Я не знаю, кто отец моего ребёнка

Она не знала, что ждёт её в старом доме на Лиговском. Не знала, кому можно верить. Не знала, чем закончится эта ночь. Но она знала одно: она не остановится. Она найдёт правду. Ради брата. Ради себя. Ради ребёнка, который ещё не родился, но уже стал причиной чужой войны.

И где-то в глубине души, под слоями страха и отчаяния, теплилась робкая надежда: может быть, всё это не напрасно. Может быть, за тьмой, которая поглотила её жизнь, всё-таки есть свет.

Глава 7. Утро после

Старый дом на Лиговском проспекте оказался одним из тех доходных зданий девятнадцатого века, которые чудом пережили революцию, блокаду и десятилетия коммунального запустения, сохранив при этом странную, почти надломленную красоту. Фасад его был покрыт трещинами, похожими на морщины старого лица, лепнина осыпалась, обнажая серый камень, а окна первого этажа были заложены кирпичом, словно здание само пыталось закрыть глаза на окружающий мир. Алиса остановилась перед массивной дубовой дверью, которая, казалось, помнила ещё те времена, когда по Лиговскому цокали копыта извозчичьих лошадей, и посмотрела на кнопку звонка — старинную, бронзовую, с потускневшей от времени гравировкой. Она нажала на неё, и где-то в глубине дома раздался дребезжащий, протяжный звон, от которого по спине пробежал холодок.

Дверь открылась не сразу. Прошла минута, другая, и Алиса уже начала думать, что адрес был ложным, что её сюда заманили, что где-то в темноте подъезда притаился человек с дурными намерениями. Но вот послышались шаги — медленные, шаркающие, — и на пороге появился старик. Он был невысоким, сутулым, с седыми волосами, спадающими на плечи, и лицом, изрезанным глубокими морщинами, словно карта давно минувших событий. Глаза его, светлые, почти прозрачные, смотрели на Алису с той спокойной внимательностью, которая бывает у людей, давно переставших удивляться чему-либо в этом мире.

— Вы Алиса, — произнёс он не вопросом, а утверждением, и голос его, тихий и хрипловатый, прозвучал так, словно он разговаривал сам с собой. — Я ждал вас. Входите.

Алиса переступила порог и оказалась в длинном, полу тёмном коридоре, стены которого были увешаны картинами — старыми, потемневшими от времени, в тяжёлых рамах. Пахло пылью, воском и чем-то ещё, неуловимым, но знакомым — возможно, ладаном, возможно, старой бумагой. Старик закрыл за ней дверь и, не оборачиваясь, пошёл вперёд, и Алисе ничего не оставалось, как последовать за ним. Они миновали несколько комнат, каждая из которых была заставлена мебелью, книгами, коробками, и в каждой царил тот особенный, чуть затхлый полумрак, который бывает в домах, где давно не открывают окон. Наконец старик остановился перед дверью в конце коридора и, обернувшись, посмотрел на Алису с выражением, которое она не смогла расшифровать.

— Там вас ждут, — сказал он. — Но прежде чем вы войдёте, я должен вас предупредить. То, что вы услышите, изменит вашу жизнь. Возможно, не так, как вы ожидаете. Возможно, совсем наоборот. Готовы ли вы к этому?

Алиса смотрела на него — на этого странного старика, который говорил загадками, как персонаж старинного романа, — и чувствовала, как внутри неё поднимается та самая злость, которая помогала ей выживать все эти годы. Она устала от загадок. Устала от людей, которые говорили ей полуправду. Устала от того, что её жизнь превратилась в лабиринт, где каждый поворот вёл к новой лжи.

— Я готова, — ответила она, и голос её прозвучал твёрдо. — Открывайте.

Старик кивнул — коротко, одобрительно — и толкнул дверь. Алиса вошла в комнату и замерла на пороге, потому что то, что она увидела, не укладывалось ни в одну из версий, которые она строила в своей голове. Комната была небольшой, с одним окном, выходящим во двор-колодец, и в ней стоял стол, за которым сидели два человека. Одним из них был Максим Орлов — бледный, с перевязанной рукой, с синяком под левым глазом, но живой. Вторым — человек, которого Алиса меньше всего ожидала увидеть. Это был её брат. Дмитрий Воронцов. Живой. Настоящий. Сидевший за столом, как ни в чём не бывало, словно не было трёх лет, проведённых в могиле, словно не было слёз, слёз и ещё раз слёз, которые она пролила, оплакивая его.

Алиса почувствовала, как ноги подкашиваются, как воздух выходит из лёгких, как мир вокруг наклоняется, словно палуба корабля в шторм. Она схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть, и в этот момент брат поднялся из-за стола и пошёл к ней. Он двигался так же, как раньше — чуть вразвалку, с той уверенной грацией, которая всегда казалась ей признаком силы, — и на его лице было выражение, которое она не видела много лет: нежность, смешанная с болью, вина, смешанная с любовью.

— Алиса, — сказал он, и голос его дрогнул. — Малышка. Прости меня. Прости.

Она не помнила, как оказалась в его объятиях. Помнила только, что руки брата сомкнулись вокруг неё, крепко, надёжно, как в детстве, когда он защищал её от всех страхов мира, и что она плакала — беззвучно, судорожно, уткнувшись лицом в его плечо, — а он гладил её по волосам и шептал что-то, чего она не слышала, но что было важнее всех слов на свете.

Сколько времени они так простояли, Алиса не знала. Может быть, минуту, может быть, час. Когда она наконец отстранилась и посмотрела брату в лицо — в это лицо, которое она так часто видела во сне, — она увидела, что он изменился. Постарел. В волосах появилась седина, в уголках глаз — глубокие морщины, а в глазах — та тяжёлая усталость, которая бывает у людей, прошедших через ад и вернувшихся оттуда с пустыми руками.

— Ты жив, — прошептала она, и это было единственное, что она могла сказать. — Всё это время ты был жив.

— Жив, — ответил Дмитрий, и в его голосе прозвучала горечь. — Если это можно назвать жизнью. Три года в подполье, три года под чужим именем, три года в страхе, что тебя найдут и убьют. Я не мог тебе сообщить. Я не мог тебя предупредить. Я не мог даже дать знать, что дышу. Потому что если бы они узнали, что ты знаешь, они убили бы и тебя.

Алиса отступила на шаг и перевела взгляд на Максима. Он стоял у окна, не двигаясь, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла расшифровать — смесь боли, надежды и чего-то ещё, более тёмного, более сложного. Их глаза встретились, и Алиса почувствовала, как внутри неё поднимается волна чувств, с которой она не могла справиться: гнев, обида, недоверие, и где-то глубоко, под всем этим, — то самое чувство, которое она так старательно пыталась похоронить. Любовь. Живая, настоящая, никуда не исчезнувшая.

— Он знал, — сказала она, кивая на Максима. — Он знал, что ты жив. И молчал.

— Знал, — подтвердил Дмитрий, и в его голосе прозвучала та осторожность, с которой люди говорят о вещах, которые могут ранить. — Но не всё время. Я вышел на него полгода назад. Он помогал мне — деньгами, документами, связями. Он рисковал всем, Алиса. Ради тебя. Ради меня. Ради того, чтобы правда когда-нибудь стала известна.

Алиса снова посмотрела на Максима, и на этот раз он выдержал её взгляд. В его глазах не было ни оправданий, ни мольбы о прощении — только та тихая, упрямая решимость, которую она помнила по дням их романа. Он не просил её верить ему. Он просто ждал, когда она сама сделает выводы.

— Почему ты не сказал мне? — спросила она, и голос её дрогнул. — Почему ты позволил мне думать, что ты убил моего брата? Почему ты позволил мне ненавидеть тебя все эти годы?

Максим сделал шаг вперёд, но остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. Он смотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что Алиса почувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Потому что я не мог тебя защитить, — ответил он, и голос его звучал глухо, словно он говорил через силу. — Потому что, если бы ты знала правду, ты бы начала копать. Ты бы начала задавать вопросы. Ты бы привлекла внимание тех людей, от которых мы прятались. И тогда тебя бы убили. Как убили бы твоего брата, если бы он не инсценировал свою смерть. Я не мог этого допустить. Я не мог потерять тебя.

— Ты потерял меня, — ответила Алиса, и в её голосе прозвучала та горечь, которая накопилась за годы одиночества. — Ты потерял меня в ту ночь, когда я услышала твой разговор в кабинете. Ты потерял меня, когда позволил мне думать, что ты предал меня. Ты потерял меня, Максим. И всё, что ты делал после, было попыткой вернуть то, что уже невозможно вернуть.

Максим опустил голову, и в этом жесте было столько смирения, что Алиса почувствовала, как её злость угасает, сменяясь чем-то другим — усталостью, пустотой, желанием просто закрыть глаза и не думать ни о чём. Она села на стул, стоявший у стены, и обвела взглядом комнату: брата, Максима, старика, стоявшего в дверях, — и поняла, что все они чего-то от неё ждут. Что все они знают что-то, чего не знает она. И что пришло время узнать правду.

— Рассказывайте, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти спокойно. — Всё. С самого начала. Я хочу знать, что произошло три года назад. Кто убил моего брата — или заставил всех думать, что убил. Кто стёр мою память. И кто отец моего ребёнка.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камень. Алиса увидела, как Максим вздрогнул, как брат отвёл взгляд, как старик в дверях едва заметно кивнул, словно одобряя её решимость. В комнате воцарилась тишина, и в этой тишине Алиса услышала своё сердце — оно билось ровно, сильно, отсчитывая мгновения новой жизни, которая начиналась прямо сейчас, в этом старом доме на Лиговском, среди чужих тайн и чужой лжи.

Дмитрий сел напротив неё, сложил руки на столе и начал говорить. Он говорил долго — час, может быть, больше. Он рассказывал о том, как три года назад наткнулся на документы, которые семья Орловых — и не только они — предпочла бы уничтожить. О финансовых махинациях, о незаконных сделках, о людях, которые погибли, потому что слишком много знали. О том, как он попытался шантажировать Виктора Орлова, надеясь получить деньги и уехать из страны, но просчитался: его выследили, и в ночь, когда его машину столкнули в залив, он чудом остался жив. О том, как инсценировал свою смерть с помощью людей, которым доверял, и ушёл в подполье, чтобы собрать доказательства и однажды обнародовать их.

Алиса слушала, и в её душе поднималась волна такого гнева, такой боли, что она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. Брат рисковал своей жизнью — и её жизнью — ради денег. Ради мести. Ради идеи, которая, как теперь выяснялось, стоила слишком дорого.

— Ты знал, что я беременна, — сказала она, когда Дмитрий замолчал. — Три года назад. Ты знал, что я потеряла ребёнка. И ты не пришёл. Не утешил. Не сказал, что жив. Ты позволил мне пройти через это одной.

Дмитрий закрыл глаза, и на его лице отразилась такая мука, что Алиса на секунду пожалела о своих словах. Но только на секунду. Она слишком долго жила с этой болью, чтобы теперь жалеть кого-то.

— Я не мог, — прошептал он. — Я не мог рисковать. Если бы я появился, если бы кто-то узнал, что я жив, — тебя бы убили. Тебя и твоего ребёнка. Я думал, что делаю всё правильно. Я думал, что защищаю тебя.

— Ты думал только о себе, — ответила Алиса, и в её голосе прозвучала та холодная ясность, которая приходит после долгих лет боли. — Ты всегда думал только о себе, Дима. Даже когда пытался меня защитить.

Она встала со стула и подошла к Максиму. Он смотрел на неё, и в его глазах была та же мука, что и у брата, — но что-то ещё, чего Алиса не могла понять. Она остановилась в шаге от него и задала вопрос, который жег ей губы с той самой ночи в гостиничном номере:

— Ты отец моего ребёнка?

Максим смотрел на неё долго, не отводя взгляда. А затем произнёс — тихо, но отчётливо, так, чтобы она услышала каждое слово:

— Я не знаю. Я не помню ту ночь так же, как и ты. Кто-то стёр нашу память. Но я знаю одно: я люблю тебя. Любил всегда. И буду любить, что бы ни случилось.

Алиса закрыла глаза. Внутри неё боролись два чувства: желание верить и страх снова ошибиться. Она не знала, что правда, а что ложь. Не знала, кому верить. Не знала, что делать. Но она знала одно: она больше не позволит никому решать за неё. Ни Максиму, ни Даниилу, ни брату. Она сама найдёт ответы. Сама разберётся, кто отец её ребёнка. Сама решит, кому доверять.

Она открыла глаза и посмотрела на Максима. А затем произнесла — тихо, но с той твёрдостью, которая не оставляла сомнений:

— Я найду правду. И когда найду, я решу, что делать. С тобой. С ребёнком. Со всей этой историей. Но не раньше.

Она повернулась и пошла к двери. Брат окликнул её, но она не обернулась. Старик, стоявший в дверях, посмотрел на неё с выражением, которое она не смогла расшифровать, и отступил в сторону, пропуская. Алиса вышла в коридор, прошла через тёмные комнаты, открыла входную дверь и вышла на улицу. Снег всё ещё падал, укрывая город белым покрывалом, и в этом снежном безмолвии Алиса Воронцова впервые за долгое время почувствовала, что дышит полной грудью.

Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, кому верить. Не знала, чем закончится эта история. Но она знала одно: она больше не жертва. Она — охотник. И она найдёт правду, чего бы это ни стоило.

Глава 8. Две полоски

Женская консультация на Петроградской стороне, куда Алиса записалась по совету Веры Павловны, располагалась в старом особняке с колоннами и лепными потолками, переоборудованном под медицинский центр так бережно, что казалось, будто здесь всегда лечили людей — только раньше это были аристократы, а теперь обычные женщины, приходившие сюда со своими страхами, надеждами и вопросами, на которые не всегда находились ответы. Алиса сидела в очереди, листая журнал, который не читала, и краем глаза наблюдала за другими посетительницами: молодая пара, державшаяся за руки; женщина лет сорока, пришедшая одна, с усталым лицом; девушка, совсем юная, с испуганными глазами. Все они ждали своей очереди, и каждая из них несла в себе свою тайну — маленькую или большую, радостную или пугающую, — и от этого ощущения общей женской судьбы Алисе вдруг стало легче. Она не одна. Она не первая и не последняя женщина, которая сидит в этой очереди и не знает, что ждёт её впереди.

Когда её вызвали, Алиса поднялась и пошла по длинному коридору, освещённому мягким светом настенных ламп, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что боится. Боится не диагноза — она уже знала о беременности, — а того, что скажет врач. Точный срок. Дату зачатия. Что-то, что могло бы пролить свет на ту ночь, которую она не помнила, но которая определила всю её дальнейшую жизнь.

Врач, женщина лет пятидесяти с умным, спокойным лицом и тёплыми руками, представилась Еленой Сергеевной и предложила Алисе сесть. Она задала несколько вопросов — о самочувствии, о цикле, о перенесённых заболеваниях, — и Алиса отвечала, стараясь не думать о том, что каждое её слово ложится в медицинскую карту, которая может быть прочитана кем-то другим. Кем-то, кто не должен знать о её беременности. Кем-то, кто уже однажды стёр её память.

— Судя по вашим анализам, срок беременности — около шести недель, — сказала Елена Сергеевна, внимательно глядя на Алису. — Но я должна вас предупредить: точную дату зачатия установить невозможно. У вас наблюдаются некоторые... особенности, которые затрудняют датировку. Гормональный фон немного не соответствует стандартным показателям для этого срока.

Алиса напряглась. Особенности. Гормональный фон. Она вспомнила слова брата о том, что результаты её медицинских анализов были подделаны — или могли быть подделаны. Вспомнила, как Даниил спросил её, была ли она у врача, словно знал о чём-то, чего не знала она сама. И теперь врач говорила ей о том же, только другими словами, и от этого совпадения становилось по-настоящему страшно.

— Что это значит? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что со мной не так?

Елена Сергеевна отложила ручку и посмотрела на Алису с той осторожностью, с которой врачи сообщают пациентам о вещах, которые сами до конца не понимают.

— Скорее всего, ничего страшного, — сказала она. — Уровень гормонов может колебаться по разным причинам: стресс, усталость, индивидуальные особенности организма. Но я бы рекомендовала вам сдать дополнительные анализы. И, если возможно, восстановить картину зачатия — хотя бы приблизительно. Это поможет нам точнее определить срок и избежать возможных осложнений.

Алиса кивнула, хотя внутри неё всё сжалось. Восстановить картину зачатия. Она не могла восстановить даже картину той ночи. Она помнила только обрывки: голос брата, лицо Максима, чьи-то руки, тащившие её сквозь тьму. И где-то в этой тьме была ещё одна фигура — та, которую она не могла разглядеть, но которая, как она теперь понимала, играла в этой истории не последнюю роль.

— Елена Сергеевна, — сказала Алиса, — вы можете сказать, когда именно произошло зачатие? Хотя бы приблизительно. Это очень важно.

Врач замялась, и в её глазах промелькнула та тень, которая выдаёт человека, знающего больше, чем говорит.

— По моим расчётам, — сказала она наконец, — зачатие произошло примерно шесть недель назад. Плюс-минус несколько дней. Но я не могу быть точнее. Слишком много факторов, которые я не могу учесть. Если вы хотите получить более точные данные, вам нужен генетический тест. Но его можно делать только после десятой недели, и он не даст вам ответа на вопрос «когда», только на вопрос «кто».

Алиса поблагодарила врача, забрала результаты анализов и вышла на улицу. Снег усилился, превратив город в белый лабиринт, и Алиса шла по улицам, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри неё растёт глухое, настойчивое беспокойство. Шесть недель. Плюс-минус несколько дней. Она пыталась вспомнить, что происходило шесть недель назад — до приёма, до той ночи, до всего этого кошмара. Она работала, ходила в мастерскую, встречалась с Даниилом. Ничего особенного. Ничего, что могло бы объяснить беременность. Ничего, что могло бы дать ей ответ.

Она вернулась домой, сняла пальто, прошла в кухню и поставила чайник. Руки дрожали, и она никак не могла унять эту дрожь — не от холода, а от того напряжения, которое накопилось за последние дни. Она села за стол, обхватила чашку ладонями, пытаясь согреться, и в этот момент телефон, лежавший на столе, завибрировал. Алиса посмотрела на экран и почувствовала, как сердце пропускает удар.

Сообщение от Максима: «Не ищи меня. Я сам найду тебя, когда придёт время. Береги себя. И ребёнка».

Она смотрела на эти слова, и в душе её боролись два чувства: желание ответить и желание никогда больше не слышать его голос. Максим снова уходил. Снова исчезал. Снова оставлял её одну с вопросами, на которые не было ответов. И всё же где-то глубоко, под слоями обиды и недоверия, теплилась та самая надежда, которую она так старательно пыталась похоронить: может быть, он действительно пытается её защитить. Может быть, он действительно любит её. Может быть, всё, что он делал, было ради неё.

Алиса отложила телефон и сделала глоток чая. Чай был горячим, крепким, и от него по телу разливалось тепло, но внутри всё равно оставался холод — тот самый холод, который поселился там с той ночи в гостиничном номере и не желал уходить. Она думала о брате, о Максиме, о Данииле. О трёх мужчинах, каждый из которых что-то скрывал. О трёх версиях правды, каждая из которых была ложью. И о ребёнке, который ещё не родился, но уже стал центром чужой игры.

Телефон завибрировал снова. На этот раз звонил Даниил. Алиса смотрела на экран, не решаясь ответить. После того, что она услышала в подвале особняка, после его признания, после слов о том, что он знал о её беременности раньше неё самой, она не знала, что чувствует. Она не знала, кому верить. Она не знала, что делать.

Телефон замолчал, а через несколько секунд раздался новый звонок — снова Даниил. Алиса вздохнула и ответила.

— Алло.

— Алиса, — голос Даниила звучал взволнованно, почти испуганно. — Слава богу, ты жива. Я искал тебя всю ночь. Где ты была? Что случилось?

Алиса молчала, пытаясь понять, что чувствует. Даниил говорил так, словно действительно волновался. Словно не он называл её своей невестой в клинике. Словно не он скрывал от неё правду. Словно не он был тем, кто знал о её беременности раньше неё самой.

— Я была у брата, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала та холодная ясность, которая приходит после долгих лет боли. — Дмитрий жив. Он не погиб. Он скрывался.

На другом конце провода воцарилась тишина. Долгая, тяжёлая, такая, что Алиса услышала собственное дыхание и стук собственного сердца. А затем Даниил произнёс — тихо, почти шёпотом:

— Я знаю. Я знал об этом. И я должен тебе всё рассказать. Но не по телефону. Это слишком опасно. Ты можешь приехать ко мне? Сейчас? Я объясню всё, что знаю. Всё, что скрывал. Обещаю.

Алиса закрыла глаза. Внутри неё боролись два чувства: желание узнать правду и страх снова ошибиться. Но было ещё что-то — то самое чувство, которое она не могла назвать, но которое подсказывало ей, что Даниил не врёт. Что он действительно хочет ей всё рассказать. Что он, возможно, не враг, а жертва — такая же, как она сама.

— Хорошо, — сказала она. — Я приеду. Но если ты снова соврёшь мне, Даниил, я никогда тебя не прощу. И я найду способ сделать так, чтобы ты пожалел о каждом своём слове.

— Я понимаю, — ответил он, и в его голосе прозвучала та искренность, которую Алиса так хотела услышать. — Я всё понимаю. Просто приезжай. Пожалуйста.

Алиса отключила телефон и посмотрела в окно. Снег продолжал падать, укрывая город белым покрывалом, скрывая под ним грязь, ложь и преступления. Но Алиса знала: рано или поздно снег растает, и всё тайное станет явным. Главное — дожить до этого момента. Главное — не сломаться.

Она встала из-за стола, надела пальто, взяла сумку и вышла из квартиры. Где-то там, в этом заснеженном городе, её ждали ответы. Где-то там был человек, который знал правду. И она найдёт эту правду, чего бы это ни стоило.

Дверь подъезда закрылась за ней с тихим щелчком, и Алиса Воронцова шагнула в снежную мглу — навстречу неизвестности, навстречу опасности, навстречу новой жизни, где каждый шаг мог стать последним.

Глава 9. Возвращение Максима

Благотворительный вечер в отеле «Астория» собрал тот же круг людей, что и приём в особняке Орловых, — всё те же безупречные смокинги, всё те же драгоценности, всё та же атмосфера сдержанного превосходства, которая бывает только там, где собираются люди, привыкшие считать себя хозяевами жизни. Алиса приехала сюда по приглашению Веры Павловны, которая должна была представить на аукционе несколько отреставрированных полотен из частных коллекций, и меньше всего ожидала увидеть среди гостей человека, которого пыталась вычеркнуть из своей жизни. Но едва она переступила порог бального зала, как увидела его — высокого, в безупречном тёмно-синем костюме, с той самой осанкой, которая выделяла его из любой толпы, с тем самым выражением лица, которое она помнила по дням их короткого счастья. Максим Орлов стоял в центре группы гостей и о чём-то оживлённо беседовал с мужчиной в очках, и рядом с ним, под руку, стояла женщина.

Алиса остановилась так резко, что идущая следом Вера Павловна едва не наткнулась на неё.

— Что случилось? — спросила Вера Павловна, выглядывая из-за её плеча. — Ах. Вот оно что. Я слышала, что он помолвлен. Говорят, это выгодная партия для обеих семей. Но, судя по твоему лицу, тебе это небезразлично.

Алиса не ответила. Она смотрела на женщину, стоявшую рядом с Максимом, — высокую, стройную блондинку в платье цвета шампанского, с той холодной, отточенной красотой, которая бывает у людей, привыкших к восхищённым взглядам. Женщина улыбалась, слушая разговор, и её рука лежала на сгибе локтя Максима с той естественной уверенностью, которая говорила о близости — или, по крайней мере, о её убедительной имитации.

Алиса почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — гнев, обида, и где-то глубоко, под всем этим, — та самая боль, которую она так старательно прятала от себя самой. Она отвернулась, взяла с подноса проходившего официанта бокал шампанского и сделала глоток, чувствуя, как холодная, шипучая жидкость обжигает горло.

— Я в порядке, — сказала она Вере Павловне, хотя это было ложью. — Просто не ожидала его здесь увидеть. Пойдём, нам нужно подготовиться к аукциону.

Она провела весь вечер, стараясь не смотреть в сторону Максима, не думать о нём, не замечать, как его взгляд время от времени скользит по залу и, возможно, останавливается на ней. Она разговаривала с коллекционерами, отвечала на вопросы о технике реставрации, улыбалась, кивала, делала всё, что должна была делать, — и всё это время чувствовала, как внутри неё растёт глухое, настойчивое напряжение, которое грозило выплеснуться наружу в любой момент.

Когда аукцион закончился и гости начали постепенно расходиться, Алиса вышла на террасу, чтобы немного проветриться. Зимний воздух обжёг лёгкие, и она стояла у перил, глядя на заснеженную Неву, на огни города, мерцающие в темноте, и пыталась успокоиться. Она не слышала шагов за спиной — только почувствовала, как кто-то встал рядом, и по тому, как изменился воздух, как напряглось пространство вокруг, поняла, кто это.