БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени

— Пять штук.

— Пять штук, — повторил Тимур с гордостью. — Пять. Мой отец тогда здесь работал. Мальчишкой ещё, лаборантом. Он мне рассказывал, как они распечатку смотрели. Пять точек на графике. Вся мировая наука неделю спорила, считаются ли эти пять точек или нет. А он до конца жизни хранил копию той распечатки в рамочке. Над кроватью висела.

Он остановился у края мостика и посмотрел вниз, на ряды ящиков, уходящих в полутьму.

— Мой отец всю жизнь здесь проработал, Илюха. Сорок лет. И его отец, мой дед, строил этот тоннель. Он был проходчиком. Прожил в Казахстане тринадцать лет — ну, ты знаешь, когда весь наш народ в сорок четвёртом году выселили, вагонами, за один день. Просто пришли и сказали: собирайтесь, у вас час. И увезли. В степь. Где ничего не было. — Тимур помолчал. — Дед говорил, самое страшное было не холод и не голод. Самое страшное — что ты просыпаешься, а дом твой стоит где-то там, далеко, а в нём живут чужие люди. Ходят по твоим комнатам. Спят в твоих кроватях. Едят из твоей посуды. А ты их никогда не видел и никогда не увидишь. Как привидения. Он говорил: я потом, когда вернулся, долго не мог войти в свой дом. Всё казалось, что там кто-то есть. Что я им мешаю.

Он встряхнул головой.

— Ладно. Не о том. Пошли, покажу.

* * *

Пультовая располагалась в небольшой комнате сбоку от зала, за стеклянной перегородкой. Там было тепло, светло, гудели компьютеры. На стенах — мониторы, графики, схемы. На столе — пустые кружки, пепельница, переполненная окурками, пакет с засохшими сушками.

Тимур сел за главный компьютер, Илья — рядом.

— Значит, так, — сказал Тимур, открывая файлы. — Сначала я сделал то, что ты просил. Посмотрел, нет ли превышения одиночных событий. Того, что могло бы быть нейтрино от звезды, если бы её ядро начало гореть быстрее. Ничего. Ноль. Чисто. Всё, как я тебе говорил по телефону: от звезды, которая жжёт кислород, — даже китайцы ничего не увидят, а мы и подавно.

— Я понял. А что тогда?

— А тогда я, на всякий случай, раз уж всё равно сидел, — Тимур щёлкнул мышкой, — посмотрел на мюоны.

На экране появился график. Длинная, извилистая линия — темп счёта мюонов за последние полгода. Илья видел её неровности, подъёмы и спады.

— Мюонный фон гуляет, — объяснил Тимур. — Это нормально. Он зависит от атмосферы. Когда воздух наверху тёплый — он расширяется, становится реже, и частицы, из которых рождаются мюоны, чаще успевают распасться, чем врезаться в молекулы, — до нас, под гору, доходит чуть больше. Когда холодно — наоборот. Плюс давление. Плюс солнечная активность — когда на Солнце вспышка, магнитное поле Земли возмущается и часть космических лучей отклоняется. Это всё давно известно. Это всё мы умеем учитывать. У нас пятьдесят лет данных. Мы знаем свой фон лучше, чем своих жён.

Он щёлкнул ещё раз. Линия на графике стала ровнее — с неё убрали всё, что зависело от погоды, давления и Солнца.

— Вот. Это фон после всех поправок. Видишь?

Илья видел. Ровная, почти горизонтальная полоса — шум, мелкая рябь, — до середины ноября. А с середины ноября полоса чуть приподнималась. Совсем чуть-чуть. На доли процента. Но устойчиво. И рябь на ней стала другой — не мелкой и случайной, а…

— Увеличь, — сказал Илья.

Тимур увеличил. Неделя. Сутки. Несколько часов.

Рябь была волной. Плавной, мягкой, почти незаметной на фоне шума. Но волной. Туда — обратно. Туда — обратно.

— Три часа сорок одна минута, — сказал Тимур тихо. — Я сначала не поверил. Думал — наводка. Какой-нибудь насос в тоннеле с таким циклом включается. Проверил все насосы. Вентиляцию. Электросеть. Холодильники в столовой. Отопление в посёлке. Ничего с таким периодом нет. Ничего. Потом думал — атмосфера. Может, какие-то волны в воздухе наверху. Взял данные метеостанций — Терскол, Нальчик, Эльбрус. Нет там ничего с таким периодом. Потом думал — Солнце. Нет. Потом думал — может, это у меня в программе ошибка. Переписал программу с нуля. Сам. Неделю сидел. Тот же результат.

Он повернулся к Илье.

— А потом я сделал вот что.

Он открыл другое окно.

— Это — не треки. Это не мюоны, которые прошли сквозь установку. Это — одиночные вспышки. Шум отдельных ящиков. Каждый ящик, каждый фотоумножитель иногда вспыхивает сам по себе, без всякой частицы. Радиоактивность в стенках, тепловой шум электроники, всякое такое. Это называется «темновой счёт». Его обычно выбрасывают — это мусор.

— И?

— И в мусоре — то же самое. — Тимур показал на экран. — Та же волна. Тот же период. Но вот что странно, Илюха. Если бы это были частицы — если бы что-то прилетало к нам из космоса, пробивало скалу и проходило сквозь установку, — оно бы шло с определённого направления. С неба. Сверху. И ящики бы вспыхивали по очереди — сначала верхние, потом нижние, по мере того как частица проходит. А тут — не так. Тут все ящики, все три тысячи сто пятьдесят, на всех этажах, во всех углах зала, вспыхивают чуть-чуть чаще. Одновременно. Синхронно. Как будто… — Он поискал слово. — Как будто дрожит не что-то, что летит сквозь установку. А сама установка. Сам сцинтиллятор. Сама материя. Сама скала. Всё вокруг. Как будто само пространство здесь, под горой, чуть-чуть, на доли процента, — дрожит. Раз в три часа сорок одну минуту.

Илья молчал.

Он смотрел на экран, на мягкую волну, проступающую сквозь шум, и чувствовал, как по спине медленно ползёт холод. Не от сырости подземелья. Изнутри.

— Это невозможно, — сказал он наконец.

— Ты повторяешься, — сказал Тимур. — Ты это уже про свою звезду говорил. Невозможно, невозможно. А оно есть.

* * *

Они вышли из пультовой и сели на металлическую скамейку у стены зала, под огромным бетонным кубом детектора. Тимур закурил. Курить здесь было категорически запрещено — висела табличка, — но Тимур курил, и Илья ничего не сказал.

— Слушай, — сказал Тимур, выпуская дым. — Ты слышал про галлиевую аномалию?

Илья кивнул. Слышал — краем уха, на каких-то конференциях.

— Расскажи всё равно, — сказал он. — Я в нейтрино плохо понимаю.

— Ну, смотри. — Тимур затянулся. — Есть такой эксперимент — галлий-германиевый. Тоже здесь, в нашем тоннеле, только дальше, в самом конце, на глубине больше двух километров. Огромный бак с жидким галлием — пятьдесят тонн, самый большой в мире запас этого металла в одном месте. Его ещё в восьмидесятые сюда привезли. Нейтрино, попадая в ядро галлия, превращает его в германий. Атомы германия потом вылавливают химически, по одному. Считают. Сколько германия — столько нейтрино.

— Так.

— Несколько лет назад наши поставили рядом с этим баком искусственный источник нейтрино. Радиоактивный хром, очень мощный — его специально облучали в реакторе. Мы точно знали, сколько нейтрино он испускает. Значит, точно знали, сколько германия должны насчитать. Насчитали меньше. Процентов на двадцать меньше. И это не первый раз. Ещё раньше, в девяностые, у нас и у итальянцев был такой же недобор. Тоже процентов на пятнадцать-двадцать. Это и называется галлиевая аномалия. Нейтрино не досчитывают. Как будто часть из них по дороге — на расстоянии в метр, от источника до бака! — куда-то пропадает.

— Куда?

— Вот. — Тимур поднял палец. — Вот это главный вопрос. Одно объяснение — что мы плохо знаем ядерную физику галлия. Ошиблись в сечениях. Это скучное объяснение. Многие в него верят. А другое объяснение — что существуют стерильные нейтрино.

— Стерильные?

— Ну, мы знаем три сорта нейтрино. Электронное, мюонное, тау. Они умеют превращаться друг в друга по дороге — это называется осцилляции, за это больше десяти лет назад дали Нобелевку, это железно доказано. А стерильное нейтрино — это гипотетический четвёртый сорт. Который вообще ни с чем не взаимодействует. Совсем. Ни слабо, ни сильно, ни электромагнитно. Только через гравитацию. Его невозможно поймать ни в каком детекторе. Обычное нейтрино по дороге превращается в стерильное — и исчезает. Становится невидимым. Вот вам и недобор.

Илья слушал, и что-то в нём начинало медленно сдвигаться, как сдвигается льдина весной, когда под ней уже потекла вода.

— Только через гравитацию, — повторил он.

— Только через гравитацию, — кивнул Тимур. И посмотрел на Илью долгим, внимательным взглядом. — Ага. Вижу, понял. Ты же у нас Горелова слушал.

Илья вздрогнул.

— Откуда ты…

— Да ты мне сам рассказывал. Лет десять назад, на конференции в Дубне. Напился и рассказывал про своего учителя, про муравья на канате, про лист бумаги. Не помнишь?

Илья не помнил.

— Так вот, — продолжал Тимур. — Есть одна статья. Старая, двадцатилетней давности. Один немец написал вместе с двумя американцами. Я её нашёл в декабре, когда сидел тут ночами и думал, что сошёл с ума. Называется… ну, примерно: «Короткие пути через дополнительные измерения». Они предположили вот что. Если наш мир — это брана, лист, а вокруг — многомерное пространство, и если это пространство немного искривлено, — то стерильные нейтрино, которые не привязаны к нашему листу, которые могут уходить в объём, — они могут срезать путь. Понимаешь? Обычная частица летит по листу, по искривлённой поверхности. А стерильная — может нырнуть в объём и вынырнуть в другом месте, пройдя по прямой. Хорду вместо дуги. И тогда она придёт раньше. Раньше света.

Он стряхнул пепел на бетонный пол.

— Они это придумали для того, чтобы объяснить какие-то странные результаты по осцилляциям. Красивая идея. Никто её не проверил. Никто не знает, как проверить. Её процитировали раз двести и забыли.

Илья смотрел на огромный бетонный куб над головой. На три тысячи сто пятьдесят ящиков, которые чуть-чуть, на доли процента, одновременно, синхронно дрожали.

— Тимур, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Понимаю, — сказал Тимур спокойно. — Я понимаю это с декабря, Илюха. Я с декабря не сплю. Я сказал, что, может быть, через нашу гору сейчас идёт что-то, что прошло коротким путём. Не по нашему листу. Сквозь объём. От звезды — к нам. Оно не может попасть в детектор как частица, потому что оно ни с чем не взаимодействует. Но оно идёт сквозь всё. Сквозь скалу. Сквозь сцинтиллятор. Сквозь нас с тобой. И его так много, что оно чуть-чуть трясёт само пространство. Через гравитацию. Как… — Он поискал сравнение. — Как если бы рядом с тобой по улице прошёл слон, а ты слепой и глухой. Ты его не видишь и не слышишь. Но земля под ногами чуть-чуть дрожит.

— Раз в три часа сорок одну минуту.

— Раз в три часа сорок одну минуту, — повторил Тимур. — В такт твоей звезде.

* * *

— Надо проверить фазу, — сказал Илья.

Они вернулись в пультовую. Было уже за полночь. Тимур сварил кофе в старой, закопчённой турке на электроплитке — крепкий, густой, с кардамоном, как варила его мать. Илья достал из сумки ноутбук и подключил его к сети.

Идея была простой.

Если и звезда, и детектор под горой дрожат с одним и тем же периодом, — значит, это одно и то же явление. Значит, это связано. Но что приходит первым? Свет от звезды, который несёт информацию о её дрожи? Или то, что трясёт гору?

Свет идёт от Бетельгейзе пятьсот пятьдесят лет. Когда Илья видит в телескоп, как её атмосфера качнулась вперёд, — это случилось там пятьсот пятьдесят лет назад. Если то, что трясёт гору, пришло вместе со светом, с той же скоростью, — то пики волны в данных Ильи и пики волны в данных Тимура должны совпадать. Минута в минуту. Секунда в секунду. Потому что они вышли из одного места в одно и то же время и шли одинаково долго.

А если не совпадают…

— Если то, что трясёт гору, придёт позже света — значит, оно медленнее света, — сказал Илья, загружая данные. — Значит, это что-то массивное. Обычная физика. Странная, но обычная.

— А если раньше? — спросил Тимур.

Илья не ответил.

Он сопоставлял данные почти час. Это было сложнее, чем казалось. Данные со звезды были только за те ночи, когда было ясно, — одиннадцатое декабря на БТА, несколько ночей на «Цейссе», плюс то, что присылали Пётр и Томаш. Данные с Баксана были непрерывными, но зашумлёнными. Нужно было привести время к одной шкале, учесть, где находилась Земля на своей орбите в каждый момент — ведь за ночь она поворачивалась, а за месяц сдвигалась по орбите, и путь света от звезды до Архыза и до Баксана менялся на секунды, на десятки секунд. Нужно было учесть, что Архыз и Баксан разделены сотней километров. Нужно было всё это пересчитать, вычесть, нормировать.

Тимур сидел рядом и молча курил одну сигарету за другой. Пепельница переполнилась, он вытряхнул её в корзину для бумаг и начал заново.

Наконец Илья откинулся на спинку стула.

— Смотри, — сказал он.

На экране было две волны. Синяя — звезда. Красная — гора. Одна над другой.

Они не совпадали.

Красная шла впереди. Чуть-чуть. Её пики приходились на несколько минут раньше, чем пики синей.

— Сколько? — спросил Тимур хрипло.

— Одиннадцатого декабря — семь минут сорок секунд. — Илья показал на график. — Красная опережает синюю на семь минут сорок секунд. То, что трясёт гору, пришло на семь минут раньше света.

Тимур молчал. Только сигарета в его пальцах догорала, и пепел, не падая, вытягивался длинным серым столбиком.