Я не знаю, кто отец моего ребёнка

Мария Лесная

Я не знаю, кто отец моего ребёнка

Глава 1. Чужая жизнь

Пластиковая палочка с двумя розовыми полосками лежала на краю мраморной раковины, и Алиса Воронцова смотрела на неё так, словно перед ней лежало не свидетельство новой жизни, а приговор, вынесенный без суда и следствия. Вода из неплотно закрытого крана падала редкими тяжёлыми каплями, и каждая из них, разбиваясь о поверхность, отдавалась в висках глухим, настойчивым стуком. В зеркале напротив отражалась женщина, которую она с трудом узнавала: бледное лицо без следов косметики, искусанные до крови губы, глаза, в которых застыло выражение загнанного зверя. Это была она и одновременно не она — чужой человек в чужом гостиничном номере, среди чужой жизни, которая ещё вчера казалась предсказуемой и почти спокойной.

Алиса попыталась вспомнить, как оказалась здесь, но память услужливо подсовывала лишь обрывки, похожие на обгоревшие фотографии: вот она поднимается по широкой мраморной лестнице поместья Орловых, вот её рука скользит по перилам, вот чей-то голос за спиной произносит её имя — и всё, дальше темнота, вязкая и бездонная, как болото, затягивающее на дно. Она помнила запах — терпкий, смешанный аромат дорогого парфюма и воска, — помнила, как гас свет, как чьи-то пальцы сомкнулись на её запястье, и как сердце билось так отчаянно, что, казалось, ещё мгновение — и грудная клетка не выдержит.

Телефон, лежавший на бортике ванны, завибрировал, и Алиса вздрогнула, словно от удара. Экран высветил тридцать семь пропущенных вызовов — от Даниила, от рабочего номера галереи, от какого-то незнакомого абонента с кодом, который она не могла идентифицировать. Среди этого списка не было ни одного звонка от Максима Орлова, и от этого отсутствия становилось страшнее, чем от любых угроз. Она провела пальцем по экрану, открывая сообщения, и сердце пропустило удар, когда среди привычных уведомлений мелькнуло одно, отправленное с неизвестного номера:

«Ты должна вспомнить, с кем провела ночь».

Одно предложение, без подписи, без смайлика, без какого-либо контекста, но от него веяло такой холодной, расчётливой жестокостью, что у Алисы пересохло во рту. Она нажала на сообщение, пытаясь определить, когда оно пришло — выходило, что около трёх часов назад, когда она, судя по всему, ещё спала в этом номере, в этой постели с чужими, слишком накрахмаленными простынями, среди подушек, пропахших лавандой и чьим-то дорогим одеколоном.

Алиса опустилась на холодный кафель, прижав колени к груди, и закрыла глаза, пытаясь заставить себя дышать ровно. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Этот приём когда-то научил её брат, когда она была ещё совсем девчонкой и панически боялась темноты. «Дыши, малышка, — говорил он, улыбаясь уголками губ, — страх не живёт там, где есть ритм». Тогда, много лет назад, этот совет казался ей волшебным ключиком от всех страхов мира. Теперь же, в гостиничной ванной, среди чужих вещей и собственных провалов в памяти, она понимала, что никакой ритм не спасёт от того ужаса, который поселился где-то под рёбрами, медленно и настойчиво разъедая её изнутри.

Она снова посмотрела на тест. Две полоски. Чёткие, яркие, не оставляющие места для сомнений. Внутри неё сейчас билось сердце — крошечное, размером с точку, но уже живое, уже требующее права на существование. И это сердце имело отца, которого она не знала, потому что ночь, подарившая ей эту жизнь, стёрлась из её памяти, как небрежно написанный текст на грифельной доске.

Телефон зазвонил снова, на этот раз незнакомый номер, и Алиса, повинуясь какому-то инстинкту, ответила. Тишина в трубке длилась несколько секунд, а затем раздался голос — низкий, с хрипотцой, которую она узнала бы из тысячи, даже если бы прошло ещё сто лет.

— Алиса, — произнёс Максим Орлов, и от звука его голоса у неё перехватило дыхание, словно кто-то сдавил горло ледяными пальцами. — Слушай меня очень внимательно. Никому не говори о ребёнке. Ни одной живой душе. Ты поняла?

Мир вокруг замер, остановился, словно кто-то нажал на невидимую кнопку паузы. Алиса открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, превратившись в сухой, бесполезный комок. Как он узнал? Она сама узнала всего двадцать минут назад, ещё до того, как вышла из ванной, ещё до того, как эта новость успела оформиться в её сознании в нечто осязаемое. Она не говорила никому — ни врачу, ни коллегам, ни Даниилу. И всё же Максим знал.

— Что ты сказал? — наконец выговорила она, и собственный голос показался ей чужим, сиплым, будто она кричала несколько часов подряд.

— У тебя нет времени на вопросы, — ответил он, и в его голосе слышалась не холодность, к которой она привыкла за годы разлуки, а что-то другое — напряжение, почти страх, тщательно замаскированный под деловую жёсткость. — Просто запомни: если ты хочешь, чтобы этот ребёнок родился, ты не должна рассказывать о нём никому. И особенно — Даниилу.

Услышав имя Даниила, Алиса почувствовала, как что-то внутри оборвалось, покатилось вниз, в пустоту, увлекая за собой остатки спокойствия. Даниил Соколов. Человек, который был рядом, когда её мир рушился после гибели брата. Человек, который держал её за руку в больнице, когда врачи говорили, что она может не выжить. Человек, который признался ей в любви всего несколько недель назад, тихо и осторожно, словно боялся спугнуть. И Максим — мужчина, которого она когда-то любила так сильно, что готова была сгореть дотла, мужчина, который предал её так жестоко, что она поклялась никогда больше не произносить его имя. Оба они оказались втянуты в эту историю, и оба теперь требовали от неё чего-то, чего она не могла дать.

— Максим, — прошептала она, вцепившись свободной рукой в край раковины, — что произошло той ночью? Что ты сделал?

Тишина на другом конце провода длилась долго, так долго, что Алиса успела услышать собственное сердце, отбивающее дробь где-то в горле. А затем Максим ответил, и в его словах было столько боли, сколько она никогда прежде не слышала:

— Я не знаю. И это самое страшное, Алиса. Я не помню эту ночь так же, как и ты.

Гудки в трубке прозвучали резко и неожиданно, словно выстрел. Алиса медленно отняла телефон от уха и посмотрела на экран. Вызов завершён. Длительность — сорок семь секунд. Сорок семь секунд, которые перевернули всё, что она знала о той ночи. Если Максим тоже не помнит — что это меняет? Или, наоборот, что это объясняет?

Она поднялась с пола, держась за стену, чтобы не упасть, и подошла к окну. За стеклом раскинулся утренний город — серый, туманный, безразличный к её беде. Где-то там, в этом лабиринте улиц и переулков, скрывались ответы на её вопросы. Где-то там находился человек, который оставил её в этом номере. Где-то там, возможно, всё ещё дышал тот, кого она похоронила три года назад — её брат, чей голос она слышала в темноте поместья, чьё лицо, как ей показалось, мелькнуло в толпе гостей.

Алиса прижала ладонь к животу, к тому месту, где под кожей билась новая жизнь, и впервые за долгое время позволила себе заплакать. Слёзы текли по щекам, капали на кафель, но она не вытирала их, не прятала, не стыдилась. Она плакала о той девочке, которой была когда-то, о женщине, которой стала, и о ребёнке, которому ещё только предстояло родиться в этом мире лжи и предательства. Она плакала от бессилия и от страха, но где-то глубоко внутри, под слоями отчаяния и боли, уже разгорался огонёк — упрямый, злой, отчаянный. Огонёк, который не позволит ей сдаться.

Кто-то убил её брата — или заставил всех поверить в его смерть. Кто-то стёр из её памяти целую ночь. Кто-то подделал или собирался подделать результаты её медицинских анализов. И кто-то — возможно, тот же самый человек — угрожал сейчас её нерождённому ребёнку.

Алиса умылась холодной водой, собрала волосы в тугой узел и посмотрела на своё отражение. Глаза всё ещё были красными от слёз, но в них появилось новое выражение — то, которое она помнила у брата, когда он готовился к очередному сложному делу. Это было выражение человека, который принял решение и не собирается отступать.

Она вышла из ванной, подобрала с пола помятое вечернее платье, надела его, не обращая внимания на чужие взгляды из зеркала, и направилась к двери. В кармане платья, среди складок ткани, её пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное. Она вытащила предмет и поднесла к свету: это была запонка — тяжёлая, из тёмного металла, с гравировкой в виде герба. Герб семьи Орловых.

Алиса сжала запонку в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь, и вышла в коридор. За её спиной остался номер, в котором она провела ночь, которую не помнила. Впереди был город, полный лжи и опасностей. И где-то в этом городе её ждали два мужчины, каждый из которых утверждал, что любит её, и каждый из которых что-то скрывал.

Она должна узнать правду. Ради брата. Ради себя. Ради ребёнка, который ещё не родился, но уже стал пешкой в чужой игре.

Дверь лифта закрылась за ней с тихим, почти невесомым щелчком, и Алиса Воронцова начала спускаться вниз — в неизвестность, в опасность, в новую жизнь, где каждое слово могло стать ложью, а каждый поцелуй — предательством.

Глава 2. Женщина, которая ничего не помнит

Три недели назад жизнь Алисы Воронцовой ещё подчинялась правилам, которые она сама установила после гибели брата. Правила были простыми и жёсткими, как армейский устав: не привязываться к людям настолько, чтобы их потеря могла её сломать; не возвращаться в места, связанные с прошлым; не произносить вслух имя Максима Орлова и, главное, не позволять себе вспоминать о нём дольше, чем на несколько секунд, необходимых для того, чтобы прогнать непрошеный образ. Эти правила помогали ей дышать, помогали просыпаться по утрам и засыпать по ночам, помогали смотреть в будущее, не оглядываясь на руины, оставшиеся позади.

Мастерская, в которой она работала, располагалась в старом доходном доме на набережной канала Грибоедова, в двух шагах от Спаса на Крови, и занимала три просторных комнаты с высоченными потолками, лепниной и окнами, выходящими на воду. Здесь пахло льняным маслом, скипидаром и старой бумагой, здесь время текло медленно и плавно, подчиняясь не часам, а слоям краски, которые предстояло снять, чтобы добраться до первоначального замысла художника. Алиса любила эту мастерскую той спокойной, глубокой любовью, которую испытывают люди, нашедшие своё истинное призвание после долгих лет блуждания в потёмках. Реставрация картин стала для неё не просто профессией, а способом залечить собственные раны, нанесённые жизнью, — она возвращала к жизни то, что казалось навсегда утраченным, и в этом процессе находила утешение, которого не могли дать ни слова поддержки, ни сочувственные взгляды.

В то утро она работала над портретом неизвестной красавицы кисти неизвестного мастера восемнадцатого века — полотно поступило из частной коллекции, и заказчик требовал особой тщательности, поскольку собирался представить картину на закрытом аукционе. Алиса сидела на высоком табурете, склонившись над холстом, и ватным тампоном, смоченным в специальном растворе, осторожно снимала слой старого лака, открывая взгляду глубокие, чуть печальные глаза женщины, жившей два столетия назад и смотревшей на неё сквозь толщу времени с молчаливым пониманием.

— Ты сегодня сама не своя, — раздался голос от двери, и Алиса, вздрогнув, обернулась.

На пороге стояла Вера Павловна Ковалёва, старший реставратор и, пожалуй, единственный человек в этом городе, которому Алиса доверяла хоть в какой-то степени. Женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, убранными в строгий пучок, и руками, которые помнили тысячи прикосновений к бесценным полотнам, она обладала редким даром видеть людей насквозь, не задавая лишних вопросов. Вера Павловна прошла в комнату, шурша длинной юбкой, остановилась за спиной Алисы и несколько минут молча наблюдала за её работой, а затем положила тёплую, сухую ладонь ей на плечо.

— Рассказывай, — произнесла она мягко, но с той непререкаемой интонацией, которая не оставляла выбора. — Что случилось?

Алиса отложила тампон, выпрямилась, чувствуя, как затекли плечи от долгого сидения в одной позе, и посмотрела на наставницу. В глазах Веры Павловны читалось такое искреннее участие, что Алиса едва не расплакалась — в последнее время слёзы подступали к горлу по любому поводу, и она с трудом сдерживала их, пряча за деловой сосредоточенностью и привычной маской спокойствия.

— Вчера приходил заказчик, — начала она, тщательно подбирая слова. — Представитель семьи Орловых. Они хотят, чтобы я работала над картиной из их коллекции. Лично.

Вера Павловна нахмурилась, и на её лбу пролегли глубокие морщины, делавшие лицо похожим на старинный пергамент. Она знала историю Алисы — знала о Максиме, о брате, о том, что произошло три года назад, — и понимала, что стоит за этим внешне безобидным сообщением.

— И ты согласилась? — спросила она, хотя в её голосе уже звучал ответ.

— Я отказалась бы, — Алиса поднялась с табурета и подошла к окну, за которым медленно кружились в вальсе первые снежинки, — если бы это было так просто. Но они настаивают. Говорят, что картина — часть коллекции, которую собирал лично Виктор Орлов, отец Максима. И что у них есть документы, подтверждающие, что моя мать когда-то работала над этой картиной. Это семейная реликвия, Вера Павловна. И они хотят, чтобы её реставрировала именно я.

Вера Павловна тяжело опустилась в кресло, стоявшее у стены, и несколько минут молчала, глядя в пространство перед собой. Алиса знала этот взгляд — так смотрит человек, который взвешивает что-то важное, пытаясь найти правильные слова. Наконец Вера Павловна заговорила, и в её голосе слышалась та осторожность, с которой люди обычно сообщают плохие новости:

— Ты понимаешь, что это может быть ловушка? Семья Орловых не просто так вспомнила о тебе спустя столько лет. Особенно после того, что случилось с твоим братом.

— Понимаю, — ответила Алиса, и это было правдой. — Но я не могу отказаться. Если я откажусь, они найдут другого реставратора, и я никогда не узнаю, что им на самом деле нужно. А если соглашусь — у меня будет доступ в их дом, в их архив. Возможно, я смогу найти то, что поможет мне понять, что произошло с Димой.

Дима. Дмитрий Воронцов. Её старший брат, её защитник, её единственный родной человек после смерти родителей. Он погиб три года назад — или, как утверждало официальное заключение, пропал без вести и был объявлен погибшим после того, как его машину нашли на дне Финского залива. Алиса никогда не верила в эту версию. Слишком много деталей не сходилось, слишком много вопросов оставалось без ответов, и главный из них — почему в последние месяцы перед исчезновением Дима вёл себя так странно, словно готовился к чему-то опасному, словно знал, что его жизнь может оборваться в любой момент.

Вера Павловна поднялась с кресла и подошла к Алисе, встав рядом с ней у окна. Снег за стеклом усилился, превратившись в сплошную белую пелену, и город внизу казался размытым, нереальным, словно нарисованным акварелью на мокрой бумаге.

— Я не могу тебя отговаривать, — сказала Вера Павловна после долгой паузы. — Ты взрослая женщина и сама принимаешь решения. Но я хочу, чтобы ты кое-что запомнила. Орловы — это не просто богатая семья. Это люди, которые привыкли получать то, что хотят, любой ценой. И если они втягивают тебя в свою игру, значит, у них есть на это причина. Обещай мне, что будешь осторожна.

Алиса кивнула, не отрывая взгляда от снежного вихря за окном. Она думала о Максиме — о том, каким он был три года назад, когда они встретились впервые. Тогда ей было двадцать четыре, она только что окончила Академию художеств и получила своё первое серьёзное задание — реставрацию фресок в особняке Орловых на Каменном острове. Максим был сыном хозяина дома, наследником империи, человеком, который с первого взгляда производил впечатление своей холодной, отточенной красотой и той уверенностью в себе, которая бывает только у людей, никогда не знавших отказа.

Они встретились в библиотеке особняка — Алиса искала справочники по технике реставрации восемнадцатого века, а Максим, как выяснилось позже, прятался там от гостей, приехавших на очередной светский раут. Он сидел в глубоком кресле у камина, с книгой в руках, и когда Алиса вошла, поднял голову и посмотрел на неё так, словно увидел привидение. Потом улыбнулся — неожиданно тепло, совсем не по-светски, — и сказал: «Вы, должно быть, тот самый реставратор, который собирается вернуть к жизни наши фрески. Я читал о вас. Говорят, вы работаете с материалами, которые уже никому не под силу восстановить».

Тогда, в той библиотеке, между ними вспыхнуло что-то, что Алиса по глупости приняла за любовь с первого взгляда. Максим ухаживал за ней красиво и настойчиво: присылал цветы, приглашал в лучшие рестораны города, водил на закрытые показы в Эрмитаж, дарил книги, которые она упоминала в разговорах, — и всё это с той тщательностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего добиваться своего. Алиса влюбилась — влюбилась так сильно, что перестала замечать тревожные звоночки, которые время от времени пробивались сквозь пелену счастья. То Максим внезапно исчезал на несколько дней без объяснений, то отвечал на её вопросы уклончиво, то менялся в лице, когда она упоминала брата. Но она гнала эти мысли прочь, убеждая себя, что у человека с его положением просто не может не быть секретов.

Всё закончилось в одну ночь. Алиса приехала в особняк Орловых, чтобы сообщить Максиму о беременности — тогда, три года назад, она тоже была беременна, — и случайно услышала разговор, который перевернул её жизнь. Максим стоял в кабинете отца вместе с какими-то людьми, и один из них, человек с тяжёлым, словно вырубленным из камня лицом, произнёс: «Воронцов больше не проблема. Мы решили вопрос». Алиса застыла за дверью, не в силах пошевелиться, а потом услышала голос Максима — спокойный, деловой, без тени эмоций: «Хорошо. Проследите, чтобы его сестра ничего не узнала. Она может стать проблемой».

Она не помнила, как выбежала из особняка, как добралась до дома, как всю ночь просидела на полу в ванной, прижимая к груди телефон, на экране которого светился номер брата, не отвечавшего на звонки. Через три дня ей сообщили, что машина Дмитрия найдена в заливе, а тело не обнаружено. А ещё через неделю она получила анонимное письмо, в котором говорилось, что Максим Орлов никогда не любил её, что весь их роман был частью плана по устранению её брата, и что ей лучше исчезнуть из города, если она хочет остаться в живых.

Алиса потеряла ребёнка на пятом месяце — выкидыш случился после того, как она упала в обморок от истощения и стресса. Врачи говорили, что она ещё сможет иметь детей, что молодость возьмёт своё, но она не верила им. Не хотела верить. Тогда ей казалось, что жизнь закончилась, что всё, что было дорого, утрачено навсегда, и что Максим Орлов — человек, которого она любила больше себя, — виновен в смерти её брата и её нерождённого ребёнка.

Она уехала из Санкт-Петербурга, сменила фамилию, оборвала все контакты с прошлым и начала жизнь с чистого листа. Вернулась она только два года спустя — потому что поняла, что бегство не спасает от памяти, потому что хотела быть ближе к могиле брата, потому что где-то глубоко внутри всё ещё теплилась надежда, что когда-нибудь она сможет узнать правду.

Теперь эта правда сама пришла за ней. В лице представителя семьи Орловых, предложившего работу, от которой невозможно отказаться. В лице Максима, чей голос в трубке звучал так, словно он тоже потерял что-то важное. В лице Даниила Соколова, следователя, который вёл дело о гибели Димы и который все эти годы был рядом, поддерживал, помогал — и постепенно стал для Алисы кем-то большим, чем просто друг.

Алиса отошла от окна и вернулась к портрету неизвестной красавицы. Взгляд женщины на холсте показался ей вдруг осмысленным, полным тайного знания. Алиса взяла ватный тампон и снова склонилась над работой, но мысли её были далеко. Она думала о том, что через несколько дней войдёт в дом, где когда-то была счастлива, где потеряла всё, что любила, и где теперь ей предстоит найти ответы на вопросы, которые она боялась задавать даже самой себе.

Где-то на дне сумочки, лежавшей на столе, завибрировал телефон. Алиса вытерла руки салфеткой, достала аппарат и посмотрела на экран. Сообщение от Даниила: «Как ты? Не хочешь поужинать сегодня? Есть разговор».

Она смотрела на эти слова, и в душе её боролись два чувства: благодарность к человеку, который всегда оказывался рядом в трудную минуту, и смутное, необъяснимое беспокойство, которое в последнее время всё чаще возникало при мыслях о Данииле. Что-то изменилось в нём за последние месяцы — или это она сама изменилась, став более подозрительной, более осторожной, более похожей на ту женщину, которой никогда не хотела быть?

Алиса набрала ответ: «Давай. В семь, как обычно?» — и отправила сообщение, прежде чем успела передумать. Потом отложила телефон и снова взялась за работу, но сосредоточиться уже не могла. Перед внутренним взором стояло лицо Максима — таким, каким она увидела его вчера, когда представитель Орловых передавал ей документы: холодное, замкнутое, но с той особенной глубиной во взгляде, которая когда-то покорила её сердце. И рядом — другое лицо, лицо Даниила, тёплое и открытое, лицо человека, который никогда не причинял ей боли.

Два мужчины. Две дороги. И один вопрос, ответ на который она боялась узнать: кто из них на самом деле любит её, а кто использует в чужой игре, ставка в которой — её жизнь и жизнь её будущего ребёнка?

Снег за окном продолжал падать, укрывая город белым покрывалом, скрывая под ним грязь, ложь и преступления. Но Алиса знала: рано или поздно снег растает, и всё тайное станет явным. Главное — дожить до этого момента.

Глава 3. Человек, которого она ненавидит

Особняк Орловых на Каменном острове встретил Алису тем же холодным, отстранённым великолепием, которое она помнила по прошлым визитам: белоснежные колонны, увитые плющом, высокие окна с витражами, через которые тусклый зимний свет просачивался разноцветными пятнами, и чугунные ворота с гербом, выполненным в виде двух переплетённых литер «О». Всё здесь дышало историей, богатством и той особенной, старинной надменностью, которая бывает только у домов, стоящих на одном месте не одно столетие. Алиса вышла из такси, прижимая к груди папку с документами, и на секунду замерла, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Три года назад она входила в этот дом с совершенно другими чувствами — с трепетом, с надеждой, с той глупой, всепоглощающей влюблённостью, которая заставляет человека видеть мир в розовом свете даже там, где царит беспросветная тьма.

Дворецкий, немолодой мужчина с безупречной осанкой и лицом, лишённым всякого выражения, проводил её в западное крыло, где располагалась галерея. Алиса шла по знакомым коридорам, чувствуя, как под ногами поскрипывает паркет, как от стен веет холодом и запахом старого воска, как где-то в глубине дома играет тихая классическая музыка — вероятно, из динамиков, встроенных в потолок с той тщательностью, которая отличает дома, где деньги никогда не были проблемой. Она старалась не смотреть по сторонам, не вспоминать, как когда-то бежала по этим коридорам, смеясь, как Максим ловил её за руку у этой самой лестницы, как они вместе смотрели на закат из окна на третьем этаже, и он говорил ей слова, которые она по глупости считала пророческими.

Галерея занимала просторный зал с высоченными потолками и световыми окнами, пропускавшими достаточно естественного света даже в пасмурный день. Картины висели в тяжёлых золочёных рамах, и Алиса, пройдя вдоль стены, отметила про себя несколько полотен, которые видела в каталогах аукционных домов — Айвазовский, Левитан, пара портретов кисти неизвестных мастеров восемнадцатого века. Но её внимание сразу привлекла картина, висевшая в центре зала, — та самая, ради которой её сюда пригласили. Это был портрет женщины в тёмно-синем платье, с жемчужным ожерельем на шее и загадочной полуулыбкой на губах, написанный в лучших традициях русской портретной живописи девятнадцатого столетия. Полотно явно нуждалось в реставрации: краска местами потемнела, кое-где появились трещины, лак пожелтел от времени, но даже сквозь эти следы разрушения проглядывала удивительная сила и глубина образа.

Алиса подошла ближе, достала из папки лупу и принялась внимательно изучать состояние холста, стараясь сосредоточиться на работе и прогнать прочь непрошеные воспоминания. Она отметила характерные признаки кисти неизвестного мастера, определила примерную дату создания — середина сороковых годов девятнадцатого века, — и уже почти погрузилась в привычное состояние спокойной сосредоточенности, когда за спиной раздались шаги. Медленные, уверенные, знакомые до боли. Алиса замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, как кровь приливает к щекам, как всё её существо наполняется тем сложным, противоречивым чувством, которое она так старательно пыталась похоронить под слоями ненависти и презрения.