БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени

— Три часа сорок одна минута, Тимур. Какой трансформатор гудит с таким периодом?

— Тоже верно, — признал Тимур. Ещё помолчал. — Ладно. Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты посмотрел на фон. На всё, что у вас было за осень. Если ядро начало гореть быстрее, если оно уже на кислороде или на кремнии — может быть, что-то есть. Хоть что-то. Хоть небольшое превышение.

— Илюха. — Голос Тимура стал мягче, почти отеческим, хотя Тимур был на два года младше. — Ты понимаешь, что от звезды, которая только начала жечь кислород, мы ничего не увидим? Ни мы, ни японцы, ни китайцы. Там поток нейтрино — как от зажжённой спички на Луне. Слишком слабо. Даже на кремнии, за пару дней до коллапса, — и то на пределе. Китайцы со своей сферой, может, и уловят, если повезёт. Мы — вряд ли.

— Я знаю. Но посмотри. Пожалуйста.

Тимур долго молчал. Илья слышал, как он затягивается сигаретой, как выпускает дым.

— Посмотрю, — сказал он наконец. — Только не жди ничего. У меня сейчас аврал, сессия у студентов, отчёт по гранту до двадцатого. После Нового года приезжай ко мне на Баксан. Посидим, посмотрим вместе. Шашлык сделаем. А то мы с тобой видимся только на похоронах и юбилеях.

— Приеду.

— И, Ланской… — Тимур помедлил. — Ты там это. Не сходи с ума. Ладно? Я тебя знаю. Ты когда во что-то вцепишься — тебя не оторвать. Звёзды — они большие, они подождут. А ты — один.

— Ладно, — сказал Илья.

Он положил трубку и ещё долго сидел, глядя на телефон. «Звёзды — они большие, они подождут».

Он не знал тогда, что ждать ей осталось недолго. И что первыми это заметят не учёные.

* * *

Мэри Уиткомб, семидесяти трёх лет, учительница естествознания на пенсии, жила в маленьком городке на юге Новой Зеландии, на берегу озера, такого чистого, что в безветренные дни в нём отражались горы до последней снежной вершины. Тридцать лет она преподавала детям физику, химию и биологию в местной школе, а на пенсии наконец занялась тем, о чём мечтала с детства, — переменными звёздами.

Каждую ясную ночь она выходила в свой сад, ставила на треногу старый бинокль, оставшийся от покойного мужа-рыбака, и оценивала яркость десятка звёзд, сравнивая их с соседними. Потом записывала результаты в тетрадку, а утром переносила их в международную базу наблюдений переменных звёзд. Больше двадцати лет. Без единого пропуска, если небо позволяло. Её оценки не были самыми точными в мире — глаз не прибор. Но они были честными, аккуратными и регулярными, и профессиональные астрономы, которые пользовались базой, давно отмечали фамилию «Уиткомб» как надёжную.

В Новой Зеландии в декабре было лето. Ночи — короткие, светлые, тёплые. Орион всходил вечером на северо-востоке и висел над горами вверх ногами — для жителей южного полушария он всегда был перевёрнутым, и Бетельгейзе оказывалась у него не на левом плече, а внизу, у правой ноги. Мэри давно привыкла.

Вечером четырнадцатого декабря она, как всегда, навела бинокль на Ориона, нашла красную звезду и стала сравнивать.

И сравнивала дольше, чем обычно.

Потом опустила бинокль, посмотрела на звезду невооружённым глазом. Потом снова в бинокль. Потом достала из кармана фартука очки, надела их, хотя для бинокля они были не нужны, и посмотрела ещё раз.

Бетельгейзе была тусклее Альдебарана.

Это было неправильно. Альдебаран — оранжевый глаз Тельца, соседа Ориона по небу, — обычно был заметно слабее Бетельгейзе. Мэри видела их рядом двадцать лет и знала их соотношение так же хорошо, как знала лицо своей дочери. Бетельгейзе ярче. Всегда ярче. Даже в двадцатом году, во время Великого потускнения, когда все газеты мира писали о скором взрыве, она опускалась ниже него лишь ненадолго, на самом дне. Но тогда это шло месяцами. А неделю назад она была такой же, как всегда.

А сейчас она была тусклее.

Мэри записала в тетрадку оценку. Подумала. Поставила рядом три восклицательных знака — чего не делала ни разу за двадцать лет.

Потом пошла в дом и позвонила дочери в Окленд.

— Дженни, — сказала она, — ты помнишь, я тебе рассказывала про большую красную звезду в Орионе? Которая когда-нибудь взорвётся?

— Мама, — сонно сказала дочь, — двенадцатый час ночи.

— Я знаю. Выйди на улицу и посмотри.

* * *

Через восемнадцать часов, когда на Аризону опустилась ночь, на неё посмотрел Гарри Мендоса.

Гарри было семьдесят один. Сорок лет он отлетал пилотом гражданской авиации — сначала на местных линиях, потом на дальних, через океаны. Сорок лет ночных рейсов над облаками, где небо чёрное и звёзды не мигают. Выйдя на пенсию, он купил дом в пустыне под Тусоном, где небо было почти таким же тёмным, как над облаками, построил в саду маленькую обсерваторию с откидной крышей и поставил в ней телескоп с фотометром — прибором, который измерял яркость звёзд не на глаз, а с точностью до сотых долей звёздной величины.

Он не знал о Мэри Уиткомб. Он не читал российский любительский форум — он вообще не знал по-русски ни слова. Он просто, как каждую ясную ночь последние двенадцать лет, навёл телескоп по списку, на двадцать с лишним звёзд, и запустил автоматическую серию измерений, а сам пошёл варить кофе.

Когда он вернулся, программа уже выдала результаты. Гарри пробежал глазами столбик цифр — и остановился на третьей строчке.

Альфа Ориона. Плюс одна целая и две десятых звёздной величины.

Он нахмурился. Это была ошибка. Нормальная яркость Бетельгейзе — около половины звёздной величины. Плюс одна и две — значит, она потускнела почти вдвое. Значит, облачко какое-нибудь проползло. Или фильтр заело. Он перезапустил измерения.

Плюс одна целая две десятых.

Ещё раз.

Плюс одна целая две десятых.

Гарри вышел из обсерватории в тёплую пустынную ночь, задрал голову и посмотрел на Ориона без всякого телескопа. Он смотрел на это созвездие сорок лет — из кабины самолёта над Тихим океаном, над Атлантикой, над Сибирью. Он знал его, как знал приборную панель «Боинга».

Орион выглядел неправильно.

Сначала Гарри даже не понял, в чём дело. А потом понял. Плечи. У Ориона два плеча — левое, красная Бетельгейзе, и правое, голубовато-белая Беллатрикс. Всегда, сколько он помнил, левое плечо было заметно ярче правого. Небесный охотник стоял, чуть перекосившись, как будто нёс на одном плече тяжёлую ношу.

А сейчас плечи были почти одинаковыми.

Гарри постоял ещё минуту. Потом вернулся в обсерваторию, сел за компьютер и открыл сайт международной базы переменных звёзд. Он хотел внести свои измерения и посмотреть, что видят другие.

На главной странице базы, в самом верху, висело свежее объявление, выделенное жёлтым цветом:

«СРОЧНОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ. Альфа Ориона: зарегистрировано резкое падение блеска. Наблюдателей просят по возможности вести ежедневный мониторинг».

Под объявлением было указано время публикации: два часа назад.

И количество поступивших за сутки наблюдений по этой звезде: триста восемьдесят семь.

Гарри откинулся на спинку стула. Потом встал, снова вышел в сад, снова посмотрел вверх.

— Ну что ты, старушка, — сказал он вслух звезде. — Что ты делаешь?

* * *

Триста восемьдесят семь наблюдений за сутки. К утру следующего дня — тысяча двести. К вечеру — три тысячи.

Они шли со всего мира. Из Польши, где инженер-энергетик из Вроцлава, Кшиштоф, по вечерам после смены снимал звёзды на обычный фотоаппарат с телеобъективом и измерял их яркость по снимкам. Из Индии, где студентка-физик из Пуны, Ананья, вместе с друзьями по университетскому астрономическому клубу выбралась за город, подальше от огней, специально чтобы посмотреть на «ту самую звезду из новостей». Из Бразилии, из ЮАР, из Японии, из Канады, из Аргентины, из Финляндии. Учителя, врачи, водители автобусов, программисты, фермеры, монахи — монахи из одного католического монастыря в Италии, у которых была своя небольшая обсерватория ещё с девятнадцатого века. Люди, которые никогда в жизни не встречались и не встретятся, говорили на разных языках, молились разным богам, голосовали за разные партии, жили в странах, которые ненавидели друг друга. Каждый из них выходил ночью во двор, смотрел на одну и ту же звезду и записывал одно и то же.

Она гасла.

Не так, как в двадцатом году. Тогда потускнение шло медленно, неделями и месяцами, с остановками, с колебаниями, почти лениво. Сейчас — за дни. Плюс ноль восемь. Плюс один. Плюс одна целая две десятых. Плюс одна целая пять десятых.

К семнадцатому декабря она стала тусклее, чем была в самой глубокой точке Великого потускнения. К восемнадцатому — тусклее Беллатрикс. Небесный охотник, тысячи лет стоявший с перекошенными плечами, вдруг выпрямился. А потом перекосился в другую сторону.

Это видели все. Не нужно было быть астрономом. Не нужно было иметь бинокль. Нужно было просто выйти вечером на улицу, если небо чистое, найти Ориона — самое известное созвездие на свете, которое знает каждый школьник, — и посмотреть на его плечи.

* * *

Амина Байрамукова посмотрела на них девятнадцатого декабря, в половине одиннадцатого вечера, с крыши пятиэтажки на окраине Черкесска.

На крышу было нельзя. Люк на чердак запирался на замок, а ключ был у старшего по подъезду, дяди Мурата. Но Амина ещё летом обнаружила, что замок висит только для вида — дужка не защёлкивалась до конца. Она никому не сказала об этом. Даже маме. Особенно маме. Это было её секретное место: плоская крыша, засыпанная гравием, с ржавыми антеннами и вентиляционными трубами, откуда было видно полгорода, а за ним — тёмные холмы и, в ясную погоду, белые горы на юге. И небо. Больше всего — небо.

С собой она взяла старый полевой бинокль, оставшийся от деда, который когда-то служил пограничником. Бинокль был тяжёлый, с потёртыми окулярами и треснутым кожаным ремешком, но видел хорошо.

После той лекции в обсерватории Амина приходила сюда почти каждую ясную ночь. Она скачала на телефон программу-планетарий, выучила созвездия, начала вести тетрадь, куда записывала, что видела. Она прочитала в интернете всё, что могла найти о Бетельгейзе. Она посмотрела видео про Илью Сергеевича — все, какие нашла, — и каждый раз, когда видела, как блогеры над ним смеются, ей хотелось кого-нибудь ударить.

«Если видишь что-то странное — надо проверить. Проверить ещё раз. И ещё. А если оно не уходит — надо сказать».

Она навела бинокль на Ориона.

Бетельгейзе была маленькой, тусклой, оранжево-красной точкой. Не ярче Беллатрикс. Почти как звёзды пояса. Обычной звездой, каких на небе сотни, — Амина раньше и не подумала бы, что это та самая.

Амина опустила бинокль и долго смотрела на неё просто так, глазами.

Ей стало страшно. Не так, как бывает страшно в темноте или перед контрольной. По-другому. Как будто она смотрела на что-то большое и живое, что медленно, тихо, на её глазах переставало дышать. Как бабушка в больнице прошлой весной.

Она достала телефон и открыла почту. Адрес обсерватории она нашла на сайте ещё в ноябре — общий, для вопросов посетителей. Она писала на него уже два раза и ни разу не получила ответа.

Пальцы замёрзли, буквы получались неровные, с опечатками.

«Здравствуйте. Передайте пожалуйста Илье Сергеевичу Ланскому. Это Амина из 8 Б класса из Черкесска, я была у вас на лекции. Илья Сергеевич, Бетельгейзе сегодня тусклее Беллатрикс. Я сама видела в бинокль. Я проверила три раза. Она не уходит. Вы сказали, если не уходит — надо сказать. Я говорю. Амина».

Она отправила письмо, убрала телефон и снова подняла бинокль к небу.

Внизу, во дворе, лаяла собака. Где-то в соседнем доме играла музыка. По улице проехала машина. Город жил своей обычной декабрьской жизнью — люди возвращались с работы, готовили ужин, смотрели телевизор, ругались, мирились, укладывали детей спать. И почти никто из них не поднимал голову к небу.

А Амина смотрела. Смотрела, пока не замёрзли руки так, что стало невозможно держать бинокль.

* * *

Её письмо дошло.

Людмила Ивановна, секретарь директора, которая раз в день просматривала общий ящик обсерватории — между жалобами туристов на цены в кафе, просьбами школ об экскурсиях и предложениями купить чудодейственные магнитные браслеты, — прочитала его утром двадцатого декабря. Прочитала два раза. Подумала. Потом распечатала, сложила вчетверо и, когда Илья в половине десятого прошёл мимо приёмной к директору, молча сунула ему в руку.

— Это вам, — сказала она. — От девочки.

Илья развернул листок прямо на ходу, у двери в кабинет. Прочитал. Остановился.

«Вы сказали, если не уходит — надо сказать. Я говорю».

Он стоял у двери, держа в руках листок, и чувствовал, как у него сжимается горло.

— Ланской, ты заходишь или нет? — донёсся из-за двери голос Дементьева.

Илья сложил листок, убрал во внутренний карман пиджака — к сердцу, хотя сам не заметил, куда убирает, — и вошёл.

* * *

Дементьев сидел за столом, но на этот раз не один. Рядом с ним, в кресле для посетителей, сидел человек, которого Илья никогда раньше не видел. Лет сорока пяти, коротко стриженный, в хорошем тёмно-сером костюме без галстука, с незапоминающимся лицом и внимательными светлыми глазами. Он сидел свободно, положив ногу на ногу, и держал на колене тонкую кожаную папку.

— Илья Сергеевич, знакомься, — сказал Дементьев, и голос его был чуть суше, чем обычно. — Олег Николаевич. Из Москвы.

Человек в костюме поднялся и протянул руку.

— Очень приятно, Илья Сергеевич. Много о вас слышал.

Рукопожатие было сухим и крепким.

— Олег Николаевич представляет… — Дементьев на мгновение запнулся, — …профильное ведомство. Его интересуют твои результаты.

— Какое ведомство? — спросил Илья.

Олег Николаевич улыбнулся — вежливо, открыто, ни на миллиметр не приоткрыв ничего.

— Скажем так, ведомство, которое отвечает за то, чтобы в стране никто не паниковал без причины. И чтобы, когда причина появится, все были к ней готовы. — Он сел обратно, всё так же свободно. — Виктор Павлович мне многое рассказал. Но я хотел бы услышать от вас. Особенно о том, что вы увидели на большом телескопе одиннадцатого числа. И о том, что происходит сейчас.

Илья посмотрел на Дементьева. Тот едва заметно кивнул: рассказывай.

Илья рассказал.

Он говорил спокойно, как и в прошлый раз, раскладывая на столе распечатки. Но на этот раз у него было больше. Девять тысяч спектров с БТА. Чистая синусоида. Три часа сорок одна минута семнадцать секунд. И новые графики — кривая блеска за последнюю неделю, собранная из тысяч любительских наблюдений со всего мира. Она падала вниз, как лыжник с горы.

Олег Николаевич слушал внимательно, не перебивая, изредка что-то отмечая в своей папке тонкой металлической ручкой. Задал несколько вопросов — точных, коротких, по существу. Илья с удивлением отметил, что человек из ведомства, похоже, неплохо разбирается в предмете. Или хорошо подготовился.

— Значит, звезда гаснет, — сказал он, когда Илья закончил. — Как в двадцатом году?

— Нет, — сказал Илья. — Не как в двадцатом.

— В чём разница?

Илья помедлил. Это было то, что он понял только вчера ночью, когда сидел над данными до четырёх утра. То, чего он ещё не говорил даже Дементьеву.

— В двадцатом году звезда выбросила облако пыли, — сказал он. — Пыль закрыла часть её от нас. Как туча закрывает солнце. Это доказали потом — космический телескоп видел, как вещество поднималось от поверхности, а большие наземные телескопы сфотографировали, как одна половина звезды потемнела. Это было красиво и понятно. Пыль поглощает свет звезды и нагревается. А нагретая пыль начинает светиться сама — в инфракрасном диапазоне, который глаз не видит. Энергия не исчезает. Она просто переходит из видимого света в тепловое излучение. Поэтому, когда звезда тускнеет из-за пыли, в инфракрасном она почти не тускнеет. Или даже становится ярче.

— Понятно, — сказал Олег Николаевич. — А сейчас?

— А сейчас она тускнеет одинаково во всех диапазонах. — Илья положил перед ним ещё один лист. — Вот это видимый свет. Вот это — ближний инфракрасный, я снимал на «Цейссе» позавчера, у нас есть инфракрасный фотометр. Вот это — данные одного японского любителя, у которого есть инфракрасная камера. Везде одинаково. Почти вдвое слабее. И цвет звезды не изменился. Спектр — тот же. Температура поверхности — та же. Линии окиси титана — те же. Если бы звезда остывала, если бы на ней появились холодные пятна, — это было бы видно по спектру. А спектр не изменился.

Он посмотрел на Олега Николаевича.

— Понимаете, что это значит? Звезда той же температуры, того же размера, того же цвета — светит почти вдвое слабее. Её не закрыла пыль. Она не остыла. Она не сжалась. Она просто… отдаёт меньше света. Энергия, которая рождается у неё внутри, не доходит до нас. Она куда-то девается.

— Куда?

— Не знаю.

В кабинете стало тихо. Только немецкие часы на стене продолжали своё: тик-так, тик-так.

— Это нарушает закон сохранения энергии, — сказал Дементьев глухо. Это было первое, что он сказал за последние двадцать минут.

— Это нарушает закон сохранения энергии в нашем пространстве, — сказал Илья. — Если наше пространство — всё, что есть.

Дементьев посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом. Илья знал, о чём он думает. О Горелове. Дементьев тоже его помнил — когда-то, молодым аспирантом, он слушал его лекции, и Илья однажды слышал, как директор отзывался о Горелове: «Блестящий ум, но совершенно без тормозов». И ещё: «Он бы мог стать великим, если бы умел вовремя замолчать».

— Илья Сергеевич имеет в виду некоторые теоретические модели с дополнительными измерениями, — пояснил Дементьев, повернувшись к Олегу Николаевичу. — Очень спекулятивные. Не принятые научным сообществом.

— Я ничего не имею в виду, — сказал Илья. — Я говорю, что вижу. Энергия уходит. Мы не знаем куда. Если бы это была обычная звезда, я бы сказал, что у нас проблемы с измерениями. Но это измерения со всего мира. Тысячи наблюдателей. Десятки приборов. Все видят одно и то же.

Олег Николаевич медленно закрыл папку.

— Илья Сергеевич, — сказал он, — давайте я задам вам простой вопрос. Как человеку, который понимает в этом больше всех в стране. Это опасно?

Илья молчал.

— Для Земли, — уточнил Олег Николаевич. — Для людей. Есть ли хоть какая-то вероятность, что то, что сейчас происходит со звездой, может нам повредить?

— Если она взорвётся — нет, — сказал Илья. — Это я могу сказать точно. Она слишком далеко. Сверхновая на таком расстоянии безопасна. Это подтверждено расчётами, наблюдениями, всем, что мы знаем.

— А если она не взорвётся? Если будет делать то, что делает сейчас?

Илья открыл рот — и закрыл его.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Потому что я не знаю, что она делает сейчас. Никто не знает. Это не похоже ни на что, что мы когда-либо видели.

Олег Николаевич кивнул, как будто ожидал именно этого ответа.

— Спасибо. Это честно. — Он поднялся, застегнул пиджак. — Виктор Павлович, я попрошу, чтобы все данные по этой звезде, начиная с сегодняшнего дня, дублировались мне. Ежедневно. Илья Сергеевич, вас я попрошу о двух вещах. Первое — никаких публичных заявлений. Никаких интервью, никаких постов. Ни под каким видом. Это не просьба Виктора Павловича — это моя просьба. Вы понимаете разницу?

— Понимаю.

— Второе. — Он достал из папки визитную карточку — белую, без всяких логотипов, только имя, отчество и номер телефона — и положил её на стол перед Ильёй. — Если увидите что-то новое. Что угодно. В любое время суток. Звоните мне. Напрямую.

Илья посмотрел на карточку. Потом на Олега Николаевича.

— А что вы будете делать? — спросил он. — Если она… если что-то произойдёт?

Олег Николаевич улыбнулся — той же вежливой непроницаемой улыбкой.

— Мы будем делать то же, что и все остальные правительства мира, Илья Сергеевич. Мы будем готовиться. — Он помолчал. — Вы ведь не думаете, что мы одни следим за ней?

Он кивнул Дементьеву и вышел.

* * *

Когда за ним закрылась дверь, Дементьев ещё долго сидел, глядя на неё. Потом тяжело вздохнул и потёр лицо ладонями.

— Прости, Ланской, — сказал он, не поднимая головы. — Я должен был тебя предупредить.

— Вы ему позвонили? Тогда, в ноябре?

— Позвонил. — Дементьев посмотрел на него. — Он меня ещё в двадцатом году просил. Сказал: если что-нибудь будет по этой звезде — звоните сразу мне. Я тогда посмеялся. А теперь… — Он махнул рукой. — Ты сам видишь. Они уже знают. Всё знают. Может быть, раньше нас с тобой. У них, наверное, свои люди на всех обсерваториях мира. И у американцев свои. И у китайцев.

Илья вспомнил голос Ребекки: «Каждый наш снимок уходит куда-то ещё. Копией. Кому — не говорят».

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь — работаем, — сказал Дементьев. — Ты — наблюдаешь. Я — отправляю ему данные. Он — докладывает наверх. А там… — Он пожал плечами. — А там решают, что говорить людям. Не мы с тобой.

— Люди и так видят, Виктор Павлович. Выйдите вечером на улицу. Посмотрите на Ориона. Её видно хуже, чем Беллатрикс. Это любой ребёнок видит.

Он вспомнил листок во внутреннем кармане. «Я проверила три раза. Она не уходит».

— Любой ребёнок, — повторил он тише.

Дементьев посмотрел на него внимательно.

— Ты сейчас про кого?

— Ни про кого. — Илья встал. — Можно я пойду?

— Иди.

У двери он обернулся.

— Виктор Павлович. Вы помните Горелова?

Лицо Дементьева дрогнуло — едва заметно, но Илья увидел.

— Помню, — сказал директор. — А что?

— Вы не знаете, где он сейчас?

Долгая пауза. Часы на стене тикали.

— Не знаю, — сказал Дементьев. — И тебе не советую искать. Понял меня? Особенно сейчас. Особенно после того, кто тут сейчас сидел.

Илья кивнул и вышел.

* * *

К вечеру того же дня мир узнал.

Не из официальных заявлений — официальных заявлений не было. Ни одно правительство, ни одно космическое агентство, ни одна академия наук не сказали ни слова. Как будто договорились — а может быть, и правда договорились. Узнали из того, что было сильнее любых заявлений: из небес над головой.

В Европе были предрождественские дни. Улицы Вены, Праги, Мюнхена, Кракова сияли гирляндами. На площадях стояли рождественские ярмарки — деревянные домики, глинтвейн в кружках, запах жареного миндаля и корицы, имбирные пряники, ёлочные игрушки, карусели. И над всем этим, над огнями и музыкой, в чёрном зимнем небе медленно поднимался Орион. Кто-то из гуляющих поднимал голову, видел его — и замирал. Говорил соседу: «Посмотри. Что-то не так». Сосед смотрел. Звал других. Люди останавливались посреди площадей с кружками глинтвейна в руках, задирали головы, показывали пальцами. Фотографировали на телефоны — не получалось, слишком слабо. Выкладывали в сеть размытые снимки с подписями: «Это она? Это та самая звезда?»

В Америке, где ночь наступила позже, телеканалы прервали вечерние шоу короткими выпусками новостей. Ведущие, улыбаясь, говорили, что знаменитая звезда Бетельгейзе снова «капризничает», как в двадцатом году, но учёные уверяют, что поводов для беспокойства нет. Через полчаса в студии сидели «эксперты» — те самые, что сидели там семь лет назад, только постаревшие. Говорили то же самое, что и тогда. Пыль. Конвекция. Обычная жизнь сверхгиганта. Волноваться не о чем.

Илья смотрел один такой выпуск в записи, поздно вечером, у себя на кухне. Седой профессор из какого-то американского университета говорил с экрана: «Это, несомненно, повторение событий двадцатого года, просто в более выраженной форме. Звезда выбросила очередное облако пыли». Илья смотрел на него и думал: «Ты не смотрел в инфракрасный. Или смотрел — и тебе велели не говорить».

В соцсетях творилось другое.

«Космос без цензуры» выпустил новое видео через три часа после того, как кривая блеска в международной базе пересекла отметку, соответствующую минимуму двадцатого года. Видео называлось: «ОН БЫЛ ПРАВ. Ланской предупреждал — а его заставили молчать». Два миллиона просмотров за сутки.