Я не знаю, кто отец моего ребёнка

Гостей было много — Алиса насчитала не меньше сотни человек, — и все они, казалось, принадлежали к тому особому кругу людей, для которых богатство было не целью, а естественным состоянием, не требующим ни доказательств, ни объяснений. Мужчины в безупречных смокингах, женщины в вечерних платьях от кутюр, увешанные драгоценностями так щедро, что блеск камней слепил глаза, — всё это создавало ощущение нереальности, театральности, словно Алиса попала на съёмки фильма о жизни, которой никогда не существовало. Официанты в белых перчатках скользили между гостями с подносами, уставленными бокалами с шампанским и крошечными канапе, и тихая классическая музыка лилась откуда-то сверху, из невидимых динамиков, создавая фон, на котором голоса людей сливались в единый, неразборчивый гул.

Алиса взяла с подноса бокал шампанского, хотя пить не собиралась — ей нужно было чем-то занять руки, — и медленно пошла вдоль стены, рассматривая гостей. Она узнавала некоторые лица: вот известный политик, чьи выступления регулярно показывали по телевизору; вот владелец крупнейшей строительной компании города; вот женщина, которую светские хроники называли самой богатой невестой Северной столицы. Все эти люди были связаны с семьёй Орловых — деловыми интересами, дружбой, родственными узами, — и все они, как прекрасно понимала Алиса, знали друг о друге то, что никогда не попадало в прессу. Она чувствовала себя чужой на этом празднике жизни, случайно забредшей в чужой мир, где правила игры были известны всем, кроме неё.

— Алиса Дмитриевна, — раздался голос за спиной, и она обернулась, едва не расплескав шампанское. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти, с гладко выбритым лицом и холодными, как зимнее небо, глазами. — Позвольте представиться. Виктор Андреевич Орлов. Отец Максима.

Алиса почувствовала, как внутри всё сжалось. Она никогда не встречалась с Виктором Орловым лично — три года назад, когда она была влюблена в его сына, он находился за границей, и Максим предпочитал не говорить о нём, — но она много слышала об этом человеке. Говорили, что он начал с нуля, что сколотил состояние на рискованных сделках, что не брезговал никакими методами в достижении целей, и что за его безупречными манерами скрывается безжалостный делец, привыкший решать проблемы радикально и окончательно.

— Очень приятно, — сказала Алиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо за приглашение. Это большая честь для меня.

Виктор Орлов улыбнулся — улыбкой, которая не коснулась его глаз, — и взял с подноса проходившего официанта бокал шампанского. Он сделал глоток, глядя на Алису поверх стекла, и в его взгляде читалась та оценивающая внимательность, с которой хищник изучает добычу.

— Мой сын много о вас рассказывал, — сказал он, и в его голосе прозвучала та двусмысленность, которая заставила Алису насторожиться. — Я знал, что вы талантливый реставратор. Но не знал, что вы настолько... — он сделал паузу, словно подбирая слово, — настойчивы.

— Настойчивы? — переспросила Алиса, не понимая, к чему он клонит.

— Вы согласились работать с нашей семьёй после всего, что произошло, — ответил Виктор Орлов, и в его глазах промелькнула тень, которую Алиса не смогла расшифровать. — Это говорит либо о большом мужестве, либо о большой нужде. Впрочем, — он отставил бокал и посмотрел на неё с той холодной вежливостью, которая бывает страшнее открытой угрозы, — я не собираюсь обсуждать дела на приёме. У нас будет время поговорить. Позже.

Он кивнул ей — коротко, по-деловому, — и растворился в толпе гостей, оставив Алису стоять с бокалом в руке, чувствуя себя так, словно её только что окатили ледяной водой. Что он имел в виду? Что за разговор его ждёт? И почему от его слов веяло такой угрозой?

Она сделала несколько шагов в сторону, пытаясь унять нарастающую тревогу, и в этот момент поймала на себе взгляд. Максим стоял у противоположной стены, в окружении нескольких мужчин в смокингах, и смотрел на неё — пристально, не отрываясь, словно пытаясь передать ей что-то через расстояние и толпу. Их глаза встретились, и Алиса почувствовала, как по спине пробежал знакомый холодок — тот самый, который она так старательно пыталась забыть. Максим чуть заметно покачал головой, словно предупреждая о чём-то, и Алиса, повинуясь инстинкту, перевела взгляд туда, куда он смотрел. У входа в галерею, среди группы гостей, стоял Даниил Соколов.

Алиса замерла. Даниила не должно было быть здесь — он сам говорил ей, что не получил приглашения, что этот приём предназначен только для узкого круга людей, связанных с семьёй Орловых. И всё же он был здесь, в безупречном тёмно-сером костюме, с бокалом в руке, и разговаривал с каким-то мужчиной, которого Алиса не знала. Он выглядел спокойным и уверенным, словно находился на своём месте, словно присутствие здесь было для него естественным и привычным.

Алиса почувствовала, как внутри поднимается волна вопросов. Почему Даниил скрыл от неё своё присутствие на приёме? Почему он не сказал, что всё-таки собирается прийти? И самое главное — что он здесь делал?

Она сделала шаг в его сторону, намереваясь подойти и спросить напрямую, но в этот момент свет в зале начал меркнуть. Музыка стихла, и голоса гостей постепенно смолкли, уступая место той напряжённой тишине, которая предшествует важным объявлениям. Алиса остановилась, оглядываясь по сторонам, и увидела, что все взгляды устремлены к небольшому помосту в центре зала, где стоял Виктор Орлов. В руках он держал конверт — плотный, кремовый, с чем-то написанным на лицевой стороне.

— Дамы и господа, — произнёс Виктор Орлов, и его голос, усиленный микрофоном, разнёсся по залу, отражаясь от высоких потолков. — Прежде чем мы начнём основную часть вечера, я хотел бы поделиться с вами одним... неожиданным обстоятельством. Сегодня утром я получил письмо. Анонимное. В нём говорится, что среди нас находится человек, который много лет скрывал правду о событиях, связанных с гибелью одного известного в наших кругах человека. Я не знаю, кто автор этого письма и насколько правдивы его слова. Но я знаю одно: тот, кто написал это, хочет, чтобы правда стала известна. И я, как хозяин дома, не могу проигнорировать такое заявление.

По залу прокатился шёпот — удивлённый, настороженный, местами испуганный. Алиса почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Гибель известного человека. Она не сомневалась, о ком идёт речь. О её брате.

— Я не буду называть имён, — продолжал Виктор Орлов, и в его голосе прозвучала та театральность, которая выдавала в нём опытного манипулятора. — Но я предлагаю тому, кто написал это письмо, выйти и открыто заявить о том, что ему известно. Я гарантирую ему защиту. Я гарантирую, что его слова будут услышаны. И я гарантирую, что тот, кто виновен в смерти невиновного человека, понесёт заслуженное наказание.

Алиса слушала эти слова и чувствовала, как внутри всё холодеет. Она не верила ни одному слову Виктора Орлова. Она видела его глаза — холодные, расчётливые, — и понимала, что этот человек играет в какую-то сложную игру, ставки в которой ей неизвестны. Он не искал правду. Он искал способ уничтожить кого-то — возможно, того, кто слишком много знал, или того, кто стал неудобен, или того, кто мог угрожать его власти.

Она перевела взгляд на Максима. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и его лицо было напряжённым, словно он ждал чего-то — или боялся. Их взгляды снова встретились, и в этот раз Алиса увидела в его глазах не предупреждение, а страх. Настоящий, неподдельный страх.

В этот момент погас свет.

Не просто мигнул или на секунду отключился — погас полностью, разом, словно кто-то перерезал кабель, идущий к главному щитку. Зал погрузился в абсолютную, непроницаемую тьму, и в этой тьме раздались крики, звон разбитого стекла, топот бегущих ног. Алиса почувствовала, как чья-то рука схватила её за запястье — сильно, до боли, — и потащила в сторону. Она попыталась вырваться, но хватка была железной, и голос, прозвучавший у самого уха, был ей незнаком — низкий, хриплый, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших отдавать приказы.

— Иди за мной. Молчи. Иначе умрёшь.

Алиса не знала, сколько времени они шли в темноте — минуту, две, десять. Она слышала только собственное дыхание, стук собственного сердца и шаги человека, который тащил её за собой. Потом впереди мелькнул свет — слабый, дрожащий, словно от свечи, — и Алиса увидела, что её ведут по узкому коридору, который, судя по запаху, находился в подвальном этаже особняка. Человек, который её тащил, был высоким и широкоплечим, в тёмном костюме, и лица его она не видела.

— Кто вы? — прошептала она, пытаясь остановиться. — Что вам нужно?

Человек не ответил. Он толкнул какую-то дверь, и Алиса оказалась в маленькой комнате без окон, освещённой единственной лампочкой, висевшей под потолком. В комнате стоял стол, два стула и больше ничего. Человек отпустил её руку и отошёл к стене, встав так, чтобы свет падал ему на лицо. Алиса узнала его — это был один из охранников особняка, мужчина лет сорока, с тяжёлой челюстью и шрамом через левую бровь.

— Ждите здесь, — сказал он. — С вами хотят поговорить.

— Кто? — спросила Алиса, но охранник уже вышел, и дверь за ним закрылась с тяжёлым, глухим щелчком.

Алиса осталась одна. Она села на стул, чувствуя, как дрожат колени, и попыталась собраться с мыслями. Что происходит? Кто хочет с ней поговорить? И почему для этого понадобилось устраивать отключение света и похищение?

Ответ пришёл через несколько минут. Дверь открылась, и на пороге появился человек, которого Алиса меньше всего ожидала увидеть. Это был Даниил Соколов.

Он вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и остановился, глядя на неё с выражением, которое она не могла расшифровать — смесь тревоги, решимости и чего-то ещё, более тёмного, более сложного.

— Даниил? — Алиса поднялась со стула. — Что происходит? Почему ты здесь? Что всё это значит?

Он подошёл ближе и взял её за руки. Его ладони были холодными, и от этого прикосновения Алисе стало не по себе.

— Я знаю, что ты напугана, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала та осторожность, с которой люди сообщают о вещах, которые могут ранить. — Но у меня не было выбора. Я должен был тебя предупредить. Виктор Орлов знает о ребёнке. Он знает, что ты беременна, и он собирается использовать это, чтобы шантажировать тебя. И Максима.

Алиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она смотрела на Даниила — на его лицо, на его глаза, на его руки, которые держали её, — и не понимала, что происходит. Как Виктор Орлов мог узнать о беременности? Она сама узнала всего несколько дней назад. Она не говорила никому. Даже Даниилу.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она, и голос её дрогнул. — Откуда ты знаешь о ребёнке?

Даниил смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах промелькнула тень — та самая, которую она заметила в ресторане, когда он спросил её о враче. А затем он произнёс слова, от которых всё внутри неё оборвалось:

— Потому что я знал о твоей беременности раньше, чем ты сама. Я знал с той самой ночи. И я знаю, кто отец твоего ребёнка.

Алиса отшатнулась, вырывая руки. Она смотрела на Даниила — на человека, которому доверяла, на человека, который был рядом все эти годы, — и впервые за всё время видела перед собой незнакомца. Холодного, расчётливого, скрывающего что-то, что могло перевернуть всю её жизнь.

— Кто? — спросила она, и голос её прозвучал так, словно принадлежал кому-то другому. — Кто отец моего ребёнка?

Даниил молчал. Он смотрел на неё с выражением, в котором боролись боль, страх и что-то ещё — что-то, что Алиса не могла понять. А затем он произнёс:

— Я скажу тебе. Но не здесь. Не сейчас. Сначала мы должны выбраться отсюда. Потом я расскажу тебе всё. Обещаю.

Он протянул ей руку, но Алиса не двинулась с места. Она стояла и смотрела на него — на человека, которого считала другом, защитником, возможно, даже кем-то большим, — и понимала, что всё, что она знала о нём, было ложью. Или правдой. Или чем-то средним, что не поддавалось никакой логике.

— Даниил, — сказала она медленно, — если ты сейчас уйдёшь и не скажешь мне правду, я никогда тебя не прощу. Никогда.

Он выдержал её взгляд. А затем кивнул — коротко, серьёзно, — и произнёс:

— Хорошо. Ты права. Ты заслуживаешь правды. — Он глубоко вдохнул, словно собираясь с силами, и продолжил: — Отец твоего ребёнка — Максим Орлов. Но это не всё. Есть кое-что ещё. Кое-что, что ты должна знать. И это изменит всё.

Алиса слушала его слова, и мир вокруг неё рушился — медленно, кирпич за кирпичом, — оставляя после себя только пустоту и страх. Она стояла в подвале особняка Орловых, в комнате без окон, и чувствовала, как время останавливается, как воздух становится тяжёлым и густым, как всё, во что она верила, обращается в прах.

— Что? — прошептала она. — Что ещё?

Даниил открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент за дверью раздались шаги — быстрые, тяжёлые, приближающиеся. Дверь распахнулась, и на пороге появился Максим Орлов. Его лицо было бледным, в глазах горел огонь, а в руке он держал пистолет.

— Отойди от неё, — произнёс он, и голос его был холоден, как сталь. — Немедленно.

Даниил медленно поднял руки, но не двинулся с места. Он смотрел на Максима с выражением, в котором не было страха — только что-то другое, более сложное, более опасное.

— Ты опоздал, Орлов, — сказал он тихо. — Я уже начал говорить.

Максим сделал шаг вперёд, и Алиса, стоявшая между двумя мужчинами, вдруг поняла, что находится в эпицентре бури, которая вот-вот разразится. Она смотрела на них — на человека, которого любила, и на человека, которому доверяла, — и не знала, кому из них верить. А может быть, не верить никому.

— Алиса, — сказал Максим, не отводя взгляда от Даниила, — иди ко мне. Медленно. Не оборачивайся.

— Не слушай его, — сказал Даниил. — Он лжёт. Он всегда лгал. Ты знаешь это.

— Замолчи, — процедил Максим сквозь зубы.

— Нет, — ответил Даниил, и в его голосе прозвучала та твёрдость, которую Алиса слышала у него лишь однажды — когда он говорил о своей погибшей жене. — Ты не будешь указывать мне, что делать. Не после всего, что ты сделал. Не после того, как ты позволил её брату умереть.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Алиса переводила взгляд с одного мужчины на другого, и в её душе поднималась волна такого отчаяния, что она готова была закричать. Она не знала, кто из них говорит правду. Она не знала, кому верить. Она не знала, что делать.

А потом свет снова погас.

Глава 6. Семнадцать минут темноты

Тьма обрушилась на Алису не как что-то внешнее, а как живое существо — плотное, тягучее, заполнившее лёгкие так, что дышать стало трудно, почти невозможно. Она услышала, как где-то совсем рядом грохнул выстрел, и звук этот, многократно отражённый от стен подвала, превратился в оглушительный раскат, от которого заложило уши и на мгновение остановилось сердце. Алиса инстинктивно присела, прижавшись спиной к холодной стене, и почувствовала, как под пальцами осыпается старая побелка, превращаясь в мелкую, едкую пыль. Где-то в темноте раздался голос Максима — резкий, повелительный, но с той особенной хрипотцой, которая выдавала волнение:

— Не двигайся! Оставайся на месте!

Ответом ему был другой голос — голос Даниила, и в нём звучала не ярость, а что-то более страшное: холодное, почти спокойное отчаяние человека, которому уже нечего терять.

— Ты не выстрелишь, Орлов. Ты никогда не умел нажимать на курок. Ты всегда предпочитал, чтобы за тебя это делали другие.

Алиса слышала, как шаги двух мужчин смещаются в темноте, как скрипят половицы под их весом, как воздух наполняется той электрической напряжённостью, которая предшествует схватке. Она попыталась отползти в сторону, найти выход, но ладони натыкались только на гладкие, холодные стены, а пол под ногами казался бесконечным, словно она оказалась в лабиринте, из которого не было выхода. Где-то далеко наверху, в бальном зале, продолжали кричать гости, и от этого далёкого гула становилось ещё страшнее — там был мир, там были люди, там был свет, а здесь, в подвале, остались только трое, запертые в темноте вместе со своими тайнами.

Внезапно Алиса услышала ещё один звук — тихий, почти неслышный, но от него по спине пробежал холодок. Это был шёпот. Кто-то шептал её имя — негромко, настойчиво, с той интонацией, которую она не могла спутать ни с чем. Она замерла, прислушиваясь, и шёпот повторился — теперь ближе, отчётливее, словно человек стоял прямо за её спиной.

— Алиса... Алиса, не бойся...

Голос был знаком ей до боли, до спазма в горле, до слёз, которые внезапно навернулись на глаза. Это был голос её брата. Того самого брата, чью машину нашли на дне Финского залива три года назад. Того самого брата, которого она оплакивала все эти годы.

— Дима? — прошептала она в темноту, и голос её сорвался. — Дима, это ты? Ты жив?

Ответа не было. Только шёпот, который становился всё тише, растворяясь в темноте, как дым. Алиса протянула руку, пытаясь нащупать того, кто говорил, но пальцы схватили только пустоту. Она попыталась встать, но ноги не слушались, и она осталась сидеть на холодном полу, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, смешиваясь с пылью и грязью.

В этот момент чья-то рука схватила её за плечо — сильно, грубо, до боли. Алиса вскрикнула и попыталась вырваться, но хватка была железной. Её потащили куда-то — вверх, по лестнице, через тёмные коридоры, где пахло сыростью и старой мебелью. Она слышала тяжёлое дыхание человека, который её тащил, чувствовала, как под ногами скользят ступени, как колотится сердце — не от страха, а от того отчаянного, злого упрямства, которое поднималось откуда-то из глубины, из самого дна её существа. Она не позволит себя убить. Не позволит убить своего ребёнка.

Она попыталась запомнить дорогу — поворот, ещё поворот, длинный коридор, ещё одна лестница, — но темнота путала все ориентиры, стирала границы между реальностью и кошмаром. В какой-то момент её тащили через комнату, где пахло гарью и порохом, и Алиса услышала обрывок разговора — два голоса, перебивающих друг друга, злых, взволнованных:

— ...он знает слишком много... избавиться... сейчас, пока не поздно...

— ...не здесь... слишком много свидетелей... вывезти...

Потом был удар — резкий, неожиданный, — и Алиса почувствовала, как что-то тёплое стекает по виску. Она попыталась удержаться на ногах, но тело не слушалось, и она начала падать в какую-то бездонную пропасть, где не было ни света, ни звука, ни боли. Последнее, что она увидела — или ей показалось, что увидела, — было лицо Максима. Он стоял в дверном проёме, освещённый слабым, дрожащим светом, и на его лице было выражение такого отчаяния, такой муки, что Алиса, падая в темноту, успела подумать: «Он не виноват. Он никогда не был виноват».

А потом всё исчезло.

Она пришла в себя от того, что кто-то настойчиво тряс её за плечо. Алиса открыла глаза и увидела перед собой незнакомый потолок — серый, с трещинами, покрытый тонкой паутиной. Она лежала на кровати, слишком мягкой и слишком накрахмаленной, и в первое мгновение не могла понять, где находится. Тело болело так, словно её били — голова раскалывалась, во рту пересохло, а левое запястье, когда она попыталась пошевелить рукой, отозвалось резкой, острой болью. Она медленно повернула голову и увидела женщину в белом халате, стоявшую над ней с встревоженным лицом.

— Вы меня слышите? — спросила женщина, наклоняясь ближе. — Как ваше имя? Вы помните, что с вами произошло?

Алиса попыталась ответить, но горло было сухим, как наждачная бумага, и вместо слов получился только хрип. Женщина поднесла к её губам стакан с водой, и Алиса сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как вода возвращает её к жизни.

— Где я? — наконец выговорила она. — Что это за место?

— Вы в частной клинике на Васильевском острове, — ответила женщина, и в её голосе прозвучала та профессиональная ровность, которая бывает у медиков, привыкших к подобным вопросам. — Вас привезли ночью. Без сознания. С травмой головы и множественными ушибами. Мы оказали вам первую помощь, но вам нужно полное обследование. Особенно с учётом вашего... положения.

Алиса замерла. Положения. Женщина знала о её беременности. Откуда? Она сама узнала всего несколько дней назад и не говорила никому — ни врачу, ни Даниилу, ни Максиму. И всё же здесь, в этой клинике, кто-то уже знал.

— Кто меня привёз? — спросила она, пытаясь приподняться на локтях. — Кто вызвал врачей?

Женщина замялась, и в её глазах промелькнула та тень, которая выдаёт человека, которому велено молчать. Она поправила одеяло, словно выигрывая время, а затем произнесла:

— Мужчина. Он не назвал себя. Сказал только, что вы — его невеста и что у вас был нервный срыв. Он оставил все необходимые документы и оплатил лечение на месяц вперёд.

Невеста. Алиса почувствовала, как внутри всё сжимается. Даниил. Это мог быть только Даниил. Он единственный, кто называл её так — пусть и в шутку, пусть и осторожно, но с той настойчивостью, которая выдавала его истинные намерения.

— Где мой телефон? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Где мои вещи?

— Ваши вещи в шкафу, — ответила женщина, указывая на дверцу в углу палаты. — Телефон мы не нашли. Возможно, он остался в машине или потерялся. Мы можем позвонить кому-нибудь от вашего имени, если хотите.

Алиса покачала головой. Она не знала, кому можно звонить. Она не знала, кому можно верить. Она не знала, что произошло той ночью — в те семнадцать минут темноты, которые стёрлись из её памяти, оставив после себя только обрывки: голос брата, лицо Максима, чьи-то руки, тащившие её сквозь тьму.

— Я хочу уйти, — сказала она, садясь на кровати. — Прямо сейчас.

— Вам нельзя, — возразила женщина, и в её голосе прозвучала та твёрдость, которая бывает у медиков, когда они говорят о вещах, не подлежащих обсуждению. — У вас сотрясение мозга. Вам нужен покой. И вам нужно наблюдаться у врача. Особенно учитывая...

— Я знаю, что мне нужно, — перебила её Алиса, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — И я знаю, что здесь оставаться небезопасно. Если вы не поможете мне уйти, я уйду сама. Но тогда вы будете нести ответственность за то, что случится.

Женщина смотрела на неё несколько секунд, и в её глазах боролись профессиональный долг и что-то ещё — возможно, сочувствие, возможно, понимание. Наконец она вздохнула и кивнула.

— Хорошо. Я помогу вам. Но вы должны пообещать, что обратитесь к врачу, как только сможете. И что не будете перенапрягаться. Вашему ребёнку нужен покой.

Алиса кивнула, хотя внутри неё всё кричало от отчаяния. Она не знала, что будет делать дальше. Не знала, куда идти. Не знала, кому верить. Но она знала одно: она не позволит похоронить себя в этой клинике, среди чужих стен и чужих людей, которые называли её невестой человека, которого она, возможно, совсем не знала.

Через двадцать минут она вышла из клиники через чёрный ход, в котором её проводила та же женщина в белом халате. На улице было холодно, снег падал крупными хлопьями, и город казался чужим и незнакомым. Алиса застегнула пальто, которое кто-то — вероятно, Даниил — оставил в шкафу, и пошла по улице, не разбирая дороги. Она не знала, куда идёт. Она знала только, что не может оставаться на месте.

В кармане пальто, среди складок ткани, её пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Она вытащила предмет и увидела, что это телефон — не её, другой, старый, кнопочный, с потёртым корпусом. Кто-то положил его в карман, пока она была без сознания. На экране светилось одно сообщение:

«Алиса. Если ты это читаешь, значит, ты жива. Это главное. Не звони никому. Не возвращайся домой. Иди на адрес, который я тебе пришлю. Там ты найдёшь ответы. И помни: не верь никому. Даже мне. Особенно мне».

Под сообщением был адрес — старый дом на Лиговском проспекте, в районе, где Алиса никогда не бывала. Она смотрела на эти строки, и в душе её боролись два чувства: страх и надежда. Кто-то пытался её спасти. Кто-то знал о том, что произошло. И этот кто-то — она почему-то была уверена — был тем самым человеком, голос которого она слышала в темноте. Голосом её брата.

Она убрала телефон в карман, подняла воротник пальто и пошла в сторону метро. Снег падал ей на лицо, таял на ресницах, смешиваясь со слезами, которые она уже не пыталась сдерживать. Где-то там, в этом огромном, холодном городе, её ждали ответы. Где-то там был человек, который знал, кто отец её ребёнка. Где-то там была правда, которую кто-то очень не хотел, чтобы она узнала.

Алиса шла по заснеженным улицам, прижимая ладонь к животу, и впервые за долгое время чувствовала, что не одна. Что где-то рядом — в темноте, в холоде, в неизвестности — есть тот, кто протянет ей руку. Даже если этот кто-то — призрак. Даже если этот кто-то — её собственный брат, вернувшийся с того света.