БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени

Следом пошли другие.

«Бетельгейзе гаснет: начало конца?»

«Учёные скрывают: звезда взорвётся до Нового года».

«Что будет с Землёй, если Бетельгейзе взорвётся? Полный разбор».

А потом — и это Илья увидел только на следующее утро, когда Вера прислала ему ссылку с припиской «Пап, это вообще что???», — потом появилось то, чего он ожидал меньше всего.

Видео было американское, с русскими субтитрами, которые наложил какой-то энтузиаст. Молодой человек с безумными глазами, в комнате, завешанной картами звёздного неба, говорил возбуждённо и быстро:

«Послушайте! Помните звезду Табби? Звезду Бояджян? Десять с лишним лет назад? Когда космический телескоп увидел, что она тускнеет странными провалами, — на двадцать процентов, без всякой периодичности, — и никто не мог это объяснить? И учёные — настоящие учёные, не какие-нибудь там, — всерьёз предположили, что это может быть сфера Дайсона? Мегаструктура? Гигантская конструкция, которую инопланетная цивилизация строит вокруг своей звезды, чтобы собирать её энергию? Да, потом сказали, что это пыль. Но они сначала сказали — сфера Дайсона!»

Он наклонился к камере.

«А теперь смотрите. Бетельгейзе тускнеет. Одинаково во всех диапазонах. Это не пыль — пыль бы светилась в инфракрасном, это написано в любом учебнике. Значит, что-то забирает её энергию. Что-то собирает её свет. Вы понимаете? Кто-то строит вокруг Бетельгейзе сферу Дайсона. Прямо сейчас. Пятьсот лет назад. И если они могут построить такое вокруг звезды в тысячу раз больше Солнца — то что они могут сделать с нами?»

Илья досмотрел до конца. Потом посмотрел на счётчик просмотров. Восемь миллионов.

Он закрыл видео и долго сидел, глядя на тёмный экран.

Это было глупо. Конечно, это было глупо. Сфера Дайсона вокруг красного сверхгиганта, который вот-вот взорвётся, — это был бы худший инженерный проект в истории Галактики. Никакая разумная цивилизация не стала бы строить энергостанцию на бочке с порохом. И даже если бы стала — сфера, поглощающая свет, нагревалась бы и светилась в инфракрасном. Ровно так же, как пыль. Энергию нельзя просто так забрать и спрятать. Её можно только преобразовать. Блогер сам себя опроверг, сам того не заметив.

Но Илья смотрел на тёмный экран и думал не об этом.

Он думал о том, что этот парень с безумными глазами был в одном прав. Что-то забирает её энергию.

И о том, что восемь миллионов человек за сутки услышали слово «они». Кто-то строит. Кто-то собирает. Кто-то — там. Чужие. Враги. И люди, услышавшие это слово, уже никогда его не забудут.

* * *

Ночью он снова не спал.

Сидел на кухне, в свитере и пальто, с кружкой остывшего чая, и перебирал в голове всё, что знал. Как раскладывают пасьянс, который не сходится.

Звезда перестала дышать. Её пульсация, которой было десять миллионов лет, сломалась за месяц.

Звезда задрожала. Одной-единственной чистой нотой. Три часа сорок одна минута семнадцать секунд. Так звучат не звёзды, а приборы.

Конвективные ячейки на её поверхности выстроились в шестиугольники. Хаос превратился в порядок. Как будто кто-то положил решётку на кипящую кастрюлю.

А теперь звезда гасла. Не остывала, не пряталась за пылью — просто отдавала меньше света. Энергия уходила. Не в наш мир.

Он достал из ящика стола старую тетрадь в клетку — он с университета вёл такие тетради для мыслей, которые ещё не годились для статей, — открыл на чистой странице и написал:

«Энергия не исчезает. Это закон. Если она исчезает здесь — значит, она появляется где-то ещё».

Подумал. Ниже написал:

«Горелов: гравитация — единственная сила, которая может утекать с браны в объём».

Ещё ниже:

«А если не только гравитация?»

Он смотрел на эти три строчки долго. Потом взял ручку и обвёл последнюю. Раз. Другой. Третий. Пока ручка не продавила бумагу насквозь.

Если не только гравитация. Если коллапс — или то, что предшествует коллапсу, что бы это ни было, — истончает стену между мирами. Если звезда, умирая, начинает протекать. Отдавать свой свет не только в наше пространство, но и куда-то ещё. На соседний лист.

Тогда эта дрожь — три часа сорок одна минута — это…

Он не стал додумывать. Он закрыл тетрадь, убрал её обратно в ящик и задвинул ящик так резко, что на столе звякнула чашка.

«Это не наука, — сказал он себе. — Это фантастика. Ты устал. Ты не спишь неделями. Ты начитался Горелова. Иди спать».

Он не пошёл спать.

Он подошёл к окну. Небо над посёлком было ясным и прозрачным. Холодным, чёрным, усыпанным звёздами. На востоке, над горами, стоял Орион.

С выпрямленными плечами. Нет — уже с перекошенными. В другую сторону. Беллатрикс теперь была ярче. Бетельгейзе — маленькая тусклая красноватая точка, едва заметная, почти потерявшаяся среди соседних звёзд.

Илья смотрел на неё и вдруг вспомнил слова, которые Сониной бабушке в войну говорила её мать, — Вера пересказывала ему: «Смотри, Нюра, на звёзды, они всегда на месте. Всё пройдёт, а они останутся».

Он достал из внутреннего кармана пиджака, висевшего на спинке стула, сложенный вчетверо листок. Развернул. Перечитал при свете из окна:

«Илья Сергеевич, Бетельгейзе сегодня тусклее Беллатрикс. Я сама видела в бинокль. Я проверила три раза. Она не уходит. Вы сказали, если не уходит — надо сказать. Я говорю».

Он достал телефон. Нашёл адрес, с которого пришло письмо. Подумал. И написал:

«Амина, здравствуй. Это Илья Сергеевич. Я получил твоё письмо. Спасибо. Ты всё правильно увидела и всё правильно сделала. Ты — настоящий наблюдатель. Продолжай смотреть. Записывай всё, что видишь, — каждый вечер, с датой и временем. И, пожалуйста, одевайся теплее. Сейчас холодно. И не ходи одна на крышу».

Последнюю фразу он добавил наугад — просто потому, что откуда-то знал. Знал, как знают такие вещи про детей, которые слишком рано начали смотреть на небо.

Он отправил письмо. Положил телефон на подоконник. И ещё долго стоял у окна, глядя на маленькую красную точку над горами.

Она гасла. Медленно, тихо, неотвратимо.

А в пятистах пятидесяти световых годах от неё — или, может быть, гораздо ближе, на расстоянии меньше толщины человеческого волоса, — куда-то приходил её свет.

Глава 7. Резонанс

Мир не испугался.

Это было первое, что потом, много месяцев спустя, вспоминал Илья, когда пытался восстановить в памяти те последние недели старого года. Не страх. Не паника. Не очереди в магазинах и не крики на площадях. Мир, узнав, что самая известная звезда на небе гаснет, сделал то, что умел делать лучше всего: превратил её в развлечение.

Через три дня после того, как Бетельгейзе стала тусклее Беллатрикс, на больших экранах на Таймс-сквер в Нью-Йорке, между рекламой газировки и анонсом нового фильма про супергероев, появилась анимация: красная звезда, которая мигает, раздувается и с весёлым мультяшным «бум!» разлетается конфетти. Подпись: «Бетельгейзе — ты взорвёшься раньше, чем мы закроемся? Распродажа до 31 декабря!» Сеть магазинов электроники за одну ночь заработала на этом больше, чем за весь предыдущий месяц.

Производители биноклей и любительских телескопов за неделю распродали складские запасы, которые копили к Рождеству, и подняли цены вдвое. В интернет-магазинах появились футболки с надписью «Я видел, как погасла Бетельгейзе», кружки с перекошенным Орионом, ёлочные игрушки в виде красной звезды с трещиной посередине. Японская компания выпустила плюшевую Бетельгейзе с грустным лицом — она стала главным подарком года. В соцсетях набирал миллионы просмотров ролик, в котором кот смотрел в окно на звёздное небо, а закадровый голос с трагическим придыханием сообщал: «Он знает. Коты всегда знают».

Туристические агентства запустили «звёздные туры» — в пустыню Атакама, в Намибию, на Канарские острова, в Альпы, на Байкал, — туда, где небо тёмное и звезда видна лучше всего. «Станьте свидетелем события тысячелетия! Гарантированно ясное небо! Шампанское и тёплые пледы включены!» Туры раскупались за часы. Отели в чилийском городке Сан-Педро-де-Атакама подняли цены в пять раз и всё равно были забиты до марта.

Букмекерские конторы в Лондоне открыли ставки на дату взрыва. «До Нового года» шло один к сорока. «До конца января» — один к двадцати. «В этом году вообще» — один к восьми. «Никогда при нашей жизни» — один к полутора. Какой-то шотландский миллионер, имени которого газеты не называли, поставил сто тысяч фунтов на «до Дня святого Валентина» и дал интервью, в котором заявил, что «чувствует это нутром».

Астроном Ватиканской обсерватории — да, у Ватикана была своя обсерватория, и одна из старейших в мире, — выступил с осторожным заявлением о том, что «созерцание небесных явлений должно вызывать в людях благоговение перед величием Творения, а не страх». Его процитировали все мировые агентства, но почему-то только последние три слова: «…а не страх». Получилось, как будто Ватикан успокаивает. А значит, есть от чего.

В американском штате Монтана небольшая религиозная община, называвшая себя «Детьми Ориона», объявила, что гаснущая звезда — это знак, предсказанный в Откровении Иоанна Богослова, и что вскоре «звезда, называемая Полынь», упадёт на землю. Община продала всё имущество, собралась на ранчо в горах и стала ждать. Ждали они, как потом выяснилось, с запасом консервов на три года.

В Индии в ряде храмов прошли молебны. В Бразилии на пляжах Рио устроили «вечеринки прощания со звездой» — с музыкой, танцами и фейерверками, запускаемыми в сторону Ориона. В Южной Корее популярная поп-группа выпустила песню «Бетельгейзе, не уходи», которая за три дня собрала двести миллионов прослушиваний.

А в России, как всегда, всё было немного по-своему.

* * *

На федеральных каналах про звезду говорили осторожно, в конце выпусков новостей, после сюжетов о погоде и подготовке к праздникам. Говорили, что учёные внимательно следят за ситуацией. Что поводов для беспокойства нет. Что подобное уже было в двадцатом году. Показывали красивые кадры звёздного неба и купол БТА в снегу.

Зато на ток-шоу оторвались по полной.

В каждой студии, на каждом канале теперь был свой «эксперт по Бетельгейзе». Астрологи. Нумерологи. Экстрасенсы. Отставные военные, рассуждавшие о том, что «под видом звезды может скрываться испытание американского оружия». Бывший депутат, требовавший «немедленно созвать Совбез и выяснить, почему наши учёные проспали». Писатель-фантаст, который на полном серьёзе объяснял, что Бетельгейзе — это не звезда, а инопланетный корабль, тысячи лет висевший на орбите вокруг созвездия и теперь «выключающий маскировку». Женщина в ярком платке, которая говорила про майя, побывала за неделю на четырёх разных передачах и каждый раз говорила одно и то же, только всё громче.

И, конечно, Апофис.

Апофис всплыл почти сразу, на третий или четвёртый день, и с тех пор не уходил из эфира. Это был астероид — каменная глыба размером с три футбольных поля, которая в апреле двадцать девятого года, меньше чем через полтора года, должна была пролететь мимо Земли так близко, как ни одно космическое тело такого размера за всю историю наблюдений. Ближе, чем спутники на геостационарной орбите. Тридцать две тысячи километров от поверхности. В тот вечер его можно будет увидеть невооружённым глазом — светящуюся точку, медленно ползущую по небу над Европой и Африкой. Двадцать лет назад, когда его открыли, расчёты давали небольшой, но пугающий шанс, что он врежется в Землю, и газеты тогда тоже писали о конце света. Потом орбиту уточнили, и угроза исчезла. Апофис гарантированно пролетал мимо. Но слово «Апофис» — имя древнеегипетского змея хаоса, врага Солнца, — люди запомнили.

И теперь ведущие ток-шоу с упоением сопоставляли.

«Посмотрите на даты! — кричал с экрана очередной эксперт, тыкая указкой в какую-то таблицу. — Звезда гаснет — и через год с небольшим к нам летит Апофис! Это не может быть совпадением! Это звенья одной цепи!»

«Но учёные говорят, что Апофис пролетит мимо», — возражал ведущий.

«Учёные говорили, что Бетельгейзе не взорвётся при нашей жизни! — торжествующе парировал эксперт. — А где теперь эти учёные?»

Зал аплодировал.

Илья смотрел один такой выпуск — не по своей воле, а потому что Рустам прислал ему отрывок с подписью «Илья Сергеевич, это про вас». В отрывке ведущий показывал его фотографию — старую, десятилетней давности, с какой-то конференции, — и рассказывал, что «учёного, первым поднявшего тревогу, заставили замолчать, и сейчас он, по нашим данным, находится под домашним арестом». Зал ахнул.

Илья выключил видео, не досмотрев. Никакого домашнего ареста не было. Он сидел у себя на кухне, в свитере и пальто, и ел тушёнку из банки.

* * *

Под домашним арестом он, конечно, не был. Но ощущение было похожее.

После визита Олега Николаевича что-то неуловимо изменилось — и в обсерватории, и в посёлке, и в нём самом. Илья ходил на работу. Наблюдал, когда позволяла погода. Обрабатывал данные. Каждый вечер отправлял сводку Дементьеву, который пересылал её дальше, в Москву. Каждое утро получал короткое подтверждение: «Получено. Спасибо». Без подписи.

Звонки из редакций шли ежедневно. Сначала — пять-шесть в день. Потом — двадцать. Потом его номер, видимо, оказался в каких-то журналистских базах, и телефон начал звонить каждые полчаса. Звонили из Москвы, из Петербурга, из Новосибирска. Звонили из Германии, Франции, Британии, Японии — эти почему-то всегда разговаривали очень вежливо и очень долго извинялись за беспокойство. Звонили с американского канала, предлагали «эксклюзивное интервью за любой гонорар». Илья не брал трубку. Потом стал выключать телефон на день. Потом купил вторую сим-карту и дал новый номер только Вере, Ольге, Дементьеву, Тимуру и Петру.

В Нижний Архыз приехали журналисты.

Первые — съёмочная группа одного из московских каналов — появились двадцать второго декабря: микроавтобус с антенной на крыше, три человека в ярких пуховиках. Они поставили камеру у въезда в посёлок, на фоне гор, и записали стенд-ап: «Мы находимся в Нижнем Архызе, у подножия горы, на которой стоит крупнейший телескоп России. Именно здесь работает учёный, который…» Потом пошли по посёлку, спрашивая у всех встречных, где живёт Ланской.

Встречные — их, в общем, было немного, посёлок зимой пустел — отвечали, что не знают. Все до одного. Зарема в продуктовом сделала каменное лицо и сказала, что впервые слышит такую фамилию. Старик Хасан, который чинил машины в гараже на окраине, послал их по-карачаевски так далеко, что даже без перевода всё было понятно. Соседка Ильи по подъезду, пенсионерка Валентина Ивановна, которая двадцать лет подряд ругалась с ним из-за того, что он не моет свою часть лестницы, сказала журналистам, что в их доме «никаких учёных отродясь не жило, одни алкоголики», и захлопнула дверь у них перед носом.

Илья узнал об этом вечером от Рустама. И долго сидел потом на кухне, не зная, смеяться ему или плакать.

На следующий день журналистов стало трое. Ещё через день — семь групп. Они снимали посёлок, снимали горы, снимали купол БТА издалека, с дороги, потому что на территорию обсерватории их не пускали. Снимали туристов.

А туристов стало много. Очень много.

Экскурсионный центр обсерватории, который обычно зимой принимал полсотни человек в день, теперь не справлялся. Люди ехали со всего юга России — из Ростова, из Краснодара, из Ставрополя, из Махачкалы, — чтобы посмотреть на «тот самый телескоп». Автобусы выстраивались в очередь на серпантине. Дементьев, сначала пытавшийся ограничить поток, на третий день махнул рукой, удвоил число экскурсий, поднял цену билетов и велел открыть сувенирный киоск, закрытый с прошлого лета.

— Хоть крышу на эти деньги починим, — сказал он Илье, встретив его в коридоре. Сказал мрачно, но в глазах у него было что-то похожее на смущённое удовлетворение. — Вёдра уберём. Видишь, Ланской, и от твоей звезды польза.

Лекции туристам теперь читали все научные сотрудники по очереди, по две-три в день. Все, кроме Ильи. Ему Дементьев запретил. «Тебя узнают, — сказал он. — Начнутся вопросы. Начнутся видео в интернете. Сиди тихо».

Илья сидел тихо.

Рустам, наоборот, стал знаменитостью. Кто-то из блогеров выяснил, что именно он был ночным оператором на «Цейссе» в ту ночь, двадцать восьмого октября, — и Рустама нашли, разговорили, записали. Он рассказал, как Илья Сергеевич сидел над спектрами, как остыл чай, как они пили «за ошибку». Рассказал просто, честно, с тем открытым добродушием, с каким вообще всё рассказывал. Видео набрало три миллиона просмотров. Рустаму начали писать девушки со всей страны. Рустам был смущён, растерян и абсолютно счастлив.

— Илья Сергеевич, вы на меня не сердитесь? — спросил он однажды, краснея. — Я ничего такого не сказал. Только про чай.

— Не сержусь, — сказал Илья. И правда не сердился.

* * *

Олег Николаевич звонил каждый день.

Иногда утром, иногда поздно вечером. Разговор всегда был коротким, вежливым и деловым. Есть ли что-то новое? Как ведёт себя звезда? Не изменился ли период колебаний? Не появилось ли каких-то новых признаков?

Илья отвечал. Звезда продолжает тускнеть, но медленнее. Период — тот же: три часа сорок одна минута. Амплитуда колебаний растёт. Профили линий продолжают расширяться. Больше ничего.

— Спасибо, Илья Сергеевич, — говорил Олег Николаевич. — Если что — звоните.

Однажды, уже ближе к концу декабря, Илья не выдержал.

— Олег Николаевич, можно вопрос?

— Конечно.

— Что вы делаете с этими данными? Кому вы их отправляете?

Пауза. Короткая, но заметная.

— Тем, кому надо, Илья Сергеевич.

— А они что с ними делают?

Ещё одна пауза.

— Готовятся.

— К чему?

— Ко всему. — В голосе Олега Николаевича впервые прозвучало что-то похожее на усталость. — Видите ли, Илья Сергеевич, люди, которые принимают решения, не очень хорошо понимают в звёздах. Но они очень хорошо понимают, что такое неопределённость. Неопределённость — это самое опасное, что бывает. Когда ты не знаешь, чего ждать, — ты ждёшь всего. А когда ты ждёшь всего, ты начинаешь готовиться ко всему. И другие тоже начинают готовиться ко всему. И видят, что ты готовишься. И начинают готовиться ещё сильнее. Понимаете?

Илья понимал.

— Это как… — Олег Николаевич подбирал слова. — Это как ночь в лесу. Когда ты слышишь шорох и не знаешь, что это. Может быть, ветер. Может быть, зверь. Может быть, человек с ружьём. И ты поднимаешь своё ружьё. На всякий случай. И тот, другой, — если это человек, — тоже слышит шорох. Твой. И тоже поднимает ружьё. На всякий случай.

— И что тогда?

— Тогда главное, чтобы никто не выстрелил первым, — сказал Олег Николаевич. — Всего доброго, Илья Сергеевич.

* * *

Тридцатого декабря Илья полетел в Москву.

Самолёт вылетал из Минеральных Вод в шесть вечера. Илья приехал в аэропорт за три часа, потому что боялся опоздать, — и потом сидел в зале ожидания, среди людей с чемоданами и пакетами из дьюти-фри, глядя в огромное окно на взлётную полосу, на огни, на тёмные силуэты гор вдалеке. Рядом с ним сидела молодая семья — мама, папа и двое маленьких детей. Дети по очереди прижимались носами к стеклу и что-то высматривали в небе.

— Мама, а где звезда? Которая гаснет?

— Сейчас не видно, Сашенька. Она позже поднимется.

— А мы её из самолёта увидим?

— Может быть.

— А она взорвётся, пока мы летим?

Мама засмеялась и погладила сына по голове.

— Нет. Не взорвётся.

Илья смотрел на них и думал, что эта мама, наверное, тоже видела его фотографию по телевизору. И что если бы она его узнала — что бы она спросила? И что бы он ответил?

В самолёте, уже над облаками, когда погасили свет в салоне, кто-то из пассажиров у окна громко сказал: «Смотрите, вон Орион!» — и половина салона повернулась к иллюминаторам. Люди вытягивали шеи, перегибались через соседей, снимали на телефоны. Стюардесса, проходившая по проходу с тележкой, остановилась, посмотрела в окно и улыбнулась.

— Каждый рейс так, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Уже две недели. Все смотрят на звезду. Раньше хоть бы кто в окно глянул.

Илья сидел у прохода и в окно не смотрел. Он и так знал, как она выглядит. Он закрыл глаза и думал о Вере.

* * *

Его встретили обе.

Он вышел в зал прилёта, ещё не привыкнув к московскому многолюдью, к гулу, к свету, к запаху кофе и духов, — и сразу увидел их. Ольга стояла у ограждения, высокая, в длинном светлом пальто, с непокрытой головой, и выглядела так, что у Ильи на мгновение перехватило дыхание. Не потому, что он всё ещё её любил — это прошло, давно, он знал это точно. А потому, что она совсем не изменилась. Та же прямая спина. Тот же взгляд. Та же манера чуть наклонять голову, когда ждёшь кого-то.

А рядом с ней, чуть впереди, — Вера.

Она выросла. Это было первое, что он подумал. За год, что они не виделись, — выросла. Почти догнала мать. В огромном чёрном пуховике, в смешной шапке с помпоном, со светлыми волосами, выбившимися из-под шапки, — и с его глазами. Его, не Ольгиными. Это он знал всегда.

Она увидела его, помахала рукой, сделала шаг навстречу — и вдруг, не выдержав, побежала. Через весь зал, расталкивая людей, — и врезалась в него, обхватила руками, уткнулась лицом в плечо.

— Пап, — сказала она глухо, в куртку. — Пап. Привет.

Он держал её и не мог ничего сказать. Только гладил по шапке с помпоном.

Ольга подошла неторопливо. Остановилась в двух шагах.

— Здравствуй, Илья.

— Здравствуй, Оля.

Она посмотрела на него внимательно, профессионально — так, как, наверное, смотрела на пациентов.

— Ты похудел. И не спишь.

— Сплю.

— Не ври. — Она протянула руку, коснулась его щеки — мимолётно, почти незаметно — и тут же убрала. — Поехали. Андрей ждёт с ужином.

* * *

Андрей встретил их в прихожей. Он был выше Ильи на полголовы, в домашнем свитере и фартуке, с деревянной ложкой в руке, — и Илья вдруг почувствовал острую, глупую, совершенно неуместную ревность. Не к Ольге. К этой квартире, к этому фартуку, к деревянной ложке. К тому, что этот человек здесь — хозяин, а он — гость.

Но Андрей протянул ему руку — открыто, просто, без всякой тени торжества или неловкости, — и сказал:

— Илья, здравствуйте. Очень рад. Вера столько о вас рассказывала. Проходите, раздевайтесь, у меня там утка в духовке, я боюсь её упустить.

И ушёл на кухню.

Илья стоял в прихожей, снимая куртку, и чувствовал, как ревность уходит. Не совсем, но уходит. Вера, стоявшая рядом, посмотрела на него внимательно — его же глазами — и тихо сказала:

— Он нормальный, пап. Правда.

— Я вижу.

Ужин был тридцатого — «репетиция Нового года», как сказал Андрей. Утка с яблоками, салат, который Ольга называла «по маминому рецепту», домашний хлеб, грузинское вино. Говорили сначала осторожно, о погоде, о дороге, о пробках в Москве. Потом — о школе, о Вериных оценках, о том, что она хочет поступать на журналистику, а мама считает, что это несерьёзно. Потом Андрей рассказал смешную историю о заказчике, который требовал, чтобы в его загородном доме была спальня в форме яйца. Все смеялись. Даже Илья.

А потом, конечно, заговорили о звезде.

Начал Андрей. Начал осторожно, извиняющимся тоном, явно не зная, можно ли.

— Илья, простите, если это неуместно. Но я не могу не спросить. Вы ведь первым её заметили. Как вы думаете, что с ней происходит?

Ольга бросила на него быстрый взгляд. Вера отложила вилку.

Илья помолчал.

— Мне нельзя об этом говорить, — сказал он. — Официально.

— Понимаю, — сказал Андрей. — Извините.

— Но неофициально… — Илья посмотрел на Веру. На Ольгу. На Андрея. На их лица в мягком свете кухонной лампы. И вдруг понял, что если не может сказать этим людям, — то не может сказать никому. — Неофициально — я не знаю. Правда. Она делает то, чего не может делать ни одна звезда. Всё, что я знаю о звёздах, говорит, что это невозможно. А она это делает.