Эон: Мир Трёх Заветов. Книга 1 - Вольные Тени

— И пеню! Не забудьте про пеню! Пункт восемь, мелким шрифтом!

— ЗАТКНИСЬ СО СВОИМ ШРИФТОМ! — рявкнул первый амбал.

— Мелкий шрифт —это аморально! — крикнул Таэлион через плечо. —Я подаю на вас в гильдию! Как только найду адвоката! Который возьмётся за дело бесплатно!

— У ТЕБЯ НЕТ АДВОКАТА!

— У МЕНЯ ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕТ! В ЭТОМ И ПРОБЛЕМА!

Таэлион ворвался в таверну «Сломанный якорь» с таким шумом, будто за ним гналась вся имперская армия. В таверне было людно. Пьяные матросы горланили песни. Гноллы играли в кости. Разносчица с усталым лицом разносила кружки. В дальнем углу сидели четверо, которых Таэлион заметил краем глаза: дварф с перевязанной рукой, молодая женщина с зелёными глазами, мрачный лучник и... Совлинг.

Белые перья. Фиолетовые глаза. Лицо полярной совы, которое смотрело прямо на него. Капюшон был сдвинут ровно настолько, чтобы были видны глаза, —огромные, светящиеся, нечеловеческие.

Таэлион знал, кто это. Белая Тень. Убийца. Изгой. Слухи о ней ползли по Нексусу уже несколько месяцев —с того самого дня, как она появилась в городе и за одну ночь разобралась с тремя коллекторами Мастера Замков, которые пытались её обмануть. Она работала на тех, кто платил, но не на всех. Она проверяла заказы. Она возвращалась и наказывала лжецов. Она была чудовищем —но чудовищем с принципами.

И она была его единственным шансом.

Коллекторы уже подходили к таверне. Мастер Замков не прощал долгов. Четыреста восемьдесят золотых —сумма, за которую в Нексусе убивали без раздумий. У него не было ни денег, ни оружия, ни союзников. У него было только его имя —запятнанное, проклятое, но всё ещё эльфийское. И его магия —жалкие иллюзии, которые не могли обмануть даже пьяного матроса.

Но у неё была сила. Настоящая. И он понял: если он хочет выжить, он должен сделать так, чтобы она его защитила. Не из жалости —она не выглядела жалостливой. Не за деньги —у него их не было. А потому что он мог быть ей полезен. Он знал языки. Знал этикет. Знал, как вести переговоры и как открывать двери, закрытые для простых наёмников. Он мог предложить ей свои навыки в обмен на свою жизнь.

Это было отчаянно. Это было унизительно. Но это был его единственный шанс. Он не думал. Если бы он думал, он бы никогда этого не сделал. Но Таэлион Золотой никогда не думал — в этом была его главная проблема и его главное достоинство.

— ГОСПОЖА! —заорал он, бросаясь к её столу. —ЛЮБИМАЯ! ТЫ ПРИШЛА ЗА МНОЙ! Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ВЕРНЁШЬСЯ!

Тишина, повисшая в таверне, была такой глубокой, что Таэлион услышал, как в углу скребётся мышь. Матросы замерли с кружками у ртов. Гноллы перестали бросать кости. Разносчица уронила поднос.

Дварф поперхнулся элем и закашлялся. Женщина с зелёными глазами прикрыла лицо ладонью —жест, который говорил: «Я с этими людьми не знакома». Лучник медленно потянулся к луку.

Совлинг не двигалась.

— Я Таэлион! —продолжал он, падая на колени перед её столом. —Таэлион Золотой! Твой самый преданный слуга! Твой должник! Твой... —он понизил голос до театрального шёпота, но так, чтобы слышали все, —...тайный возлюбленный!

Дварф снова поперхнулся — на этот раз воздухом.

В голове Таэлиона что-то щёлкнуло. Холод. Тишина. И голос —нет, не голос, мысль, чистая и ясная, как вода в горном ручье:

Я тебя не знаю.

Он не растерялся. Он умел импровизировать.

— Конечно, ты меня знаешь! —он простёр руки, как актёр на сцене. —Мы встретились три месяца назад в этой самой таверне! Ты сидела в углу, я играл на лютне, ты посмотрела на меня своими потрясающими глазами, и я понял, что пропал! Ты не помнишь? Я играл «Балладу о павшем рыцаре»! Ну, ту, где все умирают в конце!

Я не была здесь три месяца назад.

— Была! Ты просто забыла! У тебя, наверное, много поклонников! Но я —самый преданный! Самый страстный! Самый...

— Заткнись, —сказала женщина с зелёными глазами. У неё был спокойный, усталый голос целительницы, которая привыкла к бреду пациентов. —Ты привлекаешь внимание.

— Я всегда привлекаю внимание, —ответил Таэлион. —Это мой дар. И моё проклятие. В основном проклятие.

Он уже открыл рот для следующей тирады, когда дверь таверны распахнулась снова. На пороге стояли коллекторы — запыхавшиеся, злые, с дубинами наперевес. За ними маячили двое стражников, привлечённых шумом.

— Вот он! —крикнул один из коллекторов, указывая на Таэлиона. —Держите его! Он должен Криспину Долговой Яме пятьсот золотых!

— Пятьсот? — возмутился Таэлион. —Было четыреста восемьдесят! Это с процентами пятьсот, но я не соглашался на проценты! Я вообще не читал договор!

— Именем губернатора Нексуса! —гаркнул стражник. —Всем оставаться на местах!

В таверне начался хаос. Матросы, которые были в розыске, решили, что пришли за ними, и полезли в драку. Гноллы опрокинули стол. Разносчица закричала. Коллекторы бросились к Таэлиону. Стражники пытались пробиться через толпу. Дварф с перевязанной рукой —лихорадочно шарил в рюкзаке. Лучник —натянул тетиву.

Белая Тень встала.

Она не сделала ни одного лишнего движения. Просто встала — и тени в углах таверны дрогнули, потянулись к ней, как собаки к хозяйке. Воздух стал холоднее. Воздух стал холоднее. Стражники, которые уже подходили к столу, замерли. Коллекторы, только что кричащие «Держите его!», застыли у двери, будто наткнулись на невидимую стену. В их головах возникла одна и та же мысль, холодная и властная:

ЭТОТ ЭЛЬФ СО МНОЙ. МЫ УХОДИМ. НЕ СЛЕДУЙТЕ ЗА НАМИ.

Это был не приказ. Не грубая магия подчинения, ломающая волю. Совлинг просто вложила в их разумы новую мысль — как свою, как единственно верную. Стражники вдруг поняли, что эльф не представляет угрозы. Коллекторы — что долг подождёт. Их лица стали пустыми. Глаза остекленели. Они расступились, как вода перед носом корабля.

Но Белая тень заплатила. Она почувствовала, как из неё уходит тепло. Медленно, неумолимо. По жилам, от груди к кончикам пальцев, пробежал холод. Это было похоже на то, как гаснет свеча — не резко, а по капле, по вздоху. Она заставила себя стоять прямо. Заставила плечи не дрожать. Только когтистая ладонь на миг сжалась в кулак — так сильно, что когти проткнули кожу.

Никто не заметил. Кроме дварфа. Он смотрел на неё — и видел, как потускнели перья на загривке, как на секунду дрогнули крылья. Он не понимал, что произошло. Но он понял: это стоило ей дорого.

Совлинг схватила Таэлиона за шкирку.

— Эй! — возмутился он. — Это шёлк! Ты мне воротник порвёшь!

Ты в одной рубашке и рваных штанах. Это не шёлк. Это лён. Дешёвый.

— Я знаю. Но я выгляжу в нём как шёлковый.

Она потащила его к чёрному ходу. Её спутники последовали за ними. Последнее, что увидели посетители таверны — эльфа, с рваными штанами на заднице, которого волокли за шкирку, как нашкодившего котёнка, и который на прощание кричал коллекторам: «Я всё верну! Честное слово! Через неделю! Месяц! Год! Когда-нибудь!»

Дверь чёрного хода захлопнулась за ними. В подвале было тихо.

Таэлион сидел в углу на перевёрнутом ящике и пытался отдышаться. Его золотые волосы — тусклые, спутанные — прилипли ко лбу. Рубашка была порвана на плече. На щеке алела царапина — он зацепился за гвоздь, когда Совлинг тащила его через переулок. Босые ноги были в грязи и крови. Он выглядел как труп, который выбросило море, — и он знал это.

Дварф — Гнарл — сидел напротив, прижимая к груди перевязанную руку, и смотрел на него со смесью недоверия и любопытства. Лучник — Кай — стоял у двери, скрестив руки. Целительница — Рейна — сидела на втором ящике и перебирала травы. Лираэль стояла у стены, сложив крылья, и молча смотрела на Таэлиона. Её взгляд был тяжёлым, как надгробная плита.

— Спасибо, — сказал он. Без улыбки. Без позёрства. — Я... я не должен был втягивать вас. Но они сломали бы мне пальцы. А пальцы — это единственное, чем я зарабатываю. Ну, не только пальцы, но... - он осёкся и махнул рукой. — Неважно.

Ты должен мне, — пришла мысль от Лираэль. — Пятьсот золотых. И моё терпение.

Таэлион моргнул.

— Пятьсот? Но я... я думал, вы просто...

Ты думал, я спасу тебя бесплатно? Ты должен Мастеру Замков пятьсот золотых. Теперь ты должен их мне. Пока не отработаешь —ты идёшь с нами. Попытаешься сбежать —я тебя найду.

Таэлион открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Потом — вопреки всему — усмехнулся.

— Пятьсот золотых и терпение. Итого — пятьсот золотых и бесконечность. Потому что терпение рядом со мной нужно бесконечное. — Он вздохнул. — Я разорён. Абсолютно. Даже если продам свою лютню — а она краденая, — не расплачусь. Придётся отрабатывать.

Ты умеешь что-нибудь, кроме как создавать проблемы?

—Я умею создавать иллюзии. — Он пошевелил пальцами, и на ладони возник крошечный золотой дракон, который расправил крылья и выпустил струйку дыма. — Я был магом Голоса. Когда-то. Теперь только иллюзии. Но хорошие иллюзии. Лучшие в Нексусе. — Дракон чихнул и исчез. — Ну, почти лучшие.

Что случилось с твоим голосом?

Таэлион замолчал. Он не хотел отвечать. Но Лираэль смотрела на него — и он чувствовал, что она видит больше, чем он хотел бы показать. Эмпатия. Проклятый дар совлингов. Она знала, что он лжёт — не словами, а молчанием.

— Я потерял его, — сказал он наконец. — Не в бою. Не в ритуале. Я просто... бросил его. Ушёл из Леса. Разорвал Узы. — Он усмехнулся — горько, без веселья. — Знаешь, что бывает с эльфом, который разрывает Узы? Он «расстраивается». Его магия гаснет. Его голос умолкает. Его волосы тускнеют. — Он провёл рукой по спутанным прядям. — Это золото когда-то было настоящим. Теперь это краска. Дешёвая.

В подвале повисла тишина. Даже Гнарл перестал ковыряться в бомбе.

Ты не жалеешь? — спросила Лираэль.

— О том, что ушёл? — Таэлион задумался. — Нет. О том, что потерял? Каждый день. Но свобода стоит того. Даже такая.

Он посмотрел на неё. На её белые перья. На запястье. Неровный, белёсый, расходящийся лучами, шрам. Таэлион видел такие отметины раньше — у тех, кто разорвал Узы. У тех, кого разорвали. Это не был след клинка. Это был след магии, которая вырвала кусок плоти вместе с душой.

— Ты тоже изгой, — сказал он. — Я вижу. У тебя такой же взгляд, как у меня. Взгляд человека, который не может вернуться домой.

Лираэль не ответила. Но её перья дрогнули - едва заметно.

— Ладно, — Таэлион хлопнул себя по коленям и встал. — Я в деле. Что мы делаем? Грабёж? Убийство? Свержение Империи? Я за любой вариант, лишь бы было весело и платили золотом.

Мы проникаем в Башню Равновесия, —ответила Лираэль. —Ты создашь иллюзию, которая отвлечёт стражу.

— Иллюзию? — Таэлион просиял. — Госпожа, вы обратились по адресу. Я могу создать что угодно. Дракона. Армию скелетов. Имперского инспектора с проверкой.

Сможешь создать тишину?

— Тишину? — он нахмурился. — Тишину сложнее. Тишина — это отсутствие. А я создаю присутствие.

Значит, будешь создавать присутствие. Громкое. Чтобы все смотрели на тебя, а не на нас.

Таэлион улыбнулся - на этот раз искренне.

— Госпожа, — сказал он, — это лучшее задание в моей жизни.

На крыше соседнего здания тень с красными глазами смотрела в подвальное окошко. Она видела пятерых изгоев, которые ещё не знали, что стали командой.

Тень метнулась прочь - докладывать хозяину.

Глава 6. В подвале

Лираэль прислонилась к стене и медленно сползла по ней.

Гнарл заметил это первым. Он вообще замечал всё, что касалось её, — с того самого момента, как она перевязала ему руку в этом же подвале несколькими часами ранее. Подвал был старым, с низким сводчатым потолком, покрытым паутиной, которая свисала серыми лохмотьями. Стены из грубого камня сочились влагой, и в углах, где свет масляной лампы уже не доставал, шевелилась темнота — густая, почти осязаемая. Где-то капала вода: размеренно, неумолимо, как метроном, отсчитывающий секунды до рассвета. На полу лежала солома, старая и прелая, но Гнарл успел сгрести её в подобие лежанки для Лираэль, пока остальные обустраивались. Пахло сыростью, ржавчиной от старых бочек, составленных у дальней стены, и сушёными травами из саквояжа Рейны — горьковатый, успокаивающий запах.

— Что с ней? — спросил Гнарл, поворачиваясь к Рейне.

Рейна отложила травы, которые перебирала при свете масляной лампы, и подошла ближе. Саквояж лежал у её ног — потёртая кожаная сумка с множеством кармашков, из которых торчали пучки сушёных растений, бинты и маленькие стеклянные пузырьки с настойками. Лираэль не сопротивлялась, когда целительница взяла её за руку — когтистую, покрытую мягкими белыми перьями. Пульс был частым, дыхание поверхностным. Перья на груди топорщились, как у замёрзшей птицы.

— Истощение, — сказала Рейна. — Её магия работает иначе, чем наша. Она не черпает силу из земли или из Паутины. Она берёт её из живого.

— Из Паутины? — переспросил Гнарл. Он всё ещё прижимал к груди перевязанную руку, но боль, кажется, отступила на второй план. — О чём ты?

Рейна на секунду задумалась, подбирая слова. Она привыкла объяснять пациентам, что с ними происходит, но здесь нужны были не медицинские термины, а что-то более понятное.

— Паутина — это сеть, — сказала она. — Невидимая. Она пронизывает весь Эон, все три кольца. Её создал Третий Завет — Завет Уз и Свободы. Каждый Связанный подключён к ней через Узы. Понимаешь?

Гнарл кивнул. Он знал об Узах — он сам был Связанным, и его нить, соединявшая его с Глубинным Престолом, до сих пор кровоточила где-то внутри.

— Через Паутину Связанные получают магию, — продолжила Рейна. — Дварфы — от своей Горы. Эльфы — от своего Древа-Предка. Люди Империи — от своих клятв. Это как... колодец, из которого можно пить. Пока ты подключён к Паутине, у тебя есть вода. Но Свободные — мы не подключены. Мы не можем пить из этого колодца. Мы берём воду оттуда, где находим. Из земли. Из растений. Из живого.

— Поэтому Лираэль так выматывается, — тихо сказал Гнарл.

Рейна покачала головой.

— Это не потому, что она Свободная, — сказала она. — Кай тоже Свободный, и я тоже. Но мы черпаем силу из природы — из земли, из ветра, из растений. Это как дышать: ты не забираешь воздух, ты просто используешь то, что есть. А её магия... — Рейна запнулась, подбирая слова. — Её магия — это не дыхание. Это глоток. Она берёт из живого напрямую. Не из природы вообще — а из конкретного существа. Из травы под ногами. Из дерева. Из врага. Из друга.

Гнарл посмотрел на Лираэль. Она сидела, привалившись к стене, и её глаза были закрыты. Белые перья, обычно яркие и гладкие, потускнели и казались пыльными. Она дышала медленно, размеренно — так дышат те, кто пытается сберечь каждую каплю силы.

— Ты могла бы взять у меня, — сказал он тихо. — Я Связанный, по крайней мере был. Во мне ещё есть магия Горы. Я бы отдал, и не только её но и свою энергию. Сколько нужно.

Лираэль открыла глаза. Фиолетовые. Уставшие, но живые. Она покачала головой. Движение было слабым, но решительным.

Нет. Ты уже отдавал. Ты ранен.

— Это царапина. — Гнарл выставил вперёд руку. Короткие пальцы, мозоли от инструментов, шрам на большом пальце — след от сорвавшейся отвёртки. — Бери. У меня много сил. Я дварф. Мы выносливые. Нас в кузнице с детства закаляют. Я однажды проработал трое суток без сна и даже не зевнул. Ну, почти.

Я могу взять из растений.

— Здесь есть растения? — Таэлион обвёл взглядом подвал. — Я вижу только плесень. И паутину. Пауки считаются?

Рейна порылась в саквояже и достала пучок сушёных трав — мяту, шалфей, розмарин. Стебли были ломкими, листья — блёклыми, но аромат всё ещё держался, наполняя воздух чем-то далёким и летним. Она протянула их Лираэль. Совлинг взяла пучок когтистыми пальцами и закрыла глаза. Травы дрогнули, побледнели, потом посерели и рассыпались в пыль, которая медленно стекла между её пальцев на каменный пол. Лираэль вздохнула — дрожь стала меньше, но не прошла.

— Этого мало, — сказала Рейна. — Растения отдают силу неохотно. Чтобы восстановиться после такой ночи, ей нужна целая охапка травы. Или дерево. Или...

— Или я, — перебил Гнарл.

Он подошёл и сел рядом с ней прямо на пол. Солома хрустнула под его весом. Их глаза встретились — его, тускло-оранжевые, горящие в темноте, как угли в прогоревшем горне, и её, огромные, фиолетовые, занимавшие почти треть лица. Он протянул ей руку ладонью вверх.

— Бери. Я настаиваю. Ты спасла меня дважды. Я у тебя в долгу. Не спорь. Я дварф. Мы, дварфы, вообще очень упрямые. Ты не представляешь, насколько.

Лираэль колебалась. Её взгляд метался между его лицом и его протянутой рукой. В тишине подвала было слышно только дыхание — её, частое и поверхностное, и его, спокойное, размеренное. Потом она медленно, очень медленно прикоснулась к его запястью. Её когтистые пальцы были холодными.

Гнарл почувствовал, как что-то потянулось из него. Это не было больно. Скорее — как если бы он вдруг пробежал милю без остановки. Или отработал смену в кузнице. Мышцы налились приятной, тёплой усталостью. Веки отяжелели. Дрожь Лираэль утихала. Перья разглаживались. Её дыхание становилось ровнее. И одновременно он чувствовал, как его собственное тело становится тяжелее, медленнее, теплее.

А потом она отдёрнула руку. Резко. Как будто обожглась.

— Что? — Гнарл моргнул. — Уже всё? Я в порядке. Я даже не устал. Ну, немного устал. Но я мог бы...

Нет. Мысль была твёрдой, как сталь. Хватит. —Я взяла половину. Этого достаточно.

— Половину? — возмутился он. — Да я только разогрелся! Я мог бы отдать ещё столько же! Я дварф, в конце концов, у меня...

Нет. Ты нужен мне живым. Я не возьму больше.

Гнарл открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. «Ты нужен мне живым». Она сказала это не как командир — как кто-то, кому не всё равно. Он не знал, что ответить. Поэтому просто кивнул и остался сидеть рядом.

Лираэль закрыла глаза. Её дыхание стало глубоким и ровным. Перья на груди чуть заметно колыхались в такт. Рейна, наблюдавшая за ней, нахмурилась — потом её брови поползли вверх.

— Она спит, — сказала Рейна. — Я думала, совлинги не спят.

— Спят, — отозвался Таэлион. Он отложил зеркало и теперь смотрел на Лираэль с неожиданной серьёзностью. — Просто редко. Им не нужно столько сна, сколько нам. Если она заснула, значит, либо она истощена до предела, либо...

— Либо что? — спросил Гнарл.

— Либо она чувствует себя в безопасности.

Гнарл посмотрел на спящую сову. Её голова чуть склонилась набок — по-совиному, под неестественным углом, который у людей вызвал бы перелом шеи. Клюв был приоткрыт. Когтистые пальцы расслаблены. Она выглядела уязвимой. Впервые с тех пор, как он её встретил, она не была настороже. Не была готова к бою. Просто спала.

Он осторожно, стараясь не шуметь, снял с себя плащ и накрыл её плечи. Грубая шерстяная ткань легла поверх белых перьев. Лираэль не проснулась. Только перья чуть дрогнули — и замерли снова.

— Ну вот, — прошептал Гнарл. — Теперь ты похожа на обычную сову. Только большую. И фиолетовую. И смертоносную.

Он зевнул. Половина его энергии ушла на подпитку — и теперь его собственное тело требовало отдыха. Он свернулся калачиком на куче соломы рядом с ней и закрыл глаза. Через минуту он уже спал, и его дыхание смешалось с её — два ритма, медленный и быстрый, сплетающиеся в один.

Таэлион посмотрел на них — дварфа и совлинга, спящих рядом, — и покачал головой.

— Значит, Паутина — это как клуб привилегированных магов? — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я тоже когда-то был подключён. У меня была нить - к Древу-Предку, к Лесу. Я пил из этого “колодца”. А потом разорвал Узы — и “колодец” закрылся. Теперь я пью из фляги.

Он поднял свою флягу с Полынью Забвения, будто произнося тост, и сделал глоток.

— Поэтому твои глаза потускнели, — сказала Рейна. Это был не вопрос.

— Поэтому всё потускнело, — ответил Таэлион. — Голос. Глаза. Волосы. Жизнь. Паутина не прощает тех, кто рвёт нити. Она как ревнивая любовница: если ушёл — не возвращайся.

Кай, стоявший у двери, впервые за весь разговор подал голос:

— А Свободные? Те, кто родился без Уз?

— Мы никогда не были подключены, — сказала Рейна. — У нас нет нитей, которые можно порвать. Мы свободны — но за это платим. Наша магия слабее. Мы не можем пить из колодца. Мы собираем капли.

— Но вы можете идти куда угодно, — сказал сказал сквозь сон Гнарл, переворачиваясь на другой бок. — Дварф не может уйти далеко от своей Горы. Эльф — от Леса. Имперец - от своих клятв. А вы… — Он зевнул. - Вы можете быть где захотите.

— Поэтому нас и ненавидят, — тихо сказала Рейна. — За то, что мы можем уйти. За то, что мы не привязаны. За то, что мы — живое напоминание: Паутина не всемогуща.

В подвале повисла тишина. Каждый думал о своём. О нитях, которые держат. О колодцах, которые закрылись. О свободе, которая оказалась не такой, как они себе представляли.

Рейна вернулась к своим травам, Кай сидел у двери. Он не спал — он вообще почти не спал. Лук лежал на коленях, пальцы машинально перебирали тетиву. Его взгляд был устремлён на Лираэль.

Таэлион проследил за его взглядом и усмехнулся.

— Она хороша в бою, — сказал он. —Я видел, как она двигалась в таверне. Два удара - и стражники замерли, как вкопанные. Теневой Шаг — и она уже за спиной. Никогда не видел ничего подобного.

— Она — Белая Тень, — ответил Кай. — Лучшая в Нексусе.

— Лучшая? м Таэлион поднял бровь. — А ты разбираешься в наёмниках?

— Я разбираюсь в убийцах.

— Мрачно. Но впечатляет. — Таэлион взял флягу, покрутил в руках и снова убрал. — Знаешь, лучник, я повидал много воинов. Орков, людей, дварфов, даже пару драконорождённых. Но ни один из них не двигался так, как она. Это не тренировка. Это... что-то другое. — Он глотнул из фляги. — Если хочешь её получить, научись быть рядом без ожиданий.

Кай не ответил. Он смотрел на Лираэль — на плащ Гнарла на её плечах, на дварфа, который спал рядом. «Научись быть рядом без ожиданий», — сказал Таэлион. Кай не знал, сможет ли. Но он знал, что хочет попробовать.

Ночью, когда все уснули, Таэлион сидел в углу подвала и смотрел на флягу.

Полынь Забвения. Горькая, почти ядовитая настойка, которая притупляла эльфийскую чувствительность. Он пил её каждый вечер — чтобы забыть Песнь, которую потерял. Чтобы забыть брата, который смотрел на него с гордостью. Чтобы забыть воробья, который пел что хотел. Он снова открутил крышку. Поднёс к губам. И остановился.

Что-то изменилось. Что-то в этом подвале, в этих людях, в этой белой сове с фиолетовыми глазами. Она смотрела на него — и не осуждала. Дварф предлагал ему рубашку. Целительница перевязала его царапину, ничего не спрашивая. Лучник молчал, но его молчание было не враждебным — просто молчанием. Они были изгоями. Как он. Они были сломаны. Как он. Но они всё ещё не сдавались.

Он завинтил крышку.

— Не сейчас, голова болит, — прошептал он. — Может быть, завтра.

И убрал флягу в карман.

Утро пришло серым и влажным. Свет сочился через окошко под потолком — жидкий, молочный, какой бывает только в Нексусе, где солнце вечно борется с туманом и проигрывает. В подвале было тихо, только Гнарл что-то бормотал во сне про какую-то шестерёнку. Рейна уже не спала — она сидела у лампы и перетирала в ступке сушёные ягоды рябины. Мерный скрип пестика был единственным звуком, кроме дыхания спящих.

Лираэль выглядела значительно лучше, чем ночью. Она стояла у стены сложив крылья. Плащ, которым Гнарл укрыл её, был аккуратно сложен рядом с его лежанкой.

Гнарл проснулся, увидел сложенный плащ, и его лицо на секунду осветилось тёплой, глуповатой улыбкой. Он хотел что-то сказать, но Лираэль едва заметно качнула головой.

Не сейчас. Не при всех. — Он кивнул и промолчал.

Кай сидел у двери. Он видел этот обмен. Таэлион проснулся последним. Он сел, потирая шею, и скривился — солома набилась в волосы, плащ промок от сырости, а левый бок затек так, будто на нём спал медведь.

— Боги, — простонал он. — Почему в этом городе нет приличных постелей? Почему я сплю на соломе, как крестьянин? Я эльф. Я должен спать на шёлке. В крайнем случае - на бархате.

— Ты явился к нам пьяным и в одной рубашке и в рваных штанах на заднице, — заметила Рейна, не отрываясь от ступки. — Солома — это повышение.