БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени

— Значит, всё, что вы знаете о звёздах, — неправильно? — спросил Андрей.

— Или неполно. — Илья покрутил в руках бокал. — Так в науке бывает. Ньютон был прав сто лет, двести, — а потом пришёл Эйнштейн и показал, что Ньютон прав не везде. Не неправ, а неполон. Что есть области, куда его законы не дотягиваются. Может быть, мы сейчас стоим на краю такой области.

— А пришельцы? — вдруг спросила Вера. — Ну, вот эти видео, где говорят, что кто-то строит сферу вокруг неё?

Илья покачал головой.

— Это ерунда. Сфера бы светилась в инфракрасном. И строить её вокруг звезды, которая вот-вот взорвётся, — это как строить дачу на склоне вулкана. Никто бы не стал.

— Но ведь кто-то же там может быть? — Вера не сдавалась. — Ну, вообще. Во Вселенной. Кроме нас.

— Может, — сказал Илья. — Скорее всего, может.

* * *

И он рассказал им — за столом, над остатками утки, при свете кухонной лампы, — то, что рассказывал когда-то студентам на летней практике, у костра, под звёздами.

О формуле Дрейка. В шестидесятом году молодой американский радиоастроном Фрэнк Дрейк впервые направил радиотелескоп на две ближайшие похожие на Солнце звезды, надеясь услышать сигналы чужой цивилизации. Ничего не услышал. А через год, готовясь к первой научной конференции о поиске внеземного разума, записал на доске уравнение — не столько для того, чтобы что-то посчитать, сколько для того, чтобы было о чём говорить. Сколько в нашей Галактике рождается звёзд в год. Какая доля из них имеет планеты. Сколько из этих планет пригодны для жизни. На скольких из них жизнь действительно возникает. На скольких она становится разумной. Сколько разумных цивилизаций научатся посылать сигналы в космос. И как долго они будут это делать, прежде чем погибнут, — или замолчат.

— Если перемножить всё это, получится число цивилизаций, с которыми мы могли бы связаться прямо сейчас, — сказал Илья. — В шестидесятом году почти ни одно из этих чисел не было известно. Сейчас мы знаем гораздо больше. Мы знаем, что планеты есть почти у каждой звезды. Мы нашли их тысячи. Мы знаем, что планет размером с Землю, на правильном расстоянии от своих звёзд, где может быть жидкая вода, — в одной только нашей Галактике миллиарды. Миллиарды. А галактик во Вселенной — триллионы.

— Значит, жизнь должна быть везде, — сказала Вера.

— По этой логике — да. И вот тут начинается самое интересное.

Он рассказал им о парадоксе Ферми. В пятидесятом году великий итальянский физик Энрико Ферми, один из создателей атомной бомбы, обедал с коллегами в столовой лаборатории в Лос-Аламосе. Разговор зашёл о летающих тарелках — о них тогда много писали. Коллеги рассуждали о том, сколько во Вселенной может быть цивилизаций и как скоро они смогут путешествовать между звёздами. Ферми слушал, ел, молчал. А потом вдруг спросил: «Ну и где же они все?»

— Где они все, — повторил Илья. — Если Галактика такая старая — ей больше десяти миллиардов лет, — если планет так много, если жизнь возникает легко, то хоть одна цивилизация должна была появиться на миллион лет раньше нас. Миллион лет — это немного, это мгновение. За миллион лет даже с нашими технологиями можно было бы заселить всю Галактику. Каждую звезду. Они должны были бы быть везде. Мы должны были бы их видеть. Слышать их сигналы. Находить их следы. А мы не видим ничего. Тишина. Абсолютная тишина. Шестьдесят с лишним лет слушаем — и ничего.

— Ничего? — спросил Андрей.

— Почти ничего. Был один сигнал. В семьдесят седьмом году, в Америке, радиотелескоп в Огайо поймал короткий, очень сильный сигнал из космоса, на той частоте, на которой, по мнению учёных, разумные существа стали бы передавать послания. Он длился семьдесят две секунды. Астроном, который дежурил в ту ночь, увидел его на распечатке, обвёл красной ручкой и написал на полях: «Ух ты!» С тех пор его так и называют — сигнал «Ух ты». Потом на тот участок неба смотрели сотни раз. Тысячи. Ни разу больше ничего не повторилось. До сих пор никто не знает, что это было.

Он помолчал.

— А почему мы не видим других — есть десятки объяснений. Может, жизнь на самом деле возникает очень редко, и мы почти одни. Может, она возникает часто, но почти никогда не становится разумной. Может, разумные цивилизации всегда уничтожают себя прежде, чем успевают выйти в космос, — ядерной войной, болезнями, экологией. Это называется «Великий фильтр». Какая-то стена, через которую почти никто не проходит. И главный вопрос: эта стена позади нас — или впереди?

— Весёлая мысль, — сказала Ольга.

— Есть и ещё веселее. — Илья невесело улыбнулся. — Один китайский писатель-фантаст придумал теорию «тёмного леса». Он сказал: представьте, что Вселенная — это тёмный ночной лес. И в нём, между деревьями, крадутся охотники. Каждый с ружьём. Каждый боится остальных. Потому что не знает, кто они и что у них на уме. И если ты увидишь кого-то в темноте — самое безопасное для тебя выстрелить первым. Не дожидаясь, пока он выстрелит в тебя. Поэтому все молчат. Все прячутся. Никто не выдаёт себя. Потому что тот, кто выдаст себя первым, — погибнет первым.

Он вдруг вспомнил голос Олега Николаевича: «Главное, чтобы никто не выстрелил первым».

На кухне стало тихо. Только в духовке потрескивало остывающее железо.

— Это ужасно, — сказала наконец Вера.

— Это просто теория. Её придумал писатель. Многие учёные с ней не согласны.

— А ты? — спросила Вера.

Илья подумал.

— Я думаю, что мы слишком часто судим о других по себе, — сказал он медленно. — Если мы сами такие — значит, и все такие. Если мы сами охотимся друг на друга, если мы сами воюем, если мы сами стреляем первыми — значит, и они тоже. А может быть, нет. Может быть, мы просто не можем представить кого-то, кто устроен иначе.

— А может, они просто хорошие, — вдруг сказала Ольга. — И не хотят к нам. Потому что им у себя хорошо. А с нами — плохо.

Все посмотрели на неё.

Ольга пожала плечами, чуть смутившись.

— Ну, а что? Я врач. Я каждый день вижу, что люди делают друг с другом. Если бы я была хорошей цивилизацией — я бы к нам тоже не полетела.

— Или они нас боятся, — тихо сказала Вера.

Илья посмотрел на дочь. На её серьёзное лицо, на его собственные глаза, глядящие на него с этого лица.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, и так.

* * *

Тридцать первого декабря, без двадцати двенадцать, они вышли во двор.

Не только они. Вышел весь дом. Весь квартал. Вся Енисейская улица. Люди выходили из подъездов с бутылками шампанского, с бенгальскими огнями, с детьми на руках, — как выходили каждый Новый год, чтобы запускать салюты. Но на этот раз, выйдя, они не начинали сразу пускать ракеты. Они останавливались. Задирали головы. Искали глазами.

Небо над Москвой было на удивление ясным — впервые за весь декабрь. Мороз — минус двенадцать, сухой, хрусткий. Городское зарево делало небо рыжеватым, но самые яркие звёзды всё равно пробивались. А на юге, высоко над крышами, стоял Орион — почти в самой верхней точке своего пути.

— Вон он, — сказал кто-то рядом. — Вон, три звезды.

— А где она? Красная?

— Да вон же, слева сверху. Видишь? Совсем маленькая.

— Ой. Правда. Совсем маленькая.

Илья стоял рядом с Верой, чуть позади Ольги и Андрея. Вера держала его под руку. Она смотрела на Ориона, и он видел, что она нашла Бетельгейзе сразу, — так же, как он находил её всегда.

— Вера! Вер!

Из темноты, со стороны соседнего двора, выбежала маленькая фигурка в огромном чёрном пуховике и шапке с кошачьими ушками. Синие кончики волос.

— Соня! — Вера отпустила руку отца и обняла подругу. — Ты как тут? Ты же говорила, мама не пустит.

— Мама на смене, в магазине, до двух. — Соня запыхалась. — А бабушка спит. Я сбежала. Я хотела с тобой. — Она подняла глаза на Илью — снизу вверх, внимательно, почти испуганно. — Здравствуйте. Вы… вы её папа? Тот самый?

— Тот самый, — сказал Илья. — Здравствуй, Соня.

Соня смотрела на него. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и в них отражались огни соседних окон.

— Можно вас спросить? — сказала она тихо. — Только вы не смейтесь.

— Не буду.

— Вера сказала, вы говорили про другой мир. Который рядом. Как лист бумаги. — Она запнулась. — Это правда может быть?

— Это теория. Её никто не доказал.

— А если бы он был. — Соня говорила быстро, словно боялась, что не успеет. — Если бы он был, и там… и там были люди. Они бы нас видели?

Илья посмотрел на неё внимательно.

— Почему ты спрашиваешь?

Соня отвела глаза.

— Мне снится, — сказала она еле слышно. — Давно. Белый дом. С садом внутри. И люди. Они на меня не смотрят. Смотрят сквозь. Как будто меня нет. А в последний месяц… — Она замолчала.

— Что в последний месяц? — мягко спросил Илья.

Соня подняла на него глаза.

— В последний месяц они иногда оборачиваются, — сказала она. — Как будто что-то слышат. Как будто что-то чувствуют. Поворачивают голову, смотрят прямо на меня — и не видят. Но ищут. Понимаете? Ищут.

Где-то совсем рядом загрохотала первая ракета, и в небе над двором распустился огромный зелёный цветок.

Илья смотрел на Соню и не мог ничего сказать. У него вдруг похолодели пальцы — так же, как тогда, ночью, когда он увидел графики Петра на форуме.

«В последний месяц». С конца ноября. Когда звезда задрожала одной нотой.

«Это сны, — сказал он себе. — Это просто сны девочки, которая живёт в бедности и мечтает о другой жизни. Она насмотрелась видео. Она наслушалась Веры. Она наслушалась меня».

— Пап! — крикнула Вера. — Пап, Соня! Смотрите! Начинается!

* * *

Куранты. Где-то из окна на пятом этаже на полную громкость орал телевизор, и над двором раскатисто, торжественно били кремлёвские куранты. Раз. Два. Три. Люди начали считать вслух, хором, весь двор. Пять. Шесть. Семь.

Ольга обернулась и протянула Илье бокал шампанского. Андрей протянул бокал Вере — с соком, — и Соне тоже.

Десять. Одиннадцать.

— Двенадцать! — заорал двор. — С Новым годом!

Небо взорвалось.

Ракеты, петарды, салюты, фонтаны огня — со всех сторон, из всех дворов, над всеми крышами. Москва вспыхнула, как вспыхивает каждый год в эту ночь, — грохотом, светом, дымом, разноцветными огнями. Люди кричали, обнимались, целовались, чокались. Дети визжали от восторга. Собаки лаяли. Машины гудели.

— С Новым годом, пап! — Вера обняла его.

— С Новым годом, Верунь.

— С Новым годом, Илья, — сказала Ольга. И коснулась его бокала своим.

Он посмотрел на неё. Она улыбалась — по-настоящему, тепло, без тени той натянутости, что была в аэропорту.

— За что пьём? — спросил Андрей.

Илья подумал. Посмотрел на небо — на юг, где высоко над крышами, сквозь дым салютов, сквозь вспышки и разноцветные отблески, почти невидимая, едва различимая, висела маленькая красная точка.

— За неё, — сказал он. — Чтобы она… чтобы с ней всё было хорошо.

Ольга посмотрела на него странно. Но подняла бокал.

— За неё.

— За неё, — сказал Андрей.

— За Бетельгейзе! — крикнула Вера.

— За Бетельгейзе, — эхом повторила Соня. И почему-то не стала пить. Только смотрела на небо. На красную точку. Долго. Не мигая.

В кармане у Ильи завибрировал телефон.

Он достал его, ожидая увидеть поздравление — от Дементьева, от Петра, от Рустама. Но на экране было сообщение от Тимура. Отправлено в 00:03 по московскому времени.

«Илюха. С НГ. Посмотрел фон, как ты просил. Ты был прав, но не так, как думал. Предсверхновых нейтрино нет. Зато есть другое. В мюонном фоне детектора — превышение. Слабое, но устойчивое. С середины ноября. С периодом. Угадай с каким. 3 ч 41 мин. Я проверил всё, что можно. Это не аппаратура. Это не атмосфера. Это идёт ОТТУДА. Сквозь гору. Сквозь километр скалы. Приезжай. Не жди Рождества. Приезжай сейчас».

Илья перечитал сообщение дважды. Потом поднял глаза.

Вокруг гремел Новый год. Москва сверкала и грохотала. Люди смеялись, пели, обнимались, запускали ракеты в небо, где высоко над крышами, сквозь дым и огни, мерно, терпеливо, одной чистой нотой дрожала далёкая красная звезда.

И что-то от неё — то, что не могло прилететь так быстро, то, что не должно было пройти сквозь километр скалы, — уже было здесь.

Глава 8. Тимур

Он улетел из Москвы второго января, первым же утренним рейсом.

Вера провожала его до аэропорта. Ольга не поехала — у неё было дежурство, — но утром, перед уходом, зашла в комнату, где он спал на раскладном диване, постояла в дверях и сказала: «Береги себя, Илья. Пожалуйста». Не как бывшая жена. Как врач. Или как человек, который что-то понял по его лицу за эти три дня и не стал спрашивать.

В аэропорту Вера долго не отпускала его руку.

— Ты что-то от меня скрываешь, — сказала она. Не спросила — сказала.

— С чего ты взяла?

— Ты с Нового года сам не свой. Ты в телефон смотришь каждые пять минут. Ты ночью не спал — я слышала, как ты на кухне ходил. — Она смотрела на него его же глазами. — Это из-за звезды?

Илья помолчал.

— Мне пока нечего тебе рассказать, Верунь. Правда. Когда будет что — расскажу первой.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она обняла его — крепко, быстро — и отпустила.

— Лети. И звони. Каждый день. Даже если нечего рассказывать.

— Каждый день.

Он прошёл через рамку металлоискателя, обернулся. Вера стояла за ограждением в своём огромном пуховике и шапке с помпоном и махала ему рукой. Он помахал в ответ. Потом повернул за угол, и она исчезла.

* * *

В Минеральных Водах он взял машину, оставленную на стоянке аэропорта, и поехал не домой, в Архыз, а на восток. Через Пятигорск, через Нальчик, к горам.

Дорога в Баксанское ущелье начиналась сразу за Нальчиком и шла вверх по долине реки Баксан — шумной, мутной, зеленовато-серой даже зимой, — мимо сёл, мимо старых пятиэтажек, мимо мечетей с серебристыми куполами, мимо придорожных кафе, где продавали хычины и шашлык. С каждым километром горы подступали ближе. Склоны становились круче, леса гуще, небо — уже. Потом лес кончился, начались скалы. А впереди, в просвете ущелья, сияла на солнце двуглавая белая громада Эльбруса — самой высокой горы Европы.

Он ехал три часа и почти не думал. Смотрел на дорогу, на горы, на реку. Думать он устал. Он думал всю новогоднюю ночь, весь первый день года, весь перелёт. Сообщение Тимура жгло ему карман, как раскалённая монета.

«Это идёт ОТТУДА. Сквозь гору. Сквозь километр скалы».

Посёлок Нейтрино стоял на левом берегу Баксана, у подножия горы Андырчи, на высоте почти двух тысяч метров. Несколько многоэтажек, построенных в семидесятые для сотрудников обсерватории, школа, магазин, гостиница, пара кафе для туристов, идущих на Эльбрус. Над посёлком нависала гора — тёмная, крутая, покрытая снегом. А в её основании, за высоким забором с колючей проволокой, чернел вход в тоннель.

Тимур ждал его у шлагбаума на въезде.

Он стоял, прислонившись к своему старому белому внедорожнику, в распахнутой дублёнке и без шапки, несмотря на мороз, и курил. Невысокий, широкоплечий, с тёмными курчавыми волосами, в которых за этот год прибавилось седины, с густыми бровями и крупным горбатым носом. Увидев машину Ильи, он бросил сигарету в снег, раскинул руки и пошёл навстречу.

— Ланской! — Он стиснул Илью в объятиях так, что хрустнули рёбра. — Живой! А я уж думал, тебя по дороге украли. Инопланетяне.

— Не смешно, Тимур.

— Почему не смешно? — Тимур отстранился, держа его за плечи, и посмотрел ему в лицо. Улыбка медленно сползла с его губ. — Ох, брат. Плохо выглядишь. Ты спал?

— Почему меня все об этом спрашивают?

— Потому что ты выглядишь как человек, который не спит. — Тимур отпустил его и хлопнул по плечу. — Ладно. Поехали ко мне. Сначала поешь. Залина с утра хычины печёт, три сорта. Потом поспишь. А вечером — в гору.

— Тимур, я не хочу есть. Я хочу посмотреть.

— Посмотришь, — сказал Тимур твёрдо. — Оно никуда не денется. Оно там с ноября сидит и, по-моему, никуда не собирается. А ты без еды и сна мне в тоннеле не нужен. Там, знаешь ли, четыре километра в одну сторону. Если ты в обморок упадёшь — я тебя на себе не потащу.

* * *

Квартира Тимура была на четвёртом этаже одной из многоэтажек — трёхкомнатная, шумная, тёплая, пахнущая выпечкой и мандаринами, заваленная детскими игрушками. В гостиной стояла наряженная ёлка, под ней — остатки новогодних подарков в разорванной обёрточной бумаге. На стенах — ковры, фотографии, детские рисунки. На одном рисунке, приколотом над диваном, был изображён Эльбрус, над ним — огромная красная звезда с лучами, а внизу, крупными неровными буквами: «ПАПА ЛОВИТ ЗВЕЗДУ».

— Это Мадина нарисовала, — сказал Тимур, заметив его взгляд. — Ей десять. Она в школе всем рассказывает, что её папа поймает звезду и принесёт домой.

Залина — жена Тимура, высокая, статная женщина с длинной тёмной косой, учительница математики в местной школе — встретила Илью так, будто он был её родным братом, которого она не видела двадцать лет. Усадила за стол. Поставила перед ним тарелку с горячими хычинами — тонкими лепёшками с сыром и картошкой, с мясом, с зеленью, — плошку с айраном, мёд, сыр, варенье из кизила. Сама села напротив, подперев щёку рукой, и смотрела, как он ест, — с той же внимательной, проверяющей заботой, с какой Вера смотрела на него в аэропорту.

— Ешь, Илья. Ешь. Худой совсем. Тебя там на Архызе не кормят?

— Кормят, Залина. Я сам не ем.

— Почему?

— Некогда.

— Ой, мужчины, — Залина покачала головой. — Тимур тоже вот так. С ноября сам не свой. Ночами в горе сидит. Приходит под утро, ничего не говорит. Я спрашиваю — что, Тимур? А он: ничего, работа. Работа у него. Звезду ловит.

Тимур, сидевший рядом, виновато пожал плечами.

Из соседней комнаты выглянула девочка — худенькая, черноглазая, с двумя тёмными косичками. Мадина. Посмотрела на Илью серьёзно и с любопытством.

— Вы тот дядя, который первый увидел звезду? — спросила она.

— Тот самый, — сказал Илья.

— А правда, что она погаснет?

Илья посмотрел на Тимура. Тимур сделал страшные глаза — мол, не надо.

— Не знаю, — сказал Илья честно. — Может быть.

— А папа её поймает раньше?

— Папа очень старается.

Мадина кивнула, будто именно это и хотела услышать, и скрылась в комнате. Через полминуты оттуда послышался её голос: «Камиль! Камиль, он сказал, что папа поймает!» — и мальчишеский басок в ответ: «Я же говорил!»

Залина улыбнулась, но в глазах у неё была тревога.

* * *

Илья проспал четыре часа — как убитый, без снов, на диване в гостиной под рисунком с красной звездой. Когда Тимур разбудил его, за окном было уже темно.

— Пора, — сказал Тимур. — Пошли.

Они поехали к тоннелю на внедорожнике Тимура. Охранник у ворот — молодой парень в камуфляже — проверил документы Ильи, сверил с каким-то списком, позвонил куда-то, подождал ответа. Потом открыл ворота.

— Раньше так не было, — сказал Тимур вполголоса, когда они проехали. — С декабря. После того, как я отправил первый отчёт наверх. Через два дня приехали люди из Москвы, походили, посмотрели, поговорили с начальством. И теперь — пропуска, списки, звонки. Знаешь такого — Олега Николаевича?

— Знаю, — сказал Илья.

— Вот и я теперь знаю. — Тимур невесело усмехнулся. — Мир тесен, Ланской. Особенно когда в нём горят звёзды.

Вход в тоннель был широким бетонным порталом, выдолбленным прямо в скале. Над ним — выцветшая надпись, ещё советская. Внутри уходили вдаль рельсы узкоколейки. У входа стоял маленький электровоз — ярко-жёлтый, похожий на игрушечный, — с открытой кабиной и прицепленным к нему пассажирским вагончиком.

— Садись, — сказал Тимур. — Поедем с ветерком.

Они сели. Тимур что-то крикнул машинисту — пожилому балкарцу в ватнике, — и электровоз, дёрнувшись, покатил в темноту.

* * *

Тоннель был длинным, прямым, освещённым редкими лампами под сводом. Стены — голая скала, кое-где укреплённая бетоном, кое-где мокрая от сочащейся воды. По бокам тянулись кабели, трубы, вентиляционные короба. Воздух был сырым и холодным, пахнущим камнем и электричеством. Вагончик покачивался, колёса стучали на стыках рельсов. Свет ламп проплывал над головой — вспышка, темнота, вспышка, темнота, — как в поезде метро, только медленнее.

— Помнишь, как ты здесь первый раз был? — спросил Тимур, перекрикивая шум.

— Помню. Лет пятнадцать назад. На школе молодых учёных.

— Я тогда тебе всё рассказывал. А ты ничего не понял и делал вид, что понимаешь.

— Я всё понял.

— Ничего ты не понял, — добродушно сказал Тимур. — Вы, астрономы, все одинаковые. Вам бы только на небо смотреть. А мы, нейтринщики, смотрим под землю. Чтобы увидеть небо. Это вы понять не можете.

Он был прав. Илья всегда с трудом понимал эту логику — хотя знал её наизусть, как таблицу умножения.

С неба на Землю постоянно падает дождь частиц. Космические лучи — протоны, ядра атомов, разогнанные где-то в глубинах Галактики взрывами сверхновых и магнитными полями до чудовищных энергий. Сто лет назад их открыл австрийский физик, поднимаясь на воздушном шаре с электроскопом и обнаружив, что чем выше, тем сильнее воздух заряжается чем-то, приходящим сверху. Космические лучи врезаются в атмосферу на высоте двадцати-тридцати километров и разбиваются о молекулы воздуха, рождая ливни вторичных частиц. Большая часть этих частиц до земли не долетает. Но некоторые — мюоны, тяжёлые родственники электрона — долетают. Каждую секунду через каждый квадратный метр земной поверхности, через каждого человека, через каждую крышу и каждую кровать пролетает примерно сотня мюонов. Они пронизывают всё. Мы не чувствуем их, но они есть.

И они очень мешают.

Если хочешь поймать что-то по-настоящему редкое и слабое — например, нейтрино от далёкой звезды, — мюоны забивают все приборы, как шум толпы забивает шёпот. Поэтому нейтринные детекторы прячут глубоко под землю. В шахты. В тоннели. Под километры скальной породы. Скала останавливает почти все мюоны — проходят только самые быстрые, самые энергичные. А нейтрино скала не останавливает — для них она прозрачна, как стекло. Так что чем глубже под землю, тем тише. Тем лучше слышен шёпот.

Чтобы увидеть небо — надо смотреть под землю.

— Приехали, — сказал Тимур.

Электровоз остановился у широкой бетонной ниши в стене тоннеля. За ней — массивная металлическая дверь, похожая на дверь бомбоубежища. Тимур отпер её ключом-картой, и они вошли.

* * *

Зал Баксанского подземного сцинтилляционного телескопа был огромным — высотой с пятиэтажный дом, длиной и шириной с баскетбольную площадку, выдолбленным в толще скалы на глубине около полукилометра. Почти всё его пространство занимала одна конструкция — гигантский бетонный куб, разделённый на этажи, внутри которого рядами, как соты в улье, были уложены тысячи одинаковых металлических ящиков. Три тысячи сто пятьдесят ящиков. В каждом — около ста пятидесяти литров прозрачной жидкости, сцинтиллятора, которая вспыхивает крошечной искрой света, когда сквозь неё пролетает заряженная частица. И фотоумножитель — чувствительный глаз, который эту искру ловит.

— Помнишь, как он работает? — спросил Тимур, ведя Илью по узкому металлическому мостику вдоль одного из этажей.

— Помню. Частица пролетает сквозь ящики. Каждый ящик, сквозь который она прошла, вспыхивает. По цепочке вспышек восстанавливаешь траекторию.

— Правильно. Так мы видим мюоны. Они летят сверху, сквозь скалу, сквозь всю установку, оставляют прямую цепочку вспышек. Сотни в секунду. А нейтрино — нейтрино почти никогда ни с чем не взаимодействует. Но если взаимодействует, если раз в сто лет ударит в ядро атома в сцинтилляторе, — тоже даёт вспышку. Одну. Короткую. Без трека. Вот такие одиночные вспышки мы и ищем. Ждём. Если от сверхновой придёт волна нейтрино — у нас за десять секунд будет не одна такая вспышка, а десятки. Сразу во многих ящиках. Это и есть сигнал. Так в восемьдесят седьмом и поймали.