф, — сказала доктор Мендес, когда Ребекка рассказала ей. — У нас на авианосце нет томографа.

— Нам не нужен томограф, — сказала Ребекка. — У вас — энцефалограф на шестьдесят четыре канала. Двигательная кора — сверху, под макушкой. Если он представит движение — альфа- и бета-ритмы над ней должны подавиться. Это видно и на энцефалограмме. Не так точно, как на томографе. Но видно. Русские так делают — с дочерью Ланского. Я читала их протокол.

Мендес долго смотрела на неё.

— Доктор Холт, — сказала она. — У него гамма во всех отделах сорок герц полтора дня подряд. Если он там — он очень, очень занят.

— Тогда давайте попробуем его отвлечь, — сказала Ребекка.

* * *

Они начали в два часа ночи. Ребекка, Мендес, двое санитаров, техник с энцефалографом. И Хейл — он не ушёл, сидел в углу на стуле, в расстёгнутом кителе, с кружкой остывшего кофе.

Ребекка наклонилась к Тайлеру. Близко. К самому уху.

— Тайлер, — сказала она. Громко, отчётливо, медленно. — Тайлер Хэнсон. Это Ребекка Холт. Помнишь меня? Мы говорили на палубе. Про твою сестру. — Она помолчала. — Тайлер, если ты меня слышишь, — представь, что ты играешь в теннис. Просто представь. Ты на корте. У тебя ракетка. Ты бьёшь по мячу. Снова и снова. Тридцать секунд. Начинай.

Она отодвинулась. Посмотрела на техника.

Техник смотрел на экран. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

— Ничего, — сказал он. — Гамма — как была. Двигательная кора — без изменений.

— Ещё раз, — сказала Ребекка.

Ещё раз. Ничего.

Ещё раз. Ничего.

Хейл в углу поставил кружку на пол.

— Доктор Холт…

— Подождите, — сказала Ребекка. Она смотрела на Тайлера. На его лицо — неподвижное, спокойное, с закрытыми глазами. С веснушками на носу.

Двадцать два года. Огайо. Сестра шести лет, которая болтает ногами в бассейне у бабушки.

Он, наверное, никогда не играл в теннис. Мальчишки в Огайо не играют в теннис. Они играют в…

— Тайлер, — сказала она снова. Наклонившись к самому уху. — Забудь про теннис. Ты играл в бейсбол? В школе? Во дворе? С отцом?

Пауза.

— Если ты слышишь меня — ты на поле. У тебя в руках бита. Подаёт питчер. Ты замахиваешься. Бьёшь. Снова. И снова. Тридцать секунд. Давай, Тайлер.

Она отодвинулась.

Техник смотрел на экран.

Пять секунд.

— Есть, — сказал он. Голос дрогнул. — Есть. Над двигательной корой. Справа и слева. Подавление мю-ритма. Как при движении. Как при… — Он поднял глаза. — Он замахивается, мэм. Он бьёт по мячу.

Хейл в углу встал.

* * *

Дальше было проще. И страшнее.

«Да» — бейсбол. «Нет» — ходить по дому, по своему дому в Огайо, из кухни в гостиную, из гостиной в свою комнату. Ребекка спрашивала. Техник смотрел на экран. Мендес записывала.

— Тайлер. Ты слышишь меня?

Бейсбол.

— Тебе больно?

Дом.

— Тебе страшно?

Дом.

Ребекка перевела дыхание.

— Ты знаешь, где ты сейчас?

Долгая пауза. Десять секунд. Пятнадцать.

Бейсбол.

— Ты на корабле? На авианосце?

Дом.

— Ты… — Ребекка запнулась. Посмотрела на Хейла. Тот стоял у кровати, сжав кулаки. — Ты на материке?

Бейсбол.

— Ты — в городе? В том, что рядом с базой?

Дом.

— Ты… с ними?

Пауза. Долгая. Двадцать секунд. Тридцать.

Бейсбол. Сильно. Техник даже вздрогнул — так резко подавился ритм.

Ребекка закрыла глаза.

— Они делают тебе плохо?

Дом. Сразу. Без паузы.

— Они… — Она не знала, как спросить. — Они заботятся о тебе?

Бейсбол.

Хейл медленно опустился обратно на стул.

* * *

Через час Ребекка знала много. Не всё. Да-нет — это очень узкое окно. Как смотреть на мир через замочную скважину. Но через замочную скважину тоже можно увидеть многое, если долго смотреть.

Он был с ними. Не в городе у базы — дальше. Далеко. В глубине материка. Они ушли туда — все, весь город, — пешком, в тот же час, когда бур прошёл тысячу двести метров. И Тайлер — каким-то образом, он сам не понимал каким — ушёл с ними. Не телом. Тело лежало на авианосце. А он — там.

Ему не было больно. Ему не было страшно. О нём заботились.

Он видел их. Ясно. Совсем ясно. Как людей.

Они шли к озеру. Большому. В центре материка. Там был город. Самый большой. Самый старый.

И там была башня.

— Тайлер, — спросила Ребекка. Голос у неё сел. — Они знают, кто ты? Что ты — один из тех, кто пришёл на кораблях?

Бейсбол.

— И всё равно заботятся?

Бейсбол.

— Почему?

Она тут же поняла, что спросила глупость. На «почему» нельзя ответить «да» или «нет».

Но техник вдруг сказал:

— Мэм. Смотрите.

На экране что-то изменилось. Не мю-ритм над двигательной корой. Другое. Гамма-ритм — тот, что шёл ровно, сплошь, тридцать шесть часов, — вдруг вспыхнул ярче. В одном месте. Слева, сбоку, над ухом. И держался.

— Что это? — спросила Ребекка.

Мендес наклонилась к экрану.

— Височная доля, — сказала она тихо. — Слева. Верхняя височная извилина. Это… это слуховая кора. Зона Вернике рядом. Понимание речи. — Она выпрямилась. — Он что-то слышит. Прямо сейчас. Кто-то ему что-то говорит. Там.

Они смотрели на экран. Яркое пятно гамма-ритма над левым ухом. Пульсирующее. Ровное.

А потом — по щеке Тайлера, из-под закрытого века, медленно скатилась слеза.

* * *

Он очнулся через шесть часов. В восемь утра. Сам.

Ребекка дремала на стуле у кровати и проснулась от того, что кто-то сказал — хрипло, тихо, по-английски:

— Мэм?

Она открыла глаза.

Тайлер смотрел на неё. Глаза — голубые, ясные, совсем не сонные. Мокрые.

— Мэм, — сказал он. — Это вы спрашивали? Про бейсбол?

— Я.

— Я слышал. — Он облизнул сухие губы. — Я не мог ответить. Я пытался. Я там… я бил по мячу. Как вы сказали. Я думал — это глупо. Но я бил.

— Мы видели, — сказала Ребекка. — Тайлер. Мы видели. Ты ответил.

Он помолчал. Посмотрел в потолок.

— Где остальные? Майк? Дэнни? Инженер?

— Здесь. Рядом. Ещё не очнулись. — Ребекка помолчала. — Тайлер, где ты был?

Он долго не отвечал. Смотрел в потолок. По щекам текли слёзы — он не вытирал их.

— У них, — сказал он наконец. — Мэм, я был у них.

* * *

Он рассказывал два часа. Ребекка записывала. Мендес слушала. Хейл сидел на стуле у кровати — пришёл, как только ему сообщили, — и не говорил ни слова.

Он стоял у скважины. Охранял. Ему было скучно. Бур гудел. Потом — удар. Не звук — удар. Внутри. Как будто кто-то ударил его изнутри по голове. Огромным колоколом. Он упал.

И открыл глаза — в городе.

Тот же город. Тот, что у базы. Белые стены, арки, сады. Только — полный. Люди. Сотни. Тысячи. На улицах, на террасах, на мостах. Ясно. Совсем ясно. Как люди. Как он, как Ребекка, как адмирал.

Они уходили.

Все. Сразу. Без паники. Без криков. Матери несли детей. Взрослые вели стариков под руки. Кто-то нёс корзины. Кто-то — белые пластины, стопками, бережно, как носят книги из горящей библиотеки. Шли по широкой белой дороге — на юг. Вглубь материка. Длинной, медленной, молчаливой колонной.

А он лежал на песке у вышки. И не мог встать.

К нему подошли. Двое. Мужчина и женщина. Немолодые. Посмотрели на него. Он видел их лица. Обычные. Человеческие. Усталые.

Он ждал, что они… он не знал, чего ждал. Что ударят. Что убьют. Что пройдут мимо.

Женщина опустилась на колени рядом с ним. Положила ладонь ему на лоб. Тёплую. И что-то сказала. Он не понял слов. Но понял смысл.

«Тебе больно».

И его подняли. Вдвоём. Поставили на ноги. Повели. Вместе со всеми. По белой дороге. На юг.

— Мэм, — сказал Тайлер. — Я шёл с ними. Двое суток. Через лес. Через горы. Мимо рек. Мимо других городов — они тоже уходили, оттуда тоже шли колонны, всё сливалось в одну реку людей. И никто… никто на меня не смотрел как на врага. Они знали, кто я. Они видели мою форму. Они видели… — он запнулся, — видели, откуда я пришёл. И всё равно. Давали мне хлеб. Воду. Шли рядом. Когда я падал — поднимали.

— Куда они шли? — спросил Хейл. Первый раз за всё время.

Тайлер посмотрел на него.

— К озеру, сэр, — сказал он. — В центре. Там большой город. Самый старый. Они все туда идут. Со всего материка. Все, кто живёт рядом с нашими базами. Рядом с китайскими. С русскими. Все. — Он помолчал. — Они уходят от колокола, сэр. От того, что звенит под нашими флагами. Там, у озера, — не звенит. Там тихо. Там можно спать.

Хейл долго молчал.

— А что ты слышал? — спросила Ребекка. — Под конец. Доктор Мендес видела — у тебя работала слуховая кора. Кто-то тебе что-то говорил.

Тайлер закрыл глаза.

— Старик, — сказал он. — Очень старый. Мы дошли до озера. Ночью. Там на берегу — башня. Белая. С куполом. Как у них везде. Только огромная. И у подножия башни — старик. Сидел на камне. Ждал. — Он помолчал. — Он ждал меня, мэм. Именно меня. Он знал, что я приду.

— Что он сказал?

Тайлер долго молчал. Слёзы текли по его лицу.

— Я не понял слов, — сказал он. — Это был не английский. Это вообще был не язык. Это было… как музыка. Как будто внутри головы играют на очень старом инструменте. — Он перевёл дыхание. — Но я понял смысл. Мэм, я понял. Я даже не знаю как.

— Что?

Тайлер открыл глаза. Посмотрел на Ребекку. Потом — на Хейла.

— Он сказал: «Мы уходим, чтобы вы перестали делать нам больно. Но земля не может уйти. Земле больно всё равно. Остановитесь — пока ей не стало больно так, что она закричит».

Тишина.

— И потом он положил мне руку на голову, — сказал Тайлер. — Вот так. — Он поднял руку, положил себе на лоб. — И сказал: «Иди обратно. Скажи им». — Он опустил руку. — И я проснулся. Здесь.

* * *

Хейл встал.

Медленно. Тяжело. Как старик. Застегнул китель. Посмотрел на Тайлера. На Ребекку. На доктора Мендес.

— Доктор Холт, — сказал он. — Русский. Ланской. Вы с ним на связи?

— Да, сэр.

— Позовите его сюда. На авианосец. Сегодня. — Он помолчал. — Я пошлю вертолёт.

— Адмирал, Вашингтон…

— Вашингтону, — сказал Хейл, — я сообщу, что пригласил иностранного специалиста для консультации по вопросу безопасности персонала. — Он посмотрел на Тайлера. — Это правда. — Он помолчал. — А потом — я хочу видеть это озеро. Своими глазами. С ним, с вами, с этим парнем. Без оружия.

Он повернулся к двери. Остановился.

— «Пока ей не стало больно так, что она закричит», — повторил он тихо. — Доктор Холт. Что значит — земля закричит?

Ребекка не ответила.

Она не знала. Никто не знал.

Но она вспомнила, что сказала ей Ксения Ли — русский океанолог — по радио неделю назад. Мимоходом. Как деталь. Сейсмографы по всему Тихому океану ловят слабый фон. Не землетрясения. Гул. Низкий. Ровный. Нарастающий. С периодом три часа сорок одна минута семнадцать секунд.

Три. Четыре. Один.

Не только под флагами. Под всем океаном.

Под всей Землёй.

Глава 11. Озеро

Вертолёт поднялся с палубы авианосца третьего июля, в шесть утра по местному времени.

Их было девять. Контр-адмирал Хейл — в полевой форме, без знаков различия, без оружия. Ребекка. Доктор Мендес — с медицинской сумкой. Тайлер Хэнсон — бледный, похудевший за четыре дня, но уже на ногах; врачи не хотели его отпускать, он сказал, что пойдёт пешком, если не возьмут. Илья. Сазонов — Северов отпустил его с одним словом: «Смотри». Лю Вэй. И рядом с Лю Вэем — товарищ Ван, худой, молодой, с планшетом, с неподвижным лицом.

Девятым был пилот. Пожилой, молчаливый, с седыми висками. Он сам вызвался.

Китайцев пригласил Хейл. Это было его решение — Илья узнал об этом только на палубе, когда увидел Лю Вэя у вертолёта.

— Если там действительно что-то есть, — сказал Хейл, — это должны увидеть все трое. Не один. Иначе потом каждый скажет, что другие врут.

* * *

Они летели над материком четыре часа.

Илья сидел у иллюминатора и смотрел вниз. И не мог оторваться.

Сначала — лес. Тот, что у побережья. Гинкго, хвойные ярусами, рощи беннеттитов. Тёмно-зелёный, густой, бесконечный. Реки — широкие, медленные, коричневатые от ила, вьющиеся между холмами. Белые точки городов — правильные, сотовые, по одному в центре каждой огромной невидимой ячейки.

Потом лес поредел. Начались холмы. Пологие, зелёные, с рощами по долинам. А между рощами — равнины. Травяные. Ровные, как столы. Высокая трава — золотистая, волнистая под ветром.

И на равнинах — стада.

Илья прижался лбом к стеклу.

Сотни. Тысячи. Животные шли по траве медленными, плотными стадами, как идут бизоны на старых фотографиях из американских прерий, как идут антилопы гну в Серенгети. Крупные — с быка, с лося, некоторые больше. На двух ногах, на четырёх. Покрытые перьями — рыжими, серыми, полосатыми, пятнистыми. С длинными шеями и маленькими головами. С гребнями, с наростами, с короткими рогами над глазами. Они паслись, щипали траву, поднимали головы на шум вертолёта — и снова опускали.

— Господи, — сказала Ребекка шёпотом. Она сидела рядом, тоже у иллюминатора. — Илья. Ты видишь?

— Вижу.

— Это… это…

— Динозавры, — сказал Илья. — Потомки. Тех, кто у нас вымер шестьдесят шесть миллионов лет назад. Там — нет.

Он видел их во сне. Девятого апреля. На поляне у белого дома в Лосином острове. Одного. Пушистого, рыже-серого, щиплющего траву.

А теперь — тысячи. Наяву.

Лю Вэй сидел через проход. Тоже смотрел в иллюминатор. Губы его шевелились — он что-то говорил сам себе по-китайски. Товарищ Ван рядом с ним тоже смотрел. Планшет лежал у него на коленях, забытый.

— Как они ужились? — спросила Ребекка. — Динозавры и… люди? Если у них были люди. Если это люди.

Илья помолчал.

— У нас приматы появились шестьдесят миллионов лет назад, — сказал он. — Почти сразу после астероида. Маленькие, как белки. В лесах, на деревьях. Динозавров уже не было. Ниши освободились — и млекопитающие заняли их. — Он посмотрел вниз, на стада. — А у них… Может быть, их астероид упал в океан, глубже. Может быть, он был меньше. Может быть — не упал. Динозавры остались. И млекопитающие остались — маленькие, в лесах, на деревьях. Как были. И оттуда, с деревьев, — кто-то спустился. Позже. Медленнее. Не в пустой мир, а в мир, где уже были хозяева. — Он помолчал. — Может быть, поэтому они такие. Им пришлось с самого начала учиться жить рядом. Не завоёвывать. Не вытеснять. Жить рядом.

Ребекка долго молчала.

— А мы, — сказала она, — получили пустой мир. Нам ничего не пришлось учиться делить.

* * *

Вертолёт сел у дороги в одиннадцать утра. В ста двадцати километрах от озера — дальше пилот лететь отказался.

— Я не знаю, что там, — сказал он. — И не хочу, чтобы они видели вертолёт. — Он помолчал. — Тайлер говорит, они уходят от шума. Я — шум.

Дальше пошли пешком. По белой дороге.

Она была такой, как рассказывал Тайлер. Широкой — метров десять. Белой, гладкой, чуть пружинящей под ногами. Без единой трещины, без единого шва. Она шла через равнину, через рощи, через мосты над ручьями — плавно, без углов, как река. И по ней — шли.

Сначала Илья видел только следы. На белом — едва заметные отпечатки. Босых ног. Сотен. Тысяч. Маленьких и больших. Все — в одну сторону. На юг. К озеру.

Потом — к полудню — он начал видеть их самих.

Не сразу. Сначала — дрожание воздуха впереди, на дороге. Как над асфальтом в жару. Потом — силуэты. Смутные. Светлые. Медленно движущиеся. Потом — ясно. Яснее, чем в Лосином острове. Яснее, чем в портовом городе на юго-востоке.

Люди.

Колонна. Длинная — уходящая за горизонт. Шли медленно, неторопливо, как идут на дальнюю дорогу, когда некуда спешить. Женщины с детьми на руках. Мужчины с корзинами, с белыми стопками пластин. Старики — под руки с молодыми. Дети — бегом вдоль колонны, туда-сюда, как дети везде на свете. Кто-то пел — тихо, вполголоса. Кто-то разговаривал. Кто-то нёс на плечах маленького пушистого зверька — серого, длиннохвостого, похожего на белку.

— Почему мы их видим? — спросила Ребекка. Шёпотом. — Так ясно? Я не ела их хлеба. Никогда. И у вас, адмирал…

— Тишина, — сказал Лю Вэй.

Все посмотрели на него.

— Здесь тихо, — сказал он. — Колокол не звенит. Мы далеко от баз. От флагов. От скважин. — Он помолчал. — Я думаю — когда колокол звенит, он не только им мешает. Он мешает и нам. Мешает видеть. Как шум в эфире мешает слышать слабый сигнал. А здесь — тихо. И сигнал — чистый.

Хейл шёл впереди. Молча. Он не сказал ни слова с тех пор, как увидел колонну. Только смотрел.

Тайлер шёл рядом с ним. И вдруг — остановился.

— Сэр, — сказал он. — Это они. Те двое.

У обочины дороги, на траве, сидели двое. Мужчина и женщина. Немолодые. Женщина — седая, с короткими волосами, в длинном светлом платье. Мужчина — высокий, сутулый, с бородой. Они сидели рядом, и женщина кормила чем-то маленького ребёнка у себя на коленях, а мужчина смотрел на дорогу.

На них.

Тайлер медленно пошёл к ним. Хейл — за ним. Остальные остановились.

Женщина подняла голову. Увидела Тайлера. И — Илья видел это ясно, совсем ясно — улыбнулась. Устало, тепло. Как улыбаются знакомому, которого не ждали, но рады видеть.

Тайлер остановился в двух шагах. Опустился на одно колено. Как опускаются перед старшими.

Женщина протянула руку. Положила ему на лоб. Как тогда.

И что-то сказала.

Тайлер заплакал. Беззвучно. Стоя на одном колене в траве у белой дороги, с ладонью незнакомой женщины на лбу.

— Что она говорит? — спросил Хейл. Голос у него был хриплым.

— Она спрашивает, сэр, — сказал Тайлер, не оборачиваясь, — не больно ли мне больше.

* * *

Озеро они увидели к вечеру.

Сначала — блеск. Впереди, за последним холмом, на горизонте — полоса света. Широкая, золотая в закатном солнце. Потом — холм кончился. И они остановились на гребне.

Озеро лежало внизу, в огромной чаше между пологих холмов. Огромное — другой берег терялся в дымке. Синее. Спокойное. Ни одной волны. И в нём отражалось небо — розовое, золотое, лиловое, — и первые звёзды.

А по берегам — город.

Илья никогда не видел ничего подобного. Ни на Земле, ни во снах. Город поднимался от воды террасами, уступами, ярусами — белыми, светящимися изнутри тёплым янтарным светом. Мосты. Лестницы. Арки. Галереи. Сады — на каждой террасе, на каждой крыше. Каскады воды, падающие с уступа на уступ. Город обнимал озеро полукругом, на десятки километров, и на всех террасах, на всех галереях, на всех мостах, на берегу, у воды, на склонах холмов — были люди.

Сотни тысяч. Может быть — миллион.

Они не шумели. Не суетились. Сидели. На траве, на ступенях, на террасах, на берегу. Тихо. Вместе. Как в Лосином острове, в вечерней тишине. Только — миллион.

И над всем этим — на мысу, выдающемся в озеро, — башня.

Белая. Высокая — выше всего, что Илья видел у них. Круглая, сужающаяся кверху, как ствол огромного дерева. С куполом. Купол — открыт. В щели — длинное, белое, направленное в небо.

Туда, где перед рассветом над краем холмов поднимется Орион. Уже без звезды на плече.

* * *

Старик ждал их у подножия башни.

Как и говорил Тайлер. Сидел на камне. Плоском, сером, отполированном, — на нём, Илья увидел, когда подошёл ближе, были выбиты семь точек. Пояс, плечи, колени. Точка на плече — обведена кругом.

Тот самый камень. Из его сна.

Старик был очень стар. Илья видел его ясно — совсем ясно, как никого из них раньше. Худой, высокий даже сидя, с прямой спиной. Длинные белые волосы, собранные на затылке. Лицо — в глубоких морщинах, тёмное от солнца, с высокими скулами и с глазами… Илья не мог описать глаза. Тёмные. Очень спокойные. Очень старые. Как вода в глубоком колодце.

Он смотрел на них. На девятерых — нет, на восьмерых, пилот остался у вертолёта. На американского адмирала в полевой форме без знаков различия. На двух китайцев. На двух русских. На женщину-врача. На астронома из Калифорнии. На молодого морпеха.

Тайлер подошёл первым. Опустился на колено. Старик положил руку ему на голову. Подержал. Отпустил.

Потом посмотрел на остальных.

И Илья почувствовал.

Как Вера описывала. Не звук. Не слова. Что-то в теле. Тёплый камень в ладони — сначала. Потом — капля в воду. Потом — что-то новое, чего не было в Верином словаре: как будто кто-то очень осторожно трогает тебя за плечо и поворачивает лицом к чему-то, на что надо посмотреть.

Старик встал. Медленно, опираясь на камень. И пошёл к башне.

Они пошли за ним.

* * *

Внутри башня была пустой. Высокой, гулкой, светлой — свет шёл от стен, тёплый, янтарный. Наверх уходила лестница — спиралью, вдоль стены, без перил, как раковина улитки.

А пол…

Пол был картой.

Огромной. Мозаикой — из мелких камней, белых, серых, голубых, золотых, чёрных. Метров тридцать в поперечнике. Илья сначала не понял, что на ней. Потом понял. И у него подкосились ноги.

Две сферы. Рядом. Почти касающиеся. Одна — голубая, с белыми облаками, с очертаниями материков. Их Земля. Другая — тоже голубая, тоже с облаками, с материками, — но другими. Знакомыми. Евразия. Африка. Америки. Австралия.

Наша.

Между ними — тонкая золотая линия. Как граница. Как стена.

А над ними, в верхнем краю мозаики, — звезда. Красная. Большая. С лучами.

И от звезды — к золотой линии между мирами — тонкая чёрная черта.

Игла.

— Он знал, — сказал Лю Вэй шёпотом. — Они все знали. Тысячи лет.

Илья не мог ответить.

Старик стоял в центре мозаики. Ждал. Потом — снова то, тёплое, осторожное, поворачивающее. И Илья посмотрел туда, куда его повернули. На стену.

Вдоль стены, от пола до самого верха башни, шли полки. Белые, вырезанные в камне. На полках — пластины. Тысячи. Десятки тысяч. Стопками. Аккуратно. Нижние — тёмные, желтоватые, старые. Верхние — белые.